ГЛАВА ПЕРВАЯ. Жизнь Веры Павловны в родительском семействе

Воспитание Веры Павловны было очень обыкновенное. Жизнь ее дознакомства с медицинским студентом Лопуховым {4} представляла кое-чтозамечательное, но не особенное. А в поступках ее уже и тогда было кое-чтоособенное. Вера Павловна выросла в многоэтажном доме на Гороховой, между Садовой иСеменовским мостом. Теперь этот дом отмечен каким ему следует нумером, а в1852 году, когда еще не было таких нумеров {5}, на нем была надпись: "домдействительного статского советника Ивана Захаровича Сторешникова". Такговорила надпись; но Иван Захарыч Сторешников умер еще в 1837 году, и с тойпоры хозяин дома был сын его, Михаил Иванович, -так говорили документы. Ножильцы дома знали, что Михаил Иванович - хозяйкин сын, а хозяйка дома - АннаПетровна. Дом и тогда был, как теперь, большой, с двумя воротами и четырьмяподъездами по улице, с тремя дворами в глубину. На самой парадной из лестницна улицу, в бель-этаже, жила в 1852 году, как и теперь живет, хозяйка ссыном. Анна Петровна и теперь осталась, как тогда была, дама видная. МихаилИванович теперь видный офицер и тогда был видный и красивый офицер. Кто теперь живет на самой грязной из бесчисленных черных лестницпервого двора, в 4-м этаже, в квартире направо, я не знаю; а в 1852 году жилтут управляющий домом, Павел Константиныч Розальский, плотный, тоже видныймужчина, с женою Марьею Алексевною, худощавою, крепкою, высокого ростадамою, с дочерью, взрослою девицею - она-то и есть Вера Павловна - и9-летним сыном Федею. Павел Константиныч, кроме того, что управлял домом, служил помощникомстолоначальника в каком-то департаменте. По должности он не имел доходов; подому - имел, но умеренные: другой получал бы гораздо больше, а ПавелКонстантиныч, как сам говорил, знал совесть; зато хозяйка была оченьдовольна им, и в четырнадцать лет управления он скопил тысяч до десятикапитала. Но из хозяйкина кармана было тут тысячи три, не больше; остальныенаросли к ним от оборотов не в ущерб хозяйке: Павел Константиныч давалденьги под ручной залог. У Марьи Алексевны тоже был капиталец - тысяч пять, как она говорилакумушкам, - на самом деле побольше. Основание капиталу было положено лет 15тому назад продажею енотовой шубы, платьишка и мебелишки, доставшихся МарьеАлексевне после брата-чиновника. Выручив рублей полтораста, она тоже пустилаих в оборот под залоги, действовала гораздо рискованнее мужа, и несколькораз попадалась на удочку: какой-то плут взял у нее 5 руб. под залогпаспорта, - паспорт вышел краденый, и Марье Алексевне пришлось приложить ещерублей 15, чтобы выпутаться из дела; другой мошенник заложил за 20 рублейзолотые часы, - часы оказались снятыми с убитого, и Марье Алексевне пришлосьпоплатиться порядком, чтобы выпутаться из дела. Но если она терпела потери,которых избегал муж, разборчивый в приеме залогов, зато и прибыль у нее шлабыстрее. Подыскивались и особенные случаи получать деньги. Однажды, - ВераПавловна была еще тогда маленькая; при взрослой дочери Марья Алексевна нестала бы делать этого, а тогда почему было не сделать? ребенок ведь непонимает! и точно, сама Верочка не поняла бы, да, спасибо, кухаркарастолковала очень вразумительно; да и кухарка не стала бы толковать, потомучто дитяти этого знать не следует, но так уже случилось, что душа нестерпела после одной из сильных потасовок от Марьи Алексевны за гульбу слюбовником (впрочем, глаз у Матрены был всегда подбитый, не от МарьиАлексевны, а от любовника, - а это и хорошо, потому что кухарка с подбитымглазом дешевле!). Так вот, однажды приехала к Марье Алексевне невиданнаязнакомая дама, нарядная, пышная, красивая, приехала и осталась погостить.Неделю гостила смирно, только все ездил к ней какой-то статский, тожекрасивый, и дарил Верочке конфеты, и надарил ей хороших кукол, и подарил двекнижки, обе с картинками; в одной книжке были хорошие картинки - звери,города; а другую книжку Марья Алексевна отняла у Верочки, как уехал гость,так что только раз она и видела эти картинки, при нем: он сам показывал. Такс неделю гостила знакомая, и все было тихо в доме: Марья Алексевна всюнеделю не подходила к шкапчику (где стоял графин с водкой), ключ от которогоникому не давала, и не била Матрену, и не била Верочку, и не ругаласьгромко. Потом одну ночь Верочку беспрестанно будили страшные вскрикиваньягостьи, и ходьба и суетня в доме. Утром Марья Алексевна подошла к шкапчику идольше обыкновенного стояла у него, и все говорила: "слава богу, счастливобыло, слава богу!", даже подозвала к шкапчику Матрену и сказала: "наздоровье, Матренушка, ведь и ты много потрудилась", и после не то чтобыдраться да ругаться, как бывало в другие времена после шкапчика, а легласпать, поцеловавши Верочку. Потом опять неделю было смирно в доме, и гостьяне кричала, а только не выходила из комнаты и потом уехала. А через два дняпосле того, как она уехала, приходил статский, только уже другой статский, иприводил с собою полицию, и много ругал Марью Алексевну; но Марья Алексевнасама ни в одном слове не уступала ему и все твердила: "я никаких ваших деловне знаю. Справьтесь по домовым книгам, кто у меня гостил! псковская купчихаСавастьянова, моя знакомая, вот вам и весь сказ!" Наконец, поругавшись,поругавшись, статский ушел и больше не показывался. Это видела Верочка,когда ей было восемь лет, а когда ей было девять лет, Матрена ейрастолковала, какой это был случай. Впрочем, такой случай только один и был;а другие бывали разные, но не так много. Когда Верочке было десять лет, девочка, шедшая с матерью на Толкучийрынок, получила при повороте из Гороховой в Садовую неожиданныйподзатыльник, с замечанием: "глазеешь на церковь, дура, а лба-то что неперекрестишь? Чать, видишь, все добрые люди крестятся!" Когда Верочке было двенадцать лет, она стала ходить в пансион, а к нейстал ходить фортепьянный учитель, - пьяный, но очень добрый немец и оченьхороший учитель, но, по своему пьянству, очень дешевый. Когда ей был четырнадцатый год, она обшивала всю семью, впрочем, ведь исемья-то была невелика. Когда Верочке подошел шестнадцатый год, мать стала кричать на нее так:"отмывай рожу-то, что она у тебя, как у цыганки! Да не отмоешь, такая чучелауродилась, не знаю в кого". Много доставалось Верочке за смуглый цвет лица,и она привыкла считать себя дурнушкой. Прежде мать водила ее чуть ли не влохмотьях, а теперь стала наряжать. А Верочка, наряженная, идет с матерью вцерковь да думает: "к другой шли бы эти наряды, а на меня что ни надень, всецыганка - чучело, как в ситцевом платье, так и в шелковом. А хорошо бытьхорошенькою. Как бы мне хотелось быть хорошенькою!" Когда Верочке исполнилось шестнадцать лет, она перестала учиться уфортепьянного учителя и в пансионе, а сама стала давать уроки в том жепансионе; потом мать нашла ей и другие уроки. Через полгода мать перестала называть Верочку цыганкою и чучелою, астала наряжать лучше прежнего, а Матрена, - это была уже третья Матрена,после той: у той был всегда подбит левый глаз, а у этой разбита левая скула,но не всегда, - сказала Верочке, что собирается сватать ее начальник ПавлаКонстантиныча, и какой-то важный начальник, с орденом на шее {6}.Действительно, мелкие чиновники в департаменте говорили, что начальникотделения, у которого служит Павел Константиныч, стал благосклонен к нему, аначальник отделения между своими ровными стал выражать такое мнение, что емунужно жену хоть бесприданницу, но красавицу, и еще такое мнение, что ПавелКонстантиныч хороший чиновник. Чем бы это кончилось, неизвестно: но начальник отделения собиралсядолго, благоразумно, а тут подвернулся другой случай. Хозяйкин сын зашел к управляющему сказать, что матушка просит ПавлаКонстантиныча взять образцы разных обоев, потому что матушка хочет зановоотделывать квартиру, в которой живет. А прежде подобные приказанияотдавались через дворецкого. Конечно, дело понятное и не для таких бывалыхлюдей, как Марья Алексевна с мужем. Хозяйкин сын, зашедши, просидел большеполчаса и удостоил выкушать чаю (цветочного) {7}. Марья Алексевна на другойже день подарила дочери фермуар {8}, оставшийся невыкупленным в закладе, изаказала дочери два новых платья, очень хороших - одна материя стоила: наодно платье 40 руб., на другое 52 руб., а с оборками да лентами, да фасономоба платья обошлись 174 руб.; по крайней мере так сказала Марья Алексевнамужу, а Верочка знала, что всех денег вышло на них меньше 100 руб., - ведьпокупки тоже делались при ней, - но ведь и на 100 руб. можно сделать дваочень хорошие платья. Верочка радовалась платьям, радовалась фермуару, нобольше всего радовалась тому, что мать, наконец, согласилась покупатьботинки ей у Королева {9}: ведь на Толкучем рынке ботинки такие безобразные,а королевские так удивительно сидят на ноге. Платья не пропали даром: хозяйкин сын повадился ходить к управляющемуи, разумеется, больше говорил с дочерью, чем с управляющим и управляющихой,которые тоже, разумеется, носили его на руках. Ну, и мать делала наставлениядочери, все как следует, - этого нечего и описывать, дело известное. Однажды, после обеда, мать сказала: - Верочка, одевайся, да получше. Я тебе приготовила суприз {10} -поедем в оперу, я во втором ярусе взяла билет, где все генеральши бывают.Все для тебя, дурочка. Последних денег не жалею. У отца-то, от расходов натебя, уж все животы подвело. В один пансион мадаме сколько переплатили, афортопьянщику-то сколько! Ты этого ничего не чувствуешь, неблагодарная, нет,видно, души-то в тебе, бесчувственная ты этакая! Только и сказала Марья Алексевна, больше не бранила дочь, а это какаяже брань? Марья Алексевна только вот уж так и говорила с Верочкою, абраниться на нее давно перестала, и бить ни разу не била с той поры, какпрошел слух про начальника отделения. Поехали в оперу. После первого акта вошел в ложу хозяйкин сын, и с нимдвое приятелей, - один статский, сухощавый и очень изящный, другой военный,полный и попроще. Сели и уселись, и много шептались между собою, все большехозяйкин сын со статским, а военный говорил мало. Марья Алексевнавслушивалась, разбирала почти каждое слово, да мало могла понять, потому чтоони говорили все по-французски. Слов пяток из их разговора она знала: belle,charmante, amour, bonheur {красивая, прелестная, любовь, счастье (франц.), -Ред.} - да что толку в этих словах? Belle, charmante - Марья Алексевна и такуже давно слышит, что ее цыганка belle и charmante; amour - Марья Алексевнаи сама видит, что он по уши врюхался в amour; а коли amour, то уж,разумеется, и bonheur, - что толку от этих слов? Но только что же,сватать-то скоро ли будет? - Верочка, ты неблагодарная, как есть неблагодарная, - шепчет МарьяАлексевна дочери: - что рыло-то воротишь от них? Обидели они тебя, чтовошли? Честь тебе, дуре, делают. А свадьба-то по-французски - марьяж, чтоли, Верочка? А как жених с невестою, а венчаться как по-французски? Верочка сказала. - Нет, таких слов что-то не слышно... Вера, да ты мне, видно, слова-тоне так сказала? Смотри у меня! - Нет, так: только этих слов вы от них не услышите. Поедемте, я не могуоставаться здесь дольше. - Что? что ты сказала, мерзавка? - глаза у Марьи Алексевны налилиськровью. - Пойдемте. Делайте потом со мною, что хотите, а я не останусь. Я вамскажу после, почему. - Маменька, - это уж было сказано вслух: - у меня оченьразболелась голова: Я не могу сидеть здесь. Прошу вас! Верочка встала. Кавалеры засуетились. - Это пройдет, Верочка, - строго, но чинно сказала Марья Алексевна; -походи по коридору с Михайлом Иванычем, и пройдет голова. - Нет, не пройдет: я чувствую себя очень дурно. Скорее, маменька. Кавалеры отворили дверь, хотели вести Верочку под руки, - отказалась,мерзкая девчонка! Сами подали салопы, сами пошли сажать в карету. МарьяАлексевна гордо посматривала на лакеев: "Глядите, хамы, каковы кавалеры, - авот этот моим зятем будет! Сама таких хамов заведу. А ты у меня ломайся,ломайся, мерзавка - я те поломаю!" - Но стой, стой, - что-то говорит зятекее скверной девчонке, сажая мерзкую гордячку в карету? Sante - это, кажется,здоровье, savoir - узнаю, visite и по-нашему то же, permettez - прошупозволения. Не уменьшилась злоба Марьи Алексевны от этих слов, но надопринять их в соображение. Карета двинулась. - Что он тебе сказал, когда сажал? - Он сказал, что завтра поутру зайдет узнать о моем здоровье. - Не врешь, что завтра? Верочка молчала. - Счастлив твой бог! - однако не утерпела Марья Алексевна, рванула дочьза волосы, - только раз, и то слегка. - Ну, пальцем не трону, только завтрачтоб была весела! Ночь спи, дура! Не вздумай плакать. Смотри, если увижузавтра, что бледна или глаза заплаканы! Спущала до сих пор... не спущу. Непожалею смазливой-то рожи, уж заодно пропадать будет, так хоть дам себязнать. - Я уж давно перестала плакать, вы знаете. - То-то же, да будь с ним поразговорчивее. - Да, я завтра буду с ним говорить. - То-то, пора за ум взяться. Побойся бога да пожалей мать, страмница! Прошло минут десять. - Верочка, ты на меня не сердись. Я из любви к тебе бранюсь, тебе жедобра хочу. Ты не знаешь, каковы дети милы матерям. Девять месяцев тебя вутробе носила! Верочка, отблагодари, будь послушна, сама увидишь, что ктвоей пользе. Веди себя, как я учу, - завтра же предложенье сделает! - Маменька, вы ошибаетесь. Он вовсе не думает делать предложения.Маменька! чтО они говорили! - Знаю: коли не о свадьбе, так известно о чем. Да не на таковскихнапал. Мы его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу, за вискивокруг налоя обведу, да еще рад будет. Ну, да нечего с тобой много говорить,и так лишнее наговорила: девушкам не следует этого знать, это материно дело.А девушка должна слушаться, она еще ничего не понимает. Так будешь с нимговорить, как я тебе велю? - Да, буду с ним говорить. - А вы, Павел Константиныч, что сидите, как пень? Скажите и вы от себя,что и вы как отец ей приказываете слушаться матери, что мать не станет учитьее дурному. - Марья Алексевна, ты умная женщина, только дело-то опасное: не слишкомли круто хочешь вести! - Дурак! вот брякнул, - при Верочке-то! Не рада, что и расшевелила!правду пословица говорит: не тронь дерма, не воняет! Эко бухнул! Ты нерассуждай, а скажи: должна дочь слушаться матери? - Конечно, должна; что говорить, Марья Алексевна! - Ну, так и приказывай как отец. - Верочка, слушайся во всем матери. Твоя мать умная женщина, опытнаяженщина. Она не станет тебя учить дурному. Я тебе как отец приказываю. Карета остановилась у ворот. - Довольно, маменька. Я вам сказала, что буду говорить с ним. Я оченьустала. Мне надобно отдохнуть. - Ложись, спи. Не потревожу. Это нужно к завтрему. Хорошенько выспись. Действительно, все время, как они всходили по лестнице, Марья Алексевнамолчала, - а чего ей это стоило! и опять, чего ей стоило, когда Верочкапошла прямо в свою комнату, сказавши, что не хочет пить чаю, чего стоилоМарье Алексевне ласковым голосом сказать: - Верочка, подойди ко мне. - Дочь подошла. - Хочу тебя благословить насон грядущий, Верочка. Нагни головку! - Дочь нагнулась. - Бог тебяблагословит, Верочка, как я тебя благословляю. Она три раза благословила дочь и подала ей поцеловать свою руку. - Нет, маменька. Я уж давно сказала вам, что не буду целовать вашейруки. А теперь отпустите меня. Я, в самом деле, чувствую себя дурно. Ах, как было опять вспыхнули глаза Марьи Алексевны. Но пересилила себяи кротко сказала: - Ступай, отдохни. Едва Верочка разделась и убрала платье, - впрочем, на это ушло многовремени, потому что она все задумывалась: сняла браслет и долго сидела с нимв руке, вынула серьгу - и опять забылась, и много времени прошло, пока онавспомнила, что ведь она страшно устала, что ведь она даже не могла стоятьперед зеркалом, а опустилась в изнеможении на стул, как добрела до своейкомнаты, что надобно же поскорее раздеться и лечь, - едва Верочка легла впостель, в комнату вошла Марья Алексевна с подносом, на котором была большаяотцовская чашка и лежала целая груда сухарей. - Кушай, Верочка! Вот, кушай на здоровье! Сама тебе принесла: видишь,мать помнит о тебе! Сижу, да и думаю: как же это Верочка легла спать безчаю? сама пью, а сама все думаю. Вот и принесла. Кушай, моя дочка милая! Странен показался Верочке голос матери: он в самом деле был мягок идобр, - этого никогда не бывало. Она с недоумением посмотрела на мать. ЩекиМарьи Алексевны пылали, и глаза несколько блуждали. - Кушай, я посижу, посмотрю на тебя. Выкушаешь, принесу другую чашку. Чай, наполовину налитый густыми, вкусными сливками, разбудил аппетит.Верочка приподнялась на локоть и стала пить. -"Как вкусен чай, когда онсвежий, густой и когда в нем много сахару и сливок! Чрезвычайно вкусен!Вовсе не похож на тот спитой, с одним кусочком сахару, который дажепротивен. Когда у меня будут свои деньги, я всегда буду пить такой чай, какэтот". - Благодарю вас, маменька. - Не спи, принесу другую. - Она вернулась с другою чашкою такого жепрекрасного чаю. - Кушай, а я опять посижу. С минуту она молчала, потом вдруг заговорила как-то особенно, то самоюбыстрою скороговоркою, то растягивая слова. - Вот, Верочка, ты меня поблагодарила. Давно я не слышала от тебяблагодарности. Ты думаешь, я злая. Да, я злая, только нельзя не быть злой! Аслаба я стала, Верочка! от трех пуншей ослабела, а какие еще мои лета! Да иты меня расстроила, Верочка, - очень огорчила! Я и ослабела. А тяжелая мояжизнь, Верочка. Я не хочу, что6ы ты так жила. Богато живи. Я сколько мученьяприняла, Верочка, и-и-и, и-и-и, сколько! Ты не помнишь, как мы с твоим отцомжили, когда он еще не был управляющим! Бедно, и-и-и, как бедно жили,- а ятогда была честная, Верочка! Теперь я не честная, - нет, не возьму греха надушу, не солгу перед тобою, не скажу, что я теперь честная! Где уж, - товремя давно прошло. Ты, Верочка, ученая, а я неученая, да я знаю все, что увас в книгах написано; там и то написано, что не надо так делать, как сомною сделали. "Ты, говорят, нечестная!" Вот и отец твой, - тебе-то он отец,это Наденьке не он был отец, - голый дурак, а тоже колет мне глаза,надругается! Ну, меня и взяла злость: а когда, говорю, по-вашему я нечестная, так я и буду такая! Наденька родилась. Ну, так что ж, что родилась?Меня этому кто научил? Кто должность-то получил? Тут моего греха меньшебыло, чем его. А они у меня ее отняли, в воспитательный дом отдали, - иузнать-то было нельзя, где она - так и не видала ее и не знаю, жива лиона... чать, уж где быть в живых! Ну, в теперешнюю пору мне бы мало горя, атогда не так легко было, - меня пуще злость взяла! Ну, стала злая. Тогда ипошло все хорошо. Твоему отцу, дураку, должность доставил кто? - ядоставила. А в управляющие кто его произвел? - я произвела. Вот и стали житьхорошо. А почему? - потому, что я стала нечестная да злая. Это, я знаю, увас в книгах писано, Верочка, что только нечестным да злым и хорошо жить насвете. А это правда, Верочка! Вот теперь и у отца твоего деньги есть, - япредоставила; и у меня есть, может и побольше, чем у него, - все самадостала, на старость кусок хлеба приготовила. И отец твой, дурак, меняуважать стал, по струнке стал у меня ходить, я его вышколила! А то гналменя, надругался надо мною. А за что? Тогда было не за что, - а за то,Верочка, что не была злая. А у вас в книгах, Верочка, написано, что негодится так жить, - а ты думаешь, я этого не знаю? Да в книгах-то у васнаписано, что коли не так жить, так надо все по-новому завести, а понынешнему заведенью нельзя так жить, как они велят, - так что ж они поновому-то порядку не заводят? Эх, Верочка, ты думаешь, я не знаю, какие увас в книгах новые порядки расписаны? - знаю: хорошие. Только мы с тобой доних не доживем, больно глуп народ - где с таким народом хорошие-то порядкизавести! Так станем жить по старым. И ты по ним живи. А старый порядоккакой? У вас в книгах написано: старый порядок тот, что6ы обирать даобманывать. А это правда, Верочка. Значит, когда нового-то порядку нет, постарому и живи: обирай да обманывай; по любви те6е говор - хрр... Марья Алексевна захрапела и повалилась.

II

Марья Алексевна знала, что говорилось в театре, но еще не знала, чтовыходило из этого разговора. В то время как она, расстроенная огорчением от дочери и в расстройственалившая много рому в свой пунш, уже давно храпела, Михаил ИванычСторешников ужинал в каком-то моднейшем ресторане с другими кавалерами,приходившими в ложу. В компании было еще четвертое лицо, - француженка,приехавшая с офицером. Ужин приближался к концу - Мсье СторешнИк! - Сторешников возликовал: француженка обращалась кнему в третий раз во время ужина: - мсье СторешнИк! вы позвольте мне такназывать вас, это приятнее звучит и легче выговаривается, - я не думала, чтоя буду одна дама в вашем обществе; я надеялась увидеть здесь Адель, - этобыло бы приятно, я ее так редко ежу. - Адель поссорилась со мною, к несчастью. Офицер хотел сказать что-то, но промолчал. - Не верьте ему, m-lle Жюли, - сказал статский, - он боится открыть вамистину, думает, что вы рассердитесь, когда узнаете, что он бросилфранцуженку для русской. - Я не знаю, зачем и мы-то сюда поехали! - сказал офицер. - Нет, Серж, отчего же, когда Жан просил! и мне было очень приятнопознакомиться с мсье Сторешником. Но, мсье СторешнИк, фи, какой у вас дурнойвкус! Я бы ничего не имела возразить, если бы вы покинули Адель для этойгрузинки, в ложе которой были с ними обоими; но променять француженку нарусскую... воображаю! бесцветные глаза, бесцветные жиденькие волосы,бессмысленное, бесцветное лицо... виновата, не бесцветное, а, как выговорите, кровь со сливками, то есть кушанье, которое могут брать в роттолько ваши эскимосы! Жан, подайте пепельницу грешнику против граций, пустьон посыплет пеплом свою преступную голову! - Ты наговорила столько вздора, Жюли, что не ему, а тебе надобнопосыпать пеплом голову, - сказал офицер: - ведь та, которую ты назвалагрузинкою,- это она и есть русская-то. - Ты смеешься надо мною? - Чистейшая русская,- сказал офицер. - Невозможно! - Ты напрасно думаешь, милая Жюли, что в нашей нации один тип красоты,как в вашей. Да и у вас много блондинок. А мы, Жюли, смесь племен, отбеловолосых, как финны ("Да, да, финны", заметила для себя француженка), дочерных, гораздо чернее итальянцев, - это татары, монголы ("Да, монголы,знаю", заметила для себя француженка), - они все дали много своей крови внашу! У нас блондинки, которых ты ненавидишь, только один из местных типов,- самый распространенный, но не господствующий. - Это удивительно! но она великолепна! Почему она не поступит на сцену?Впрочем, господа, я говорю только о том, что я видела. Остается вопрос,очень важный: ее нога? Ваш великий поэт Карасен, говорили мне, сказал, что вцелой России нет пяти пар маленьких и стройных ног. {11} - Жюли, это сказал не Карасен, - и лучше зови его: Карамзин, - Карамзинбыл историк, да и то не русский, а татарский {12}, - вот тебе новоедоказательство разнообразия наших типов. О ножках сказал Пушкин, - его стихибыли хороши для своего времени, но теперь потеряли большую часть своей цены.Кстати, эскимосы живут в Америке, а наши дикари, которые пьют оленью кровь,называются самоеды {13}. - Благодарю, Серж. Карамзин - историк; Пушкин - знаю; эскимосы вАмерике; русские - самоеды; да, самоеды, - но это звучит очень милоса-мо-е-ды! Теперь буду помнить. Я, господа, велю Сержу все это говоритьмне, когда мы одни, или не в нашем обществе. Это очень полезно дляразговора. Притом науки - моя страсть; я родилась быть m-me Сталь {14},господа. Но это посторонний эпизод. Возвращаемся к вопросу: ее нога? - Если вы позволите мне завтра явиться к вам, m-lle Жюли, я буду иметьчесть привезти к вам ее башмак. - Привозите, я примерю. Это затрогивает мое любопытство. Сторешников был в восторге: как же? - он едва цеплялся за хвост Жана,Жан едва цеплялся за хвост Сержа, Жюли - одна из первых француженок междуфранцуженками общества Сержа, - честь, великая честь! - Нога удовлетворительна, - подтвердил Жан: - но я как человекположительный интересуюсь более существенным. Я рассматривал ее бюст. - Бюст очень хорош, - сказал Сторешников, ободрявшийся выгоднымиотзывами о предмете его вкуса, и уже замысливший, что может говоритькомплименты Жюли, чего до сих пор не смел: - ее бюст очарователен, хотя,конечно, хвалить бюст другой женщины здесь - святотатство. - Ха, ха, ха! Этот господин хочет сказать комплимент моему бюсту! Я неипокритка {15}и не обманщица, мсье СторешнИк: я не хвалюсь и не терплю,чтобы другие хвалили меня за то, что у меня плохо. Слава богу, у меня ещедовольно осталось, чем я могу хвалиться по правде. Но мой бюст - ха, ха, ха!Жан, вы видели мой бюст - скажите ему! Вы молчите, Жан? Вашу руку, мсьеСторешнИк, - она схватила его за руку, - чувствуете, что это не тело?Попробуйте еще здесь, - и здесь, - теперь знаете? Я ношу накладной бюст, какношу платье, юбку, рубашку не потому, чтоб это мне нравилось, - по-моему,было бы лучше без этих ипокритств, - а потому, что это так принято вобществе. Но женщина, которая столько жила, как я, - и как жила, мсьеСторешнИк! я теперь святая, схимница перед тем, что была, - такая женщина неможет сохранить бюста! - И вдруг она заплакала: - мой бюст! мой бюст! моячистота! о, боже, затем ли я родилась? - Вы лжете, господа, - закричала она, вскочила и ударила кулаком постолу: - вы клевещете! Вы низкие люди! она не любовница его! он хочет купитьее! Я видела, как она отворачивалась от него, горела негодованьем иненавистью. Это гнусно! - Да, - сказал статский, лениво потягиваясь: - ты прихвастнул,Сторешников; у вас дело еще не кончено, а ты уж наговорил, что живешь с нею,даже разошелся с Аделью для лучшего заверения нас. Да, ты описывал нам оченьхорошо, но описывал то, чего еще не видал; впрочем, это ничего; не за неделюдо нынешнего дня, так через неделю после нынешнего дня, - это все равно. Иты не разочаруешься в описаниях, которые делал по воображению; найдешь дажелучше, чем думаешь. Я рассматривал: останешься доволен. Сторешников был вне себя от ярости: - Нет, m-llе Жюли, вы обманулись, смею вас уверить, в вашем заключении;простите, что осмеливаюсь противоречить вам, но она - моя любовница. Этобыла обыкновенная любовная ссора от ревности; она видела, что я первый актсидел в ложе m-lle Матильды, - только и всего! - Врешь, мой милый, врешь, - сказал Жан и зевнул. - А не вру, не вру. - Докажи. Я человек положительный и без доказательств не верю. - Какие же доказательства я могу тебе представить? - Ну, вот и пятишься, и уличаешь себя, что врешь. Какие доказательства?Будто трудно найти? Да вот тебе: завтра мы собираемся ужинать опять здесь.M-lle Жюли будет так добра, что привезет Сержа, я привезу свою миленькуюБерту, ты привезешь ее. Если привезешь - я проиграл, ужин на мой счет; непривезешь - изгоняешься со стыдом из нашего круга! - Жан дернул сонетку;вошел слуга. - Simon, будьте так добры: завтра ужин на шесть персон, точнотакой, как был, когда я венчался у вас с Бертою, - помните, пред рождеством?- и в той же комнате. - Как не помнить такого ужина, мсье! Будет исполнено. Слуга вышел. - Гнусные люди! гадкие люди! я была два года уличною женщиной в Париже,я полгода жила в доме, где собирались воры, я и там не встречала троих такихнизких людей вместе! Боже мой, с кем я принуждена жить в обществе! За чтотакой позор, мне, о, боже? - Она упала на колени. - Боже! я слабая женщина!Голод я умела переносить, но в Париже так холодно зимой! Холод был таксилен, обольщения так хитры! Я хотела жить, я хотела любить, - боже! ведьэто не грех, - за что же ты так наказываешь меня? Вырви меня из этого круга,вырви меня из этой грязи! Дай мне силу сделаться опять уличной женщиной вПариже, я не прошу у тебя ничего другого, я недостойна ничего другого, ноосвободи меня от этих людей, от этих гнусных людей! - Она вскочила иподбежала к офицеру: - Серж, и ты такой же? Нет, ты лучше их! ("Лучше",флегматически заметил офицер.) Разве это не гнусно? - Гнусно, Жюли. - И ты молчишь? допускаешь? соглашаешься? участвуешь? - Садись ко мне на колени, моя милая Жюли. - Он стал ласкать ее, онауспокоилась. - Как я люблю тебя в такие минуты! Ты славная женщина. Ну, чтоты не соглашаешься повенчаться со мною? сколько раз я просил тебя об этом!Согласись. - Брак? ярмо? предрассудок? Никогда! я запретила тебе говорить мнетакие глупости. Не серди меня. Но... Серж, милый Серж! запрети ему! он тебябоится, - спаси ее! - Жюли, будь хладнокровнее. Это невозможно. Не он, так другой, всеравно. Да вот, посмотри, Жан уже думает отбить ее у него, а таких Жановтысячи, ты знаешь. От всех не убережешь, когда мать хочет торговать дочерью.Лбом стену не прошибешь, говорим мы, русские. Мы умный народ, Жюли. Видишь,как спокойно я живу, приняв этот наш русский принцип. - Никогда! Ты раб, француженка свободна. Француженка борется, - онападает, но она борется! Я не допущу! Кто она? Где она живет? Ты знаешь? - Знаю. - Едем к ней. Я предупрежу ее. - В первом-то часу ночи? Поедем-ка лучше спать. До свиданья, Жан. Досвиданья, Сторешников. Разумеется, вы не будете ждать Жюли и меня на вашзавтрашний ужин: вы видите, как она раздражена. Да и мне, сказать по правде,эта история не нравится. Конечно, вам нет дела до моего мнения. До свиданья. - Экая бешеная француженка, - сказал статский, потягиваясь и зевая,когда офицер и Жюли ушли. - Очень пикантная женщина, но это уж чересчур.Очень приятно видеть, когда хорошенькая женщина будирует {16}, но с нею я неужился бы четыре часа, не то что четыре года. Конечно, Сторешников, наш ужинне расстраивается от ее каприза. Я привезу Поля с Матильдою вместо них. Атеперь пора по домам. Мне еще нужно заехать к Берте и потом к маленькойЛотхен, которая очень мила.

III

- Ну, Вера, хорошо. Глаза не заплаканы. Видно, поняла, что мать говоритправду, а то все на дыбы подымалась, - Верочка сделала нетерпеливоедвижение, - ну, хорошо, не стану говорить, не расстраивайся. А я вчера так изаснула у тебя в комнате, может, наговорила чего лишнего. Я вчера не в своемвиде была. Ты не верь тому, что я с пьяных-то глаз наговорила, - слышишь? неверь. Верочка опять видела прежнюю Марью Алексевну. Вчера ей казалось, чтоиз-под зверской оболочки проглядывают человеческие черты, теперь опятьзверь, и только. Верочка усиливалась победить в себе отвращение, но немогла. Прежде она только ненавидела мать, вчера думалось ей, что онаперестает ее ненавидеть, будет только жалеть, - теперь опять она чувствоваланенависть, но и жалость осталась в ней. - Одевайся, Верочка! чать, скоро придет. - Она очень заботливоосмотрела наряд дочери. - Если ловко поведешь себя, подарю серьги сбольшими-то изумрудами, - они старого фасона, но если переделать, выйдетхорошая брошка. В залоге остались за 150 р., с процентами 250, а стоятбольше 400. Слышишь, подарю. Явился Сторешников. Он вчера долго не знал, как ему справиться сзадачею, которую накликал на себя; он шел пешком из ресторана домой и вседумал. Но пришел домой уже спокойный - придумал, пока шел, - и теперь былдоволен собой. Он справился о здоровье Веры Павловны - "я здорова"; он сказал, чтоочень рад, и навел речь на то, что здоровьем надобно пользоваться, -"конечно, надобно", а по мнению Марьи Алексевны, "и молодостью также"; онсовершенно с этим согласен, и думает, что хорошо было бы воспользоватьсянынешним вечером для поездки за город: день морозный, дорога чудесная. - Скем же он думает ехать? "Только втроем: вы, Марья Алексевна, Вера Павловна ия ". В таком случае Марья Алексевна совершенно согласна; но теперь онапойдет готовить кофе и закуску, а Верочка споет что-нибудь. "Верочка, тыспоешь что-нибудь?" прибавляет она тоном, не допускающим возражений. -"Спою". Верочка села к фортепьяно и запела "Тройку" - тогда эта песня былатолько что положена на музыку, {17} - по мнению, питаемому Марьей Алексевноюза дверью, эта песня очень хороша: девушка засмотрелась на офицера, -Верка-то, когда захочет, ведь умная, шельма! - Скоро Верочка остановилась: иэто все так; Марья Алексевна так и велела: немножко пропой, а потом заговори. - Вот,Верочка и говорит, только, к досаде Марьи Алексевны, по-французски, - "экаядура я какая, забыла сказать, чтобы по-русски"; - но Вера говорит тихо...улыбнулась, - ну, значит, ничего, хорошо. Только что ж он-то выпучил глаза?впрочем, дурак, так дурак и есть, он только и умеет хлопать глазами. А намтаких-то и надо. Вот, подала ему руку - умна стала Верка, хвалю. - Мсье Сторешников, я должна говорить с вами серьезно. Вчера вы взялиложу, чтобы выставить меня вашим приятелям, как вашу любовницу. Я не будуговорить вам, что это бесчестно: если бы вы были способны понять это, вы несделали бы так. Но я предупреждаю вас: если вы осмелитесь подойти ко мне втеатре, на улице, где-нибудь, - я даю вам пощечину. Мать замучит меня (воттут-то Верочка улыбнулась), но пусть будет со мною, что будет, все равно!Нынче вечером вы получите от моей матери записку, что катанье нашерасстроилось, потому что я больна. Он стоял и хлопал глазами, как уже и заметила Марья Алексевна. - Я говорю с вами, как с человеком, в котором нет ни искры чести. Но,может быть, вы еще не до конца испорчены. Если так, я прошу вас: перестаньтебывать у нас. Тогда я прощу вам вашу клевету. Если вы согласны, дайте вашуруку, - она протянула ему руку: он взял ее, сам не понимая, что делает. - Благодарю вас. Уйдите же. Скажите, что вам надобно торопитьсяприготовить лошадей для поездки. Он опять похлопал глазами. Она уже обернулась к нотам и продолжала"Тройку". Жаль, что не было знатоков: любопытно было послушать: верно, нечасто им случалось слушать пение с таким чувством; даже уж слишком многобыло чувства, не артистично. Через минуту Марья Алексевна вошла, и кухарка втащила поднос с кофе изакускою. Михаил Иваныч, вместо того чтобы сесть за кофе, пятился к дверям. - Куда же вы, Михаил Иваныч? - Я тороплюсь, Марья Алексевна, распорядиться лошадьми. - Да еще успеете, Михаил Иваныч. - Но Михаил Иваныч был уже за дверями. Марья Алексевна бросилась из передней в зал с поднятыми кулаками. - Что ты сделала, Верка проклятая? А? - но проклятой Верки уже не былов зале; мать бросилась к ней в комнату, но дверь Верочкиной комнаты былазаперта: мать надвинула всем корпусом на дверь, чтобы выломать ее, но дверьне подавалась, а проклятая Верка сказала: - Если вы будете выламывать дверь, я разобью окно и стану звать напомощь. А вам не дамся в руки живая. Марья Алексевна долго бесновалась, но двери не ломала; наконец усталакричать. Тогда Верочка сказала: - Маменька, прежде я только не любила вас; а со вчерашнего вечера мнестало вас и жалко. У вас было много горя, и оттого вы стали такая. Я преждене говорила с вами, а теперь хочу говорить, только когда вы не будетесердиться. Поговорим тогда хорошенько, как прежде не говорили. Конечно, не очень-то приняла к сердцу эти слова Марья Алексевна; ноутомленные нервы просят отдыха, и у Марьи Алексевны стало рождатьсяраздумье: не лучше ли вступить в переговоры с дочерью, когда она, мерзавка,уж совсем отбивается от рук? Ведь без нее ничего нельзя сделать, ведь неженишь же без ней на ней Мишку дурака! Да ведь еще и неизвестно, что она емусказала, - ведь они руки пожали друг другу, - что ж это значит? Так и сидела усталая Марья Алексевна, раздумывая между свирепством ихитростью, когда раздался звонок. Это были Жюли с Сержем.

IV

- Серж, говорит по-французски ее мать? - было первое слово Жюли, когдаона проснулась. - Не знаю; а ты еще не выкинула из головы этой мысли? Нет, не выкинула. И когда, сообразивши все приметы в театре, решили,что, должно быть, мать этой девушки не говорит по-французски, Жюли взяла ссобою Сержа переводчиком. Впрочем, уж такая была его судьба, что пришлось быему ехать, хотя бы матерью Верочки был кардинал Меццофанти {18}; и он нероптал на судьбу, а ездил повсюду, при Жюли, вроде наперсницы корнелевскойгероини {19}. Жюли проснулась поздно, по дороге заезжала к Вихман {20},потом, уж не по дороге, а по надобности, еще в четыре магазина. Такимо6разом Михаил Иваныч успел объясниться, Марья Алексевна успела набеситься инасидеться, пока Жюли и Серж доехали с Литейной на Гороховую. - А под каким же предлогом мы приехали? фи, какая гадкая лестница!Таких я и в Париже не знала. - Все равно, что вздумается. Мать дает деньги в залог, сними брошку.Или вот, еще лучше: она дает уроки на фортепьяно. Скажем, что у тебя естьплемянница. Матрена в первый раз в жизни устыдилась своей разбитой скулы, узревмундир Сержа и в особенности великолепие Жюли: такой важной дамы она ещеникогда не видывала лицом к лицу. В такое же благоговение и неописанноеизумление пришла Марья Алексевна, когда Матрена объявила, что изволилипожаловать полковник NN с супругой. Особенно это: "с супругой!" - Тот круг,сплетни о котором спускались до Марьи Алексевны, возвышался лишь додействительно статского слоя общества, а сплетни об настоящих аристократахуже замирали в пространстве на половине пути до Марьи Алексевны; потому онатак и поняла в полном законном смысле имена "муж и жена", которые давалидруг другу Серж и Жюли по парижскому обычаю. Марья Алексевна оправиласьнаскоро и выбежала. Серж сказал, что очень рад вчерашнему случаю и проч., что у его женыесть племянница и проч., что его жена не говорит по-русски и потому онпереводчик. - Да, могу благодарить моего создателя, - сказала Марья Алексевна: - уВерочки большой талант учить на фортепьянах, и я за счастье почту, что онавхожа будет в такой дом; только учительница-то моя не совсем здорова, -Марья Алексевна говорила особенно громко, чтобы Верочка услышала и понялапоявление перемирия, а сама, при всем благоговении, так и впилась глазами вгостей: - не знаю, в силах ли будет выйти и показать вам пробу свою нафортепьянах. - Верочка, друг мой, можешь ты выйти, или нет? Какие-то посторонние люди, - сцены не будет, - почему ж не выйти?Верочка отперла дверь, взглянула на Сержа и вспыхнула от стыда и гнева. Этого не могли бы не заметить и плохие глаза, а у Жюли были глаза чутьли не позорче, чем у самой Марьи Алексевны. Француженка начала прямо: - Милое дитя мое, вы удивляетесь и смущаетесь, видя человека, прикотором были вчера так оскорбляемы, который, вероятно, и сам участвовал воскорблениях. Мой муж легкомыслен, но он все-таки лучше других повес. Вы егоизвините для меня, я приехала к вам с добрыми намерениями. Уроки моейплемяннице - только предлог; но надобно поддержать его. Вы сыграетечто-нибудь, - покороче, - мы пойдем в вашу комнату и переговорим. Слушайтеменя, дитя мое. Та ли это Жюли, которую знает вся аристократическая молодежьПетербурга? Та ли это Жюли, которая отпускает штуки, заставляющие краснетьиных повес? Нет, это княгиня, до ушей которой никогда не доносилось ни одногрубоватое слово. Верочка села делать свою пробу на фортепьяно. Жюли стала подле нее,Серж занимался разговором с Марьей Алексевною, чтобы выведать, каковы именноее дела с Сторешниковым. Через несколько минут Жюли остановила Верочку,взяла ее за талью, прошлась с нею по залу, потом увела ее в ее комнату. Сержпояснил, что его жена довольна игрою Верочки, но хочет потолковать с нею,потому что нужно знать и характер учительницы и т. д., и продолжал наводитьразговор на Сторешникова. Все это было прекрасно, но Марья Алексевнасмотрела все зорче и подозрительнее. - Милое дитя мое, - сказала Жюли, вошедши в комнату Верочки: - вашамать очень дурная женщина. Но что6ы мне знать, как говорить с вами, прошувас, расскажите, как и зачем вы были вчера в театре? Я уже знаю все это отмужа, но из вашего рассказа я узнаю ваш характер. Не опасайтесь меня. -Выслушавши Верочку, она сказала: - Да, с вами можно говорить, вы имеетехарактер, - и в самых осторожных, деликатных выражениях рассказала ей овчерашнем пари; на это Верочка отвечала рассказом о предложении кататься. - Что ж, он хотел обмануть вашу мать, или они оба были в заговорепротив вас? - Верочка горячо стала говорить, что ее мать уж не такая жедурная женщина, чтобы быть в заговоре. - Я сейчас это увижу, - сказала Жюли.- Вы оставайтесь здесь, - вы там лишняя. - Жюли вернулась в залу. - Серж, он уже звал эту женщину и ее дочь кататься нынче вечером.Расскажи ей о вчерашнем ужине. - Ваша дочь нравится моей жене, теперь надобно только условиться в ценеи, вероятно, мы не разойдемся из-за этого. Но позвольте мне докончить нашразговор о нашем общем знакомом. Вы его очень хвалите. А известно ли вам,что он говорит о своих отношениях к вашему семейству, - например, с какоюцелью он приглашал нас вчера в вашу ложу? В глазах Марьи Алексевны, вместо выпытывающего взгляда, блеснул смысл:"так и есть". - Я не сплетница, - отвечала она с неудовольствием: - сама не разношувестей и мало их слушаю. - Это было сказано не без колкости, при всем ееблагоговении к посетителю. - Мало ли что болтают молодые люди между собою;этим нечего заниматься. - Хорошо-с; ну, а вот это вы назовете сплетнями. - Он стал рассказыватьисторию ужина. Марья Алексевна не дала ему докончить: как только произнес онпервое слово о пари, она вскочила и с бешенством закричала, совершеннозабывши важность гостей: - Так вот они, штуки-то какие! Ах он, разбойник. Ах он, мерзавец. Таквот зачем он кататься-то звал! он хотел меня за городом-то на тот светотправить, чтобы беззащитную девушку обесчестить! Ах он, сквернавец! - и такдалее. Потом она стала благодарить гостя за спасение жизни ее и чести еедочери. - То-то, батюшка, я уж и сначала догадывалась, что вы что-нибудьнеспросту приехали, что уроки-то уроками, а цель у вас другая, да я не тополагала; я думала, у вас ему другая невеста приготовлена, вы его у насотбить хотите, - погрешила на вас, окаянная, простите великодушно. Вот,можно сказать, по гроб жизни облагодетельствовали, - и т. д. Ругательства,благодарности, извинения долго лились беспорядочным потоком. Жюли недолго слушала эту бесконечную речь, смысл которой был ясен длянее из тона голоса и жестов; с первых слов Марьи Алексевны француженкавстала и вернулась в комнату Верочки. - Да, ваша мать не была его сообщницею и теперь очень раздражена противнего. Но я хорошо знаю таких людей, как ваша мать. У них никакие чувства неудержатся долго против денежных расчетов; она скоро опять примется ловитьжениха, и чем это может кончиться, бог знает; во всяком случае, вам будеточень тяжело. На первое время она оставит вас в покое; но я вам говорю, чтоэто будет не надолго. Что вам теперь делать? Есть у вас родные в Петербурге? - Нет. - Это жаль. У вас есть любовник? - Верочка не знала, как и отвечать наэто, она только странно раскрыла глаза. - Простите, простите, это видно, нотем хуже. Значит, у вас нет приюта. Как же быть? Ну, слушайте. Я не то, чемвам показалась. Я не жена ему, я у него на содержаньи. Я известна всемуПетербургу как самая дурная женщина. Но я честная женщина. Прийти ко мне -для вас значит потерять репутацию; довольно опасно для вас и то, что я ужеодин раз была в этой квартире, а приехать к вам во второй раз было бы,наверное, губить вас. Между тем надобно увидеться еще с вами, быть может, ине раз, - то есть, если вы доверяете мне, Да? - Так когда вы завтра можетерасполагать собою? - Часов в двенадцать, - сказала Верочка. Это для Жюли немного рано, новсе равно, она велит разбудить себя и встретится с Верочкою в той линииГостиного двора, которая противоположна Невскому {21}; она короче всех, тамлегко найти друг друга, и там никто не знает Жюли. - Да, вот еще счастливая мысль: дайте мне бумаги, я напишу этомунегодяю письмо, чтобы взять его в руки. - Жюли написала: "Мсье Сторешников,вы теперь, вероятно, в большом затруднении; если хотите избавиться от него,будьте у меня в 7 часов. М. Ле-Теллье" {22}. - Теперь прощайте! Жюли протянула руку, но Верочка бросилась к ней на шею, и целовала, иплакала, и опять целовала, А Жюли и подавно не выдержала, - ведь она не былатак воздержана на слезы, как Верочка, да и очень ей трогательна была радостьи гордость, что она делает благородное дело; она пришла в экстаз, говорила,говорила, все со слезами и поцелуями, и заключила восклицанием: - Друг мой, милое мое дитя! о, не дай тебе бог никогда узнать, чточувствую я теперь, когда после многих лет в первый раз прикасаются к моимгубам чистые губы. Умри, но не давай поцелуя без любви!

V

План Сторешникова был не так человекоубийствен, как предположила МарьяАлексевна: она, по своей манере, дала делу слишком грубую форму, но сущностьдела отгадала, Сторешников думал попозже вечером завезти своих дам вресторан, где собирался ужин; разумеется, они все замерзли и проголодались,надобно погреться и выпить чаю; он всыплет опиуму в чашку или рюмку МарьеАлексевне; Верочка растеряется, увидев мать без чувств; он заведет Верочку вкомнату, где ужин, - вот уже пари и выиграно; что дальше - как случится.Может быть, Верочка в своем смятении ничего не поймет и согласится посидетьв незнакомой компании, а если и сейчас уйдет, - ничего, это извинят, потомучто она только вступила на поприще авантюристки и, натурально, совестится напервых порах. Потом он уладится деньгами с Марьей Алексевною, - ведь ей ужнечего будет делать. Но теперь как ему быть? он проклинал свою хвастливость передприятелями, свою ненаходчивость при внезапном крутом сопротивлении Верочки,желал себе провалиться сквозь землю. И в этаком-то расстройстве и сокрушениидуха - письмо от Жюли, целительный бальзам на рану, луч спасения внепроглядном мраке, столбовая дорога под ногою тонувшего в бездонном болоте.О, она поможет, она умнейшая женщина, она может все придумать!благороднейшая женщина! - Минут за десять до 7 часов, он был уже перед еедверью, - "Изволят ждать и приказали принять". Как величественно сидит она, как строго смотрит! едва наклонила головув ответ на его поклон. "Очень рада вас видеть, прошу садиться". - Ни одинмускул не пошевелился в ее лице. Будет сильная головомойка, - ничего, ругай,только спаси. - Мсье СторешнИк, - начала она холодным, медленным тоном: - вамизвестно мое мнение о деле, по которому мы видимся теперь и которое, сталобыть, мне не нужно вновь характеризовать. Я видела ту молодую особу, окоторой был вчера разговор, слышала о вашем нынешнем визите к ним,следовательно, знаю все, и очень рада, что это избавляет меня от тяжелойнеобходимости расспрашивать вас о чем-либо. Ваше положение с одинаковоюопределенностью ясно и мне и вам ("господи, лучше бы ругалась!" думаетподсудимый). Мне кажется, что вы не можете выйти из него без постороннейпомощи, и не можете ждать успешной помощи ни от кого, кроме меня. Если выимеете возразить что-нибудь, я жду. - Итак (после паузы), вы подобно мнеполагаете, что никто другой не в состоянии помочь вам, - выслушайте же, чтоя могу и хочу сделать для вас; если предлагаемое мною пособие покажется вамдостаточно, я выскажу условия, на которых согласна оказать его. И тем же длинным, длинным манером официального изложения она сказала,что может послать Жану письмо, в котором скажет, что после вчерашней вспышкипередумала, хочет участвовать в ужине, но что нынешний вечер у нее ужезанят, что поэтому она просит Жана уговорить Сторешникова отложить ужин - овремени его она после условится с Жаном. Она прочла это письмо, - в письмеслышалась уверенность, что Сторешников выиграет пари, что ему досадно будетотсрочивать свое торжество. Достаточно ли будет этого письма? - конечно. Втаком случае, - продолжает Жюли все тем же длинным, длинным тономофициальных записок, - она отправит письмо на двух условиях - "вы можетепринять или не принять их, - вы принимаете их, - я отправляю письмо; выотвергаете их, - я жгу письмо", и т. д., все в этой же бесконечной манере,вытягивающей душу из спасаемого. Наконец и условия. Их два: - "Первое: выпрекращаете всякие преследования молодой особы, о которой мы говорим;второе: вы перестаете упоминать ее имя в ваших разговорах". - "Только-то -думает спасаемый: - я думал, уж она черт знает чего потребует, и уж чортзнает на что ни был бы готов". Он согласен, и на его лице восторг отлегкости условий, но Жюли не смягчается ничем, и все тянет, и всеобъясняет... "первое - нужно для нее, второе - также для нее, но еще болеедля вас: я отложу ужин на неделю, потом еще на неделю, и дело забудется; новы поймете, что другие забудут его только в том случае, когда вы не будетенапоминать о нем каким бы то ни было словом о молодой особе, о которой" и т.д. И все объясняется, все доказывается, даже то, что письмо будет полученоЖаном еще во-время. - "Я справлялась, он обедает у Берты" и т. д., - "онпоедет к вам, когда докурит свою сигару" и т. д., и все в таком роде и,например, в таком: "Итак, письмо отправляется, я очень рада. Потрудитесьперечесть его, - я не имею и не требую доверия. Вы прочли, - потрудитесь самзапечатать его, - вот конверт. - Я звоню. - Полина, вы потрудитесь передатьэто письмо", и т. д. - "Полина, я не виделась нынче с мсье Сторешником, онне был здесь, - вы понимаете?" - Около часа тянулось это мучительноеспасание. Наконец, письмо отправлено, и спасенный дышит свободнее, но потльет с него градом, и Жюли продолжает: - Через четверть часа вы должны будете спешить домой, чтобы Жан засталвас. Но четвертью часа вы еще можете располагать, и я воспользуюсь ею, чтобысказать вам несколько слов; вы последуете или не последуете совету, в нихзаключающемуся, но вы зрело обдумаете его. Я не буду говорить обобязанностях честного человека относительно девушки, имя которой онкомпрометировал: я слишком хорошо знаю нашу светскую молодежь, чтобы ждатьпользы от рассмотрения этой стороны вопроса. Но я нахожу, что женитьба намолодой особе, о которой мы говорим, была бы выгодна для вас. Как женщинапрямая, я изложу вам основания такого моего мнения с полною ясностью, хотянекоторые из них и щекотливы для вашего слуха, - впрочем, малейшего вашегослова будет достаточно, чтобы я остановилась. Вы человек слабого характера ирискуете попасться в руки дурной женщины, которая будет мучить вас и игратьвами. Она добра и благородна, потому не стала бы обижать вас. Женитьба наней несмотря на низкость ее происхождения и, сравнительно с вами, бедность,очень много двинула бы вперед вашу карьеру: она, будучи введена в большойсвет, при ваших денежных средствах, при своей красоте, уме и силе характера,заняла бы в нем блестящее место; выгоды от этого для всякого мужа понятны.Но, кроме тех выгод, которых получил бы всякий другой муж от такой жены, вы,по особенностям вашей натуры, более, чем кто-либо, нуждаетесь в содействии,- скажу прямее: в руководстве. Каждое мое слово было взвешено; каждое -основано на наблюдении над нею. Я не требую доверия, но рекомендую вамобдумать мой совет. Я сильно сомневаюсь, чтобы она приняла вашу руку; ноесли бы она приняла ее, это было бы очень выгодно для вас. Я не удерживаювас более, вам надобно спешить домой.

VI

Марья Алексевна, конечно, уже не претендовала на отказ Верочки откатанья, когда увидела, что Мишка-дурак вовсе не такой дурак, а чуть былодаже не поддел ее. Верочка была оставлена в покое и на другое утро безвсякой помехи отправилась в Гостиный двор. - Здесь морозно, я не люблю холода, - сказала Жюли: - надобнокуда-нибудь отправиться. Куда бы? погодите, я сейчас вернусь из этогомагазина. - Она купила густой вуаль для Верочки. - Наденьте, тогда можетеехать ко мне безопасно. Только не подымайте вуаля, пока мы не останемсяодни. Полина очень скромна, но я не хочу, чтоб и она вас видела. Я слишкомберегу вас, дитя мое! - Действительно, она сама была в салопе и шляпе своейгорничной и под густым вуалем. Когда Жюли отогрелась, выслушала все, чтоимела нового Верочка, она рассказала про свое свиданье с Сторешниковым. - Теперь, милое дитя мое, нет никакого coмнения, что он сделает вампредложение. Эти люди влюбляются по уши, когда их волокитство отвергается.Знаете ли вы, дитя мое, что вы поступили с ним, как опытная кокетка?Кокетство, - я говорю про настоящее кокетство, а не про глупые, бездарныеподделки под него: они отвратительны, как всякая плохая подделка под хорошуювещь, - кокетство - это ум и такт в применении к делам женщины с мужчиною.Потому совершенно наивные девушки без намерения действуют как опытныекокетки, если имеют ум и такт. Может быть, и мои доводы отчасти подействуютна него, но главное - ваша твердость. - Как бы то ни было, он сделает вампредложение, я советую вам принять его. - Вы, которая вчера сказали мне: лучше умереть, чем дать поцелуй безлюбви? - Милое дитя мое, это было сказано в увлечении; в минуты увлечения оноверно и хорошо! Но жизнь - проза и расчет. - Нет, никогда, никогда! Он гадок, это отвратительно! Я не увижусь,пусть меня съедят, я брошусь из окна, я пойду собирать милостыню... ноотдать руку гадкому, низкому человеку - нет, лучше умереть. Жюли стала объяснять выгоды: вы избавитесь от преследований матери, вамгрозит опасность быть проданной, он не зол, а только недалек, недалекий инезлой муж лучше всякого другого для умной женщины с характером, вы будетегоспожею в доме. Она в ярких красках описывала положение актрис, танцовщиц,которые не подчиняются мужчинам в любви, а господствуют над ними: "это самоелучшее положение в свете для женщины, кроме того положения, когда к такой женезависимости и власти еще присоединяется со стороны общества формальноепризнание законности такого положения, то есть, когда муж относится к женекак поклонник актрисы к актрисе". Она говорила много, Верочка говориламного, обе разгорячились, Верочка, наконец, дошла до пафоса. - Вы называете меня фантазеркою, спрашиваете, чего же я хочу от жизни?Я не хочу ни властвовать, ни подчиняться, я не хочу ни обманывать, нипритворяться, я не хочу смотреть на мнение других, добиваться того, чторекомендуют мне другие, когда мне самой этого не нужно. Я не привыкла кбогатству - мне самой оно не нужно, - зачем же я стану искать его толькопотому, что другие думают, что оно всякому приятно и, стало быть, должнобыть приятно мне? Я не была в обществе, не испытывала, что значит блистать,и у меня еще нет влечения к этому, - зачем же я стану жертвовать чем-нибудьдля блестящего положения только потому, что, по мнению других, оно приятно?Для того, что не нужно мне самой, - я не пожертвую ничем, - не только собой,даже малейшим капризом не пожертвую. Я хочу быть независима и житьпо-своему; что нужно мне самой, на то я готова; чего мне не нужно, того нехочу и не хочу. Что нужно мне будет, я не знаю; вы говорите: я молода,неопытна, современем переменюсь, - ну, что ж, когда переменюсь, тогда ипеременюсь, а теперь не хочу, не хочу, не хочу ничего, чего не хочу! А чегоя хочу теперь, вы спрашиваете? - ну да, я этого не знаю. Хочу ли я любитьмужчину? - Я не знаю, - ведь я вчера поутру, когда вставала, не знала, чтомне захочется полюбить вас; за несколько часов до того, как полюбила вас, незнала, что полюблю, и не знала, как это я буду чувствовать, когда полюблювас. Так теперь я не знаю, что я буду чувствовать, если я полюблю мужчину, язнаю только то, что не хочу никому поддаваться, хочу быть свободна, не хочуникому быть обязана ничем, чтобы никто не смел сказать мне: ты обязанаделать для меня что-нибудь! Я хочу делать только то, чего буду хотеть, ипусть другие делают так же; я не хочу ни от кого требовать ничего, я хочу нестеснять ничьей свободы и сама хочу быть свободна. Жюли слушала и задумывалась, задумывалась и краснела и - ведь она немогла не вспыхивать, когда подле был огонь - вскочила и прерывающимсяголосом заговорила: - Так, дитя мое, так! Я и сама бы так чувствовала, если б не быларазвращена. Не тем я развращена, за что называют женщину погибшей, не тем,что было со мною, что я терпела, от чего страдала, не тем я развращена, чтотело мое было предано поруганью, а тем, что я привыкла к праздности, кроскоши, не в силах жить сама собою, нуждаюсь в других, угождаю, делаю то,чего не хочу - вот это разврат! Не слушай того, что я тебе говорила, дитямое: я развращала тебя - вот мученье! Я не могу прикасаться к чистому, неоскверняя; беги меня, дитя мое, я гадкая женщина, - не думай о свете! Тамвсе гадкие, хуже меня; где праздность, там гнусность, где роскошь, тамгнусность! - беги, беги!

VII

Сторешников чаще и чаще начал думать: а что, как я в самом деле возьмуда женюсь на yей? С ним произошел случай, очень обыкновенный в жизни нетолько людей несамостоятельных в его роде, а даже и людей с независимымхарактером. Даже в истории народов: этими случаями наполнены томы Юма иГиббона, Ранке и Тьерри {23}; люди толкаются, толкаются в одну сторонутолько потому, что не слышат слова: "а попробуйте-ко, братцы, толкнуться вдругую", - услышат и начнут поворачиваться направо кругом, и пошли толкатьсяв другую сторону. Сторешников слышал и видел, что богатые молодые людиприобретают себе хорошеньких небогатых девушек в любовницы, - ну, он идобивался сделать Верочку своею любовницею: другого слова не приходило ему вголову; услышал он другое слово: "можно жениться", - ну, и стал думать натему "жена", как прежде думал на тему "любовница". Это общая черта, по которой Сторешников очень удовлетворительноизображал в своей особе девять десятых долей истории рода человеческого. Ноисторики и психологи говорят, что в каждом частном факте общая причина"индивидуализируется" (по их выражению) местными, временными, племенными иличными элементами, и будто бы они-то, особенные-то элементы, и важны, - тоесть, что все ложки хотя и ложки, но каждый хлебает суп или щи тою ложкою,которая у него, именно вот у него в руке, и что именно вот эту-то ложкунадобно рассматривать. Почему не рассмотреть. Главное уже сказала Жюли (точно читала она русские романы, которые всеоб этом упоминают!): сопротивление разжигает охоту. Сторешников привыкмечтать, как он будет "обладать" Верочкою. Подобно Жюли, я люблю называтьгрубые вещи прямыми именами грубого и пошлого языка, на котором почти все мыпочти постоянно думаем и говорим. Сторешников уже несколько недель занималсятем, что воображал себе Верочку в разных позах, и хотелось ему, чтобы этикартины осуществились. Оказалось, что она не осуществит их в званиялюбовницы, - ну, пусть осуществляет в звании жены; это все равно, главноедело не звание, а позы, то есть обладание. О, грязь! о, грязь! - "обладать"- кто смеет обладать человеком? Обладают халатом, туфлями. - Пустяки: почтикаждый из нас, мужчин, обладает кем-нибудь из вас, наши сестры; опятьпустяки: какие вы нам сестры? - вы наши лакейки! Иные из вас, - многие -господствуют над нами - это ничего: ведь и многие лакеи властвуют над своимибарами. Мысли о позах разыгрались в Сторешникове после театра с такою силою,как еще никогда. Показавши приятелям любовницу своей фантазии, он увидел,что любовница гораздо лучше, что всякое другое достоинство, большинстволюдей оценивает с точностью только по общему отзыву. Всякий видит, чтокрасивое лицо красиво, а до какой именно степени оно красиво, как эторазберешь, пока ранг не определен дипломом? Верочку в галлерее или впоследних рядах кресел, конечно, не замечали; но когда она явилась в ложе2-го яруса, на нее было наведено очень много биноклей; а сколько похвал ейслышал Сторешников, когда, проводив ее, отправился в фойэ! а Серж? о, эточеловек с самым тонким вкусом! - а Жюли? - ну, нет, когда наклевываетсятакое счастье, тут нечего разбирать, под каким званием "обладать" им. Самолюбие было раздражено вместе с сладострастием. Но оно былозатронуто и с другой стороны: "она едва ли пойдет за вас" - как? не пойдетза него, при таком мундире и доме? нет, врешь, француженка, пойдет! вотпойдет же, пойдет! Была и еще одна причина в том же роде: мать Сторешникова, конечно,станет противиться женитьбе - мать в этом случае представительница света, -а Сторешников до сих пор трусил матери и, конечно, тяготился своеюзависимостью от нее. Для людей бесхарактерных очень завлекательна мысль: "яне боюсь; у меня есть характер". Конечно, было и желание подвинуться в своей светской карьере черезжену. А ко всему этому прибавлялось, что ведь Сторешников не смел показатьсяк Верочке в прежней роли, а между тем так и тянет посмотреть на нее. Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и черезнеделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни,сидела и обдумывала, как ловить его, он сам явился с предложением. Верочкане выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною.Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны считает себе забольшую честь, но, как любящая мать, должна узнать мнение дочери и проситпожаловать за ответом завтра поутру. - Ну, молодец девка моя Вера, - говорила мужу Марья Алексевна,удивленная таким быстрым оборотом дела: - гляди-ко, как она забраламолодца-то в руки! А я думала, думала, не знала, как и ум приложить! думала,много хлопот мне будет опять его заманить, думала, испорчено все дело, аона, моя голубушка, не портила, а к доброму концу вела, - знала, как надопоступать. Ну, хитра, нечего сказать. - Господь умудряет младенцы, - произнес Павел Константиныч. Он редко играл роль в домашней жизни. Но Марья Алексевна была строгаяхранительница добрых преданий, и в таком парадном случае, как объявлениедочери о предложении, она назначила мужу ту почетную роль, какая по правупринадлежит главе семейства и владыке. Павел Константиныч и Марья Алексевнауселись на диване, как на торжественнейшем месте, и послали Матрену проситьбарышню пожаловать к ним. - Вера, - начал Павел Константиныч, - Михаил Иваныч делает нам честь,просит твоей руки. Мы отвечали, как любящие тебя родители, что принуждатьтебя не будем, но что с одной стороны рады. Ты как добрая послушная дочь,какою мы тебя всегда видели, положишься на нашу опытность, что мы не смелиот бога молить такого жениха. Согласна, Вера? - Нет, - сказала Верочка. - Что ты говоришь, Вера? - закричал Павел Константиныч; дело было такясно, что и он мог кричать, не осведомившись у жены, как ему поступать. - С ума ты сошла, дура? Смей повторить, мерзавка-ослушница! - закричалаМарья Алексевна, подымаясь с кулаками на дочь. - Позвольте, маменька, - сказала Вера, вставая: - если вы до менядотронетесь, я уйду из дому, запрете, - брошусь из окна. Я знала, как выпримете мой отказ, и обдумала, что мне делать. Сядьте и сидите, или я уйду. Марья Алексевна опять уселась. "Экая глупость сделана, передняя-тодверь не заперта на ключ! задвижку-то в одну секунду отодвинет - непоймаешь, уйдет! ведь бешеная!" - Я не пойду за него. Без моего согласия не станут венчать. - Вера, ты с ума сошла, - говорила Марья Алексевна задыхающимсяголосом. - Как же это можно? Что же мы ему скажем завтра? - говорил отец. - Вы не виноваты перед ним, что я несогласна. Часа два продолжалась сцена. Марья Алексевна бесилась, двадцать разначинала кричать и сжимала кулаки, но Верочка говорила: "не вставайте, или яуйду". Бились, бились, ничего не могли сделать. Покончилось тем, что вошлаМатрена и спросила, подавать ли обед - пирог уже перестоялся. - Подумай до вечера, Вера, одумайся, дура! - сказала Марья Алексевна ишепнула что-то Матрене. - Маменька, вы что-то хотите сделать надо мною, вынуть ключ из дверимоей комнаты, или что-нибудь такое. Не делайте ничего: хуже будет. Марья Алексевна сказала кухарке: "не надо". - "Экой зверь какой,Верка-то! Как бы не за рожу ее он ее брал, в кровь бы ее всю избить, атеперь как тронуть? Изуродует себя. проклятая!". Пошли обедать. Обедали молча. После обеда Верочка ушла в свою комнату.Павел Константиныч прилег, по обыкновению, соснуть. Но это не удалось ему:только что стал он дремать, вошла Матрена и сказала, что хозяйский человекпришел; хозяйка просит Павла Константиныча сейчас же пожаловать к ней.Матрена вся дрожала, как осиновый лист; ей-то какое дело дрожать?

VIII

А как же прикажете ей не дрожать, когда через нее сочинилась вся этабеда? Как только она позвала Верочку к папеньке и маменьке, тотчас жепобежала сказать жене хозяйкина повара, что "ваш барин сосватал нашубарышню"; призвали младшую горничную хозяйки, стали упрекать, что она непо-приятельски себя ведет, ничего им до сих пор не сказала; младшаягорничная не могла взять в толк, за какую скрытность порицают ее - онаникогда ничего не скрывала; ей сказали - "я сама ничего не слышала", - переднею извинились, что напрасно ее поклепали в скрытности, она побежаласообщить новость старшей горничной, старшая горничная сказала: "значит, этоон сделал потихоньку от матери, коли я ничего не слыхала, уж я все то должназнать, что Анна Петровна знает", и пошла сообщить барыне. Вот какую историюнаделала Матрена! "Язычок мой проклятый, много он меня губил!" - думала она.Ведь доследует Марья Алексевна, через кого вышло наружу. Но дело пошло так,что Марья Алексевна забыла доследовать, через кого оно вышло. Анна Петровна ахала, охала, два раза упала в обморок, - наедине состаршею горничною; значит, сильно была огорчена, и послала за сыном. Сынявился. - Мишель, справедливо ли то, что я слышу? (тоном гневного страдания.) - Что вы слышали, maman? - То, что ты сделал предложение этой... этой... этой... дочери нашегоуправляющего? - Сделал, maman. - Не спросив мнения матери? - Я хотел спросить вашего согласия, когда получу ее. - Я полагаю, что в ее согласии ты мог быть более уверен, чем в моем. - Maman, так нынче принято, что прежде узнают о согласии девушки, потомуже говорят родственникам. - Это по-твоему принято? быть может, по-твоему также принято: сыновьямхороших фамилий жениться бог знает на ком, а матерям соглашаться на это? - Она, maman, не бог знает кто; когда вы узнаете ее, вы одобрите мойвыбор. - "Когда я узнаю ee!" - я никогда не узнаю ee! "одобрю твой выбор!" - язапрещаю тебе всякую мысль об этом выборе! слышишь, запрещаю! - Maman, это не принято нынче; я не маленький мальчик, чтоб вам нужнобыло водить меня за руку. Я сам знаю, куда иду. - Ах! - Анна Петровна закрыла глаза. Перед Марьею Алексевною, Жюли, Верочкою Михаил Иваныч пасовал, но ведьони были женщины с умом и характером; а тут по части ума бой был равный, иесли по характеру был небольшой перевес на стороне матери, то у сына былапод ногами надежная почва; он до сих пор боялся матери по привычке, но ониоба твердо помнили, что ведь по настоящему-то, хозяйка-то не хозяйка, ахозяинова мать, не больше, что хозяйкин сын не хозяйкин сын, а хозяин.Потому-то хозяйка и медлила решительным словом "запрещаю", тянула разговор,надеясь сбить и утомить сына прежде, чем дойдет до настоящей схватки. Но сынзашел уже так далеко, что нельзя было вернуться, и он по необходимостидолжен был держаться. - Maman, уверяю вас, что лучшей дочери вы не могли бы иметь. - Изверг! Убийца матери! - Maman, будемте рассуждать хладнокровно. Раньше или позже женитьсянадобно, а женатому человеку нужно больше расходов, чем холостому. Я бы мог,пожалуй, жениться на такой, что все доходы с дома понадобились бы на моехозяйство. А она будет почтительною дочерью, и мы могли бы жить с вами, какдо сих пор. - Изверг! Убийца мой! Уйди с моих глаз! - Maman, не сердитесь: я ничем не виноват. - Женится на какой-то дряни, и не виноват. - Ну, теперь, maman, я сам уйду. Я не хочу, чтобы при мне называли еетакими именами. - Убийца мой! - Анна Петровна упала в обморок, а Мишель ушел, довольныйтем, что бодро выдержал первую сцену, которая важнее всего. Видя, что сын ушел, Анна Петровна прекратила обморок. Сын решительноотбивается от рук! В ответ на "запрещаю!" он объясняет, что дом принадлежитему! - Анна Петровна подумала, подумала, излила свою скорбь старшейгорничной, которая в этом случае совершенно разделяла чувства хозяйки попрезрению к дочери управляющего, посоветовалась с нею и послала зауправляющим. - Я была до сих пор очень довольна вами, Павел Константиныч: но теперьинтриги, в которых вы, может быть, и не участвовали, могут заставить меняпоссориться с вами. - Ваше превосходительство, я ни в чем тут не виноват, бог свидетель. - Мне давно было известно, что Мишель волочится за вашей дочерью. Я немешала этому, потому что молодому человеку нельзя же жить без развлечений. Яснисходительна к шалостям молодых людей. Но я не потерплю унижения своейфамилии. Как ваша дочь осмелилась забрать себе в голову такие виды? - Ваше превосходительство, она не осмеливалась иметь таких видов. Онапочтительная девушка, мы ее воспитали в уважении. - То есть, что это значит? - Она, ваше превосходительство, против вашей воли никогда не посмеет. Анна Петровна ушам своим не верила. Неужели, в самом деле, такоеблагополучие? - Вам должна быть известна моя воля... Я не могу согласиться на такойстранный, можно сказать, неприличный брак. - Мы это чувствуем, ваше превосходительство, и Верочка чувствует. Онатак к сказала: я не смею, говорит, прогневать их превосходительство. - Как же это было? - Так было, ваше превосходительство, что Михаил Иванович выразили своенамерение моей жене, а жена сказала им, что я вам, Михаил Иванович, ничегоне скажу до завтрего утра, а мы с женою были намерены, вашепревосходительство, явиться к вам и доложить обо всем, потому что как втеперешнее позднее время не осмеливались тревожить ваше превосходительство.А когда Михаил Иванович ушли, мы сказали Верочке, и она говорит: я с вами,папенька и маменька, совершенно согласна, что нам об этом думать не следует. - Так она благоразумная и честная девушка? - Как же, ваше превосходительство, почтительная девушка! - Ну, я этому очень рада, что мы можем остаться с вами в дружбе. Янагражу вас за это. Теперь же готова наградить. По парадной лестнице, гдеживет портной, квартира во 2-м этаже ведь свободна? - Через три дня освободится, ваше превосходительство. - Возьмите ее себе. Можете израсходовать до 100 рублей на отделку.Прибавляю вам и жалованья 240 р. в год. - Позвольте попросить ручку у вашего превосходительства! - Хорошо, хорошо. Татьяна! - Вошла старшая горничная. - Найди мое синеебархатное пальто. Это я дарю вашей жене. Оно стоит 150 р. (85 р.), я еготолько 2 раза (гораздо более 2О) надевала. Это я дарю вашей дочери,АннаПетровна подала управляющему очень маленькие дамские часы, - я за нихзаплатила 300 р. (120 р.). Я умею награждать, и вперед не забуду. Яснисходительна к шалостям молодых людей. Отпустив управляющего, Анна Петровна опять кликнула Татьяну. - Попросить ко мне Михаила Ивановича, - или нет, лучше я сама пойду кнему. - Она побоялась, что посланница передаст лакею сына, а лакей сынусодержание известий, сообщенных управляющим, и букет выдохнется, не такшибнет сыну в нос от ее слов. Михаил Иваныч лежал, и не без некоторого довольства покручивал усы. -"Это еще зачем пожаловала сюда-то? Ведь у меня нет нюхательных спиртов отобмороков", думал он, вставая при появлении матери. Но он увидел на ее лицепрезрительное торжество. Она села, сказала: - Садитесь, Михаил Иваныч, и мы поговорим, - и долго смотрела за него сулыбкою; наконец, произнесла: - Я очень довольна, Михаил Иваныч; отгадайте,чем я довольна? - Я не знаю, что и подумать, maman; вы так странно... - Вы увидите, что нисколько не странно; подумайте, может быть, иотгадаете. Опять долгое молчание. Он теряется в недоумениях, она наслаждаетсяторжеством, - Вы не можете отгадать, - я вам скажу. Это очень просто и натурально;если бы в вас была искра благородного чувства, вы отгадали бы. Вашалюбовница, - в прежнем разговоре Анна Петровна лавировала, теперь уж нечегобыло лавировать: у неприятеля отнято средство победить ее, - ваша любовница,- не возражайте, Михаил Иваныч, вы сами повсюду разглашали, что она вашалюбовница, - это существо низкого происхождения, низкого воспитания, низкогоповедения, - даже это презренное существо... - Maman, я не хочу слушать таких выражений о девушке, которая будетмоею женою. - Я и не употребляла б их, если бы полагала, что она будет вашею женою.Но я и начала с тою целью, чтобы объяснить вам, что этого не будет и почемуне будет. Дайте же мне докончить. Тогда вы можете свободно порицать меня зате выражения, которые тогда останутся неуместны по вашему мнению, но теперьдайте мне докончить. Я хочу сказать, что ваша любовница, это существо безимени, без воспитания, без поведения, без чувства, - даже она пристыдилавас, даже она поняла все неприличие вашего намерения... - Что? Что такое, maman? говорите же! - Вы сами задерживаете меня. Я хотела сказать, что даже она, -понимаете ли, даже она! - умела понять и оценить мои чувства, даже она,узнавши от матери о вашем предложении, прислала своего отца сказать мне, чтоне восстанет против моей воли и не обесчестит нашей фамилии своим замараннымименем. - Maman, вы обманываете? - К моему и вашему счастью, нет. Она говорит, что... Но Михаила Иваныча уже не было в комнате, он уже накидывал шинель. - Держи его, Петр, держи его! - закричала Анна Петровна, Петр разинулрот от такого чрезвычайного распоряжения, а Михаил Иваныч уже сбегал полестнице.

IX

- Ну, чтоб - спросила Марья Алексевна входящего мужа. - Отлично, матушка; она уж узнала и говорит: как вы осмеливаетесь? а яговорю: мы не осмеливаемся, ваше превосходительство, и Верочка уж отказала. - Что? что? Ты так с дуру-то и бухнул, осел? - Марья Алексевна... - Осел! подлец! убил! зарезал! Вот же тебе! - муж получил пощечину. -Вот же тебе! - другая пощечина. - Вот как тебя надобно учить, дурака! - Онасхватила его за волоса и начала таскать. Урок продолжался немало времени,потому что Сторешников, после длинных пауз и назиданий матери, вбежавший вкомнату, застал Марью Алексевну еще в полном жару преподавания. - Осел, и дверь-то не запер, - в каком виде чужие люди застают!стыдился бы, свинья ты этакая! - только и нашлась сказать Марья Алексевна. - Где Вера Павловна? Мне нужно видеть Веру Павловну, сейчас же! Неужелиона отказывает? Обстоятельства были так трудны, что Марья Алексевна только махнуларукою. То же самое случилось и с Наполеоном после Ватерлооской битвы, когдамаршал Груши оказался глуп, как Павел Константиныч, а Лафайет стал буянить{24}, как Верочка: Наполеон тоже бился, бился, совершал чудеса искусства, -и остался не при чем, и мог только махнуть рукой и сказать: отрекаюсь отвсего, делай, кто хочет, что хочет и с собою, и со мною. - Вера Павловна! Вы отказываете мне? - Судите сами, могу ли не отказать вам! - Вера Павловна! я жестоко оскорбил вас, я виноват, достоин казни, ноне могу перенести вашего отказа... - и так дальше, и так дальше. Верочка слушала его несколько минут, наконец пора же прекратить - этотяжело. - Нет, Михаил Иваныч, довольно; перестаньте. Я не могу согласиться. - Но если так, я прошу у вас одной пощады: вы теперь еще слишком живочувствуете, как я оскорбил вас... не давайте мне теперь ответа, оставьте мневремя заслужить ваше прощение! Я кажусь вам низок, подл, но посмотрите, бытьможет, я исправлюсь, я употреблю все силы на то, чтоб исправиться! Помогитемне, не отталкивайте меня теперь, дайте мне время, я буду во всем слушатьсявас! Вы увидите, как я покорен; быть может, вы увидите во мне и что-нибудьхорошее, дайте мне время. - Мне жаль вас, - сказала Верочка: - я вижу искренность вашей любви(Верочка, это еще вовсе не любовь, это смесь разной гадости с разной дрянью,- любовь не то; не всякий тот любит женщину, кому неприятно получить от нееотказ, - любовь вовсе не то, - но Верочка еще не знает этого, и растрогана),- вы хотите, чтобы я не давала вам ответа - извольте. Но предупреждаю вас,что отсрочка ни к чему не поведет: я никогда не дам вам другого ответа,кроме того, какой дала нынче. - Я заслужу, заслужу другой ответ, вы спасаете меня! - он схватил ееруку и стал целовать. Марья Алексевна вошла в комнату и в порыве чувства хотела благословитьмилых детей без формальности, то есть без Павла Константиныча, потом позватьего и благословить парадно. Сторешников разбил половину ее радости, объяснивей с поцелуями, что Вера Павловна, хотя и не согласилась, но и не отказала,а отложила ответ. Плохо, но все-таки хорошо сравнительно с тем, что было. Сторешников возвратился домой с победою. Опять явился на сцену дом, иопять Анне Петровне приходилось только падать в обмороки. Марья Алексевна решительно не знала, что и думать о Верочке. Дочь иговорила, и как будто бы поступала решительно против ее намерений. Новыходило то, что дочь победила все трудности, с которыми не могла сладитьМарья Алексевна. Если судить по ходу дела, то оказывалось: Верочка хочеттого же, чего и она, Марья Алексевна, только, как ученая и тонкая штука,обрабатывает свою материю другим манером. Но если так, зачем же она нескажет Марье Алексевне: матушка, я хочу одного с вами, будьте спокойны! Илиуж она так озлоблена на мать, что и то самое дело, в котором обе должны быдействовать заодно, она хочет вести без матери? Что она медлит ответом, этопонятно для Марьи Алексевны: она хочет совершенно вышколить жениха, так чтобон без нее дохнуть не смел, и вынудить покорность у Анны Петровны. Очевидно,она хитрее самой Марьи Алексевны. Когда Марья Алексевна размышляла,размышления приводили ее именно к такому взгляду. Но глаза и уши постоянносвидетельствовали против него. А между тем как же быть, если он и ошибочен,если дочь действительно не хочет идти за Сторешникова? Она такой зверь, чтонеизвестно, как ее укротить. По всей вероятности, негодная Верка не хочетвыходить замуж, - это даже несомненно, - здравый смысл был слишком силен вМарье Алексевне, чтобы обольститься хитрыми ее же собственными раздумьями оВерочке, как о тонкой интриганке; но эта девчонка устраивает все так, чтоесли выйдет (а чорт ее знает, что у ней на уме, может быть, и это!), тодействительно уже будет полной госпожей и над мужем, и над его матерью, инад домом, - что ж остается? Ждать и смотреть, - больше ничего нельзя.Теперь Верка еще не хочет, а попривыкнет, шутя и захочет, - ну, и припугнутьможно будет... только во-время! а теперь надо только ждать, когда придет этовремя. Марья Алексевна и ждала. Но соблазнительна была для нее мысль,осуждаемая ее здравым смыслом, что Верка ведет дело к свадьбе. Все, кромеслов и поступков Верочки, подтверждало эту мысль: жених был шелковый. Матьжениха боролась недели три, но сын побивал ее домом, и она стала смиряться.Выразила желание познакомиться с Верочкой, - Верочка не отправилась к ней. Впервую минуту Марья Алексевна подумала, что, если б она была на местеВерочки, она поступила бы умнее, отправилась бы, но, подумав, поняла, что неотправляться - гораздо умнее. О, это хитрая штука! - и точно: недели черездве Анна Петровна зашла сама, под предлогом посмотреть новую отделку новойквартиры, была холодна, язвительно любезна; Верочка после двух-трех ееколких фраз ушла в свою комнату; пока они не ушла, Марья Алексевна недумала, что нужно уйти, думала, что нужно отвечать колкостями на колкости,но, когда Верочка ушла, Марья Алексевна сейчас поняла: да, уйти лучше всего,- пусть ее допекает сын, это лучше! Недели через две Анна Петровна опятьзашла, и уже не выставляла предлогов для посещения, сказала просто, чтозашла навестить, и при Верочке не говорила колкостей. Так шло время. Жених делал подарки Верочке: они делались через МарьюАлексевну и, конечно, оставались у ней, подобно часам Анны Петровны,впрочем, не все; иные, которые подешевле, Марья Алексевна отдавала Верочкепод именем вещей, оставшихся невыкупленными в залоге: надобно же было, чтобыжених видел хоть некоторые из своих вещей на невесте. Он видал и убеждался,что Верочка решилась согласиться - иначе не принимала бы его подарков;почему ж она медлит? он сам понимал, и Марья Алексевна указывала, почему:она ждет, пока совершенно объездится Анна Петровна... И он с удвоеннымусердием гонял на корде свою родительницу, - занятие, доставлявшее емунемало удовольствия. Таким образом Верочку оставляли в покое, смотрели ей в глаза. Этасобачья угодливость была ей гадка, она старалась как можно меньше быть сматерью. Мать перестала осмеливаться входить в ее комнату, и когда Верочкасидела там, то есть почти круглый день, ее не тревожили. Михаилу Иванычудозволяла она иногда заходить и в ее комнату. Он был с нею послушен, какребенок: она велела ему читать, - он читал усердно, будто готовился кэкзамену; толку из чтения извлекал мало, но все-таки кое-какой толкизвлекал; она старалась помогать ему разговорами, - разговоры были емупонятнее книг, и он делал кое-какие успехи, медленные, очень маленькие, новсе-таки делал. Он уж начал несколько приличнее прежнего обращаться сматерью, стал предпочитать гонянью на корде простое держанье в узде. Так прошло три-четыре месяца. Было перемирие, было спокойствие, но скаждым днем могла разразиться гроза, и у Верочки замирало сердце от тяжелогоожидания - не нынче, так завтра или Михаил Иваныч, или Марья Алексевнаприступят с требованием согласия, - ведь не век же они будут терпеть. Еслибы я хотел сочинять эффектные столкновения, я б и дал этому положениютрескучую развязку: но ее не было на деле; если б я хотел заманиватьнеизвестностью, я бы не стал говорить теперь же, что ничего подобного непроизошло; но я пишу без уловок, и потому вперед говорю: трескучегостолкновения не будет, положение развяжется без бурь, без громов и молний.