Дурак

Поутру 11 июля 1856 года прислуга одной из больших петербургскихгостиниц у станции московской железной дороги была в недоумении, отчастидаже в тревоге. Накануне, в 9-м часу вечера, приехал господин с чемоданом,занял нумер, отдал для прописки свой паспорт, спросил себе чаю и котлетку,сказал, чтоб его не тревожили вечером, потому что он устал и хочет спать, ночтобы завтра непременно раз6удили в 8 часов, потому что у него есть спешныедела, запер дверь нумера и, пошумев ножом и вилкою, пошумев чайным прибором,скоро притих, - видно, заснул. Пришло утро; в 8 часов слуга постучался квчерашнему приезжему - приезжий не подает голоса; слуга постучался сильнее,очень сильно - приезжий все не откликается. Видно, крепко устал. Слугаподождал четверть часа, опять стал будить, опять не добудился. Сталсоветоваться с другими слугами, с буфетчиком. "Уж не случилось ли с нимчего?" - "Надо выломать двери". - "Нет, так не годится: дверь ломать надо сполициею". Решили попытаться будить еще раз, посильнее; если и тут непроснется, послать за полициею. Сделали последнюю пробу; не добудились;послали за полициею и теперь ждут, что увидят с нею. Часам к 10 утра пришел полицейский чиновник, постучался сам, велелслугам постучаться, - успех тот же, как и прежде. "Нечего делать, ломайдверь, ребята". Дверь выломали. Комната пуста. "Загляните-ка под кровать" - и подкроватью нет проезжего. Полицейский чиновник подошел к столу, - на столележал лист бумаги, а на нем крупными буквами было написано: "Ухожу в 11 часов вечера и не возвращусь. Меня услышат на Литейноммосту {2}, между 2 и 3 часами ночи. Подозрений ни на кого не иметь". - Так вот оно, штука-то теперь и понятна, а то никак не моглисообразить, - сказал полицейский чиновник. - Что же такое, Иван Афанасьевич? - спросил буфетчик. - Давайте чаю, расскажу. Рассказ полицейского чиновника долго служил предметом одушевленныхпересказов и рассуждений в гостинице. История была вот какого рода. В половине 3-го часа ночи - а ночь была облачная, темная - на серединеЛитейного моста сверкнул огонь, и послышался пистолетный выстрел. Бросилисьна выстрел караульные служители, сбежались малочисленные прохожие, - никогои ничего не было на том месте, где раздался выстрел. Значит, не застрелил, азастрелился. Нашлись охотники нырять, притащили через несколько временибагры, притащили даже какую-то рыбацкую сеть, ныряли, нащупывали, ловили,поймали полсотни больших щеп, но тела не нашли и не поймали. Да и как найти?- ночь темная. Оно в эти два часа уж на взморье, - поди, ищи там. Поэтомувозникли прогрессисты, отвергнувшие прежнее предположение: "А может быть, ине было никакого тела? может быть, пьяный, или просто озорник, подурачился,- выстрелил, да и убежал, - а то, пожалуй, тут же стоит в хлопочущей толпеда подсмеивается над тревогою, какую наделал". Но большинство, как всегда, когда рассуждает благоразумно, оказалоськонсервативно и защищало старое: "какое подурачился - пустил себе пулю влоб, да и все тут". Прогрессисты были побеждены. Но победившая партия, каквсегда, разделилась тотчас после по6еды. Застрелился, так; но отчего?"Пьяный", - было мнение одних консерваторов; "промотался", - утверждалидругие консерваторы. - "Просто дурак", - сказал кто-то. На этом "простодурак" сошлись все, даже и те, которые отвергали, что он застрелился.Действительно, пьяный ли, промотавшийся ли застрелился, или озорник, вовсене застрелился, а только выкинул штуку, - все равно, глупая, дурацкая штука. На этом остановилось дело на мосту ночью. Поутру, в гостинице умосковской железной дороги, обнаружилось, что дурак не подурачился, азастрелился. Но остался в результате истории элемент, с которым былисогласны и побежденные, именно, что если и не пошалил, а застрелился, товсе-таки дурак. Этот удовлетворительный для всех результат особенно проченбыл именно потому, что восторжествовали консерваторы: в самом деле, если бытолько пошалил выстрелом на мосту, то ведь, в сущности, было 6ы ещесомнительно, дурак ли, или только озорник. Но застрелился на мосту, - кто жестреляется на мосту? как же это на мосту? зачем на мосту? глупо на мосту! -и потому, несомненно, дурак. Опять явилось у некоторых сомнение: застрелился на мосту; на мосту нестреляются, - следовательно, не застрелился. - Но к вечеру прислугагостиницы была позвана в часть смотреть вытащенную из воды простреленнуюфуражку, - все признали, что фуражка та самая, которая была на проезжем.Итак, несомненно застрелился, и дух отрицания и прогресса побежденокончательно. Все были согласны, что "дурак", - и вдруг все заговорили: на мосту -ловкая штука! это, чтобы, значит, не мучиться долго, коли не удастся хорошовыстрелить, - умно рассудил! от всякой раны свалится в воду и захлебнется,прежде чем опомнится, - да, на мосту... умно! Теперь уж ровно ничего нельзя было разобрать, - и дурак, и умно.

II

ПЕРВОЕ СЛЕДСТВИЕ ДУРАЦКОГО ДЕЛА

В то же самое утро, часу в 12-м, молодая дама сидела в одной из трехкомнат маленькой дачи на Каменном острову, шила и вполголоса напевалафранцузскую песенку, бойкую, смелую. "Мы бедны, - говорила песенка, - но мы рабочие люди, у нас здоровыеруки. Мы темны, но мы не глупы и хотим света. Будем учиться - знаниеосвободит нас; будем трудиться - труд обогатит нас, - это дело пойдет, -поживем, доживем -

Ca ira {3} Qui vivra, verra. {*}

{* Дело пойдет, Кто будет жить - увидит (франц.), - Ред.}

Мы грубы, но от нашей грубости терпим мы же сами. Мы исполненыпредрассудков, но ведь мы же сами страдаем от них, это чувствуется нами.Будем искать счастья, и найдем гуманность, и станем добры, - это делопойдет, - поживем, доживем. Труд без знания бесплоден, наше счастье невозможно без счастья других.Просветимся - и обогатимся; будем счастливы - и будем братья и сестры, - этодело пойдет, - поживем, доживем. Будем учиться и трудиться, будем петь и любить, будет рай на земле.Будем же веселы жизнью, - это дело пойдет, оно скоро придет, все дождемсяего, -ло пойдет, оно скоро придет, все дождемсяего, -

Donc, vivons, Ca bien vite ira, Ca viendra, Nous tous le verrons".

Итак, живем, Оно скоро придет, Оно придет, Мы его увидим (франц.),

Смелая, бойкая была песенка, и ее мелодия была веселая, - было в нейдве-три грустные ноты, но они покрывались общим светлым характером мотива,исчезали в рефрене, исчезали во всем заключительном куплете, - по крайнеймере, должны были покрываться, исчезать, - исчезали бы, если бы дама была вдругом расположении духа; но теперь у ней эти немногие грустные ноты звучалислышнее других, она как будто встрепенется, заметив это, понизит на нихголос и сильнее начнет петь веселые звуки, их сменяющие, но вот она опятьунесется мыслями от песни к своей думе, и опять грустные звуки берут верх.Видно, что молодая дама не любит поддаваться грусти; только видно, чтогрусть не хочет отстать от нее, как ни отталкивает она ее от себя. Ногрустна ли веселая песня, становится ли опять весела, как ей следует быть,дама шьет очень усердно. Она хорошая швея. В комнату вошла служанка, молоденькая девушка. - Посмотрите, Маша, каково я шью? я уж почти кончила рукавчики, которыеготовлю себе к вашей свадьбе. - Ах, да на них меньше узора, чем на тех, которые вы мне вышили! - Еще бы! Еще бы невеста не была наряднее всех на свадьбе! - А я принесла вам письмо, Вера Павловна. По лицу Веры Павловны пробежало недоумение, когда она сталараспечатывать письмо: на конверте был штемпель городской почты. "Как же это?ведь он в Москве?" Она торопливо развернула письмо и побледнела; рука ее списьмом опустилась. "Нет, это не так, я не успела прочесть, в письме вовсенет этого!" И она опять подняла руку с письмом. Все было делом двух секунд.Но в этот второй раз ее глаза долго, неподвижно смотрели на немногие строкиписьма, и эти светлые глаза тускнели, тускнели, письмо выпало из ослабевшихрук на швейный столик, она закрыла лицо руками, зарыдала. "Что я наделала!Что я наделала!" - и опять рыданье. - Верочка, что с тобой? разве ты охотница плакать? когда ж это с тобойбывает? что ж это с тобой? Молодой человек быстрыми, но легкими, осторожными шагами вошел вкомнату. - Прочти... оно на столе... Она уже не рыдала, но сидела неподвижно, едва дыша. Молодой человек взял письмо; и он побледнел, и у него задрожали руки, ион долго смотрел на письмо, хотя оно было не велико, всего-то слов десяткадва: "Я смущал ваше спокойствие. Я схожу со сцены. Не жалейте; я так люблювас обоих, что очень счастлив своею решимостью. Прощайте". Молодой человек долго стоял, потирая лоб, потом стал крутить усы, потомпосмотрел на рукав своего пальто; наконец, он собрался с мыслями. Он сделалшаг вперед к молодой женщине, которая сидела попрежнему неподвижно, едвадыша, будто в летаргии. Он взял ее руку: - Верочка! Но лишь коснулась его рука ее руки, она вскочила с криком ужаса, какподнятая электрическим ударом, стремительно отшатнулась от молодогочеловека, судорожно оттолкнула его: - Прочь! Не прикасайся ко мне! Ты в крови! На тебе его кровь! Я не могувидеть тебя! я уйду от тебя! Я уйду! отойди от меня! - И она отталкивала,все отталкивала пустой воздух и вдруг пошатнулась, упала в кресло, закрылалицо руками. - И на мне его кровь! На мне! Ты не виноват - я одна... я одна! Что янаделала! Что я наделала! Она задыхалась от рыдания. - Верочка, - тихо и робко сказал он: - друг мой... Она тяжело перевела дух и спокойным и все еще дрожащим голосомпроговорила, едва могла проговорить: - Милый мой, оставь теперь меня! Через час войди опять,- я буду ужеспокойна. Дай мне воды и уйди. Он повиновался молча. Вошел в свою комнату, сел опять за свойписьменный стол, у которого сидел такой спокойный, такой довольный зачетверть часа перед тем, взял опять перо... "В такие-то минуты и надобноуметь владеть собою; у меня есть воля, - и все пройдет... пройдет"... Аперо, без его ведома, писало среди какой-то статьи: "перенесет ли? - ужасно,- счастье погибло"... - Милый мой! я готова, поговорим! - послышалось из соседней комнаты.Голос молодой женщины был глух, но тверд. - Милый мой, мы должны расстаться. Я решилась. Это тяжело. Но ещетяжелее было бы нам видеть друг друга. Я его убийца. Я убила его для тебя. - Верочка, чем же ты виновата? - Не говори ничего, не оправдывай меня, или я возненавижу тебя. Я, я вовсем виновата. Прости меня, мой милый, что я принимаю решение, оченьмучительное для тебя, - и для меня, мой милый, тоже! Но я не могу поступитьиначе, ты сам через несколько времени увидишь, что так следовало сделать.Это неизменно, мой друг. Слушай же. Я уезжаю из Петербурга. Легче будетвдали от мест, которые напоминали бы прошлое. Я продаю свои вещи; на этиденьги я могу прожить несколько времени, - где? в Твери, в Нижнем, я незнаю, все равно. Я буду искать уроков пения; вероятно, найду, потому чтопоселюсь где-нибудь в большом городе. Если не найду, пойду в гувернантки. Ядумаю, что не буду нуждаться; но если буду, обращусь к тебе; позаботься же,чтоб у тебя на всякий случай было готово несколько денег для меня; ведь тызнаешь, у меня много надобностей, расходов, хоть я и скупа; я не могуобойтись без этого. Слышишь? я не отказываюсь от твоей помощи! пусть, мойдруг, это доказывает тебе, что ты остаешься мил мне... А теперь, простимсянавсегда! Отправляйся в город... сейчас, сейчас! мне будет легче, когда яостанусь одна. Завтра меня уже не будет здесь - тогда возвращайся. Я еду вМоскву, там осмотрюсь, узнаю, в каком из провинциальных городов вернее можнорассчитывать на уроки. Запрещаю тебе быть на станции, чтобы провожать меня.Прощай же, мой милый, дай руку на прощанье, в последний раз пожму ее. Он хотел обнять ее, - она предупредила его движение. - Нет, не нужно, нельзя! Это было бы оскорблением ему. Дай руку. Жму ее- видишь, как крепко! Но прости! Он не выпускал ее руки из своей. - Довольно, иди. - Она отняла руку, он не смел противиться. - Простиже! Она взглянула на него так нежно, но твердыми шагами ушла в свою комнатуи ни разу не оглянулась на него уходя. Он долго не мог отыскать свою шляпу; хоть раз пять брал ее в руки, ноне видел, что берет ее. Он был как пьяный; наконец понял, что это под рукоюу него именно шляпа, которую он ищет, вышел в переднюю, надел пальто; вот онуже подходит к воротам: "кто это бежит за мною? верно, Маша... верно с неюдурно!" Он обернулся - Вера Павловна бросилась ему на шею, обняла, крепкопоцеловала. - Нет, не утерпела, мой милый! Теперь, прости навсегда! Она убежала, бросилась в постель и залилась слезами, которые так долгосдерживала.

III

ПРЕДИСЛОВИЕ

- "Содержание повести - любовь, главное лицо - женщина, - это хорошо,хотя бы сама повесть и была плоха", - говорит читательница. - Это правда, - говорю я. Читатель не ограничивается такими легкими заключениями, - ведь умужчины мыслительная способность и от природы сильнее, да и развита гораздобольше, чем у женщины; он говорит, - читательница тоже, вероятно, думаетэто, но не считает нужным говорить, и потому я не имею основания спорить снею, - читатель говорит: "я знаю, что этот застрелившийся господин незастрелился". Я хватаюсь за слово "знаю" и говорю: ты этого не знаешь,потому что этого тебе еще не сказано, а ты знаешь только то, что тебескажут; сам ты ничего не знаешь, не знаешь даже того, что тем, как я началповесть, я оскорбил, унизил тебя. Ведь ты не знал этого, - правда? - ну, такзнай же. Да, первые страницы рассказа обнаруживают, что я очень плохо думаю опублике. Я употребил обыкновенную хитрость романистов: начал повестьэффектными сценами, вырванными из средины или конца ее, прикрыл их туманом.Ты, публика, добра, очень добра, а потому ты неразборчива и недогадлива. Натебя нельзя положиться, что ты с первых страниц можешь различить, будет лисодержание повести стоить того, что6ы прочесть ее, у те6я плохое чутье, ононуждается в пособии, а пособий этих два: или имя автора, или эффектностьманеры. Я рассказываю тебе еще первую свою повесть, ты еще не приобрела себесуждения, одарен ли автор художественным талантом (ведь у тебя так многописателей, которым ты присвоила художественный талант), моя подпись еще незаманила бы тебя, и я должен был забросить тебе удочку с приманкойэффектности. Не осуждай меня за то, - ты сама виновата; твоя простодушнаянаивность принудила меня унизиться до этой пошлости. Но теперь ты ужепопалась в мои руки, и я могу продолжать рассказ, как по-моему следует, безвсяких уловок. Дальше не будет таинственности, ты всегда будешь за двадцатьстраниц вперед видеть развязку каждого положения, а на первый случай я скажутебе и развязку всей повести: дело кончится весело, с бокалами, песнью: небудет ни эффектности, никаких прикрас. Автору не до прикрас, добрая публика,потому что он все думает о том, какой сумбур у те6я в голове, скольколишних, лишних страданий делает каждому человеку дикая путаница твоихпонятий. Мне жалко и смешно смотреть на тебя: ты так немощна и так зла отчрезмерного количества чепухи в твоей голове. Я сердит на тебя за то, что ты так зла к людям, а ведь люди - это ты:что же ты так зла к самой себе. Потому я и браню тебя. Но ты зла отумственной немощности, и потому, браня тебя, я обязан помогать тебе. С чегоначать оказывание помощи? да хоть с того, о чем ты теперь думаешь: что этоза писатель, так нагло говорящий со мною? - я скажу тебе, какой я писатель. У меня нет ни тени художественного таланта. Я даже и языком-то владеюплохо. Но это все-таки ничего: читай, добрейшая публика! прочтешь не безпользы. Истина - хорошая вещь: она вознаграждает недостатки писателя,который служит ей. Поэтому я скажу тебе: если б я не предупредил тебя, тебе,пожалуй, показалось бы, что повесть написана художественно, что у авторамного поэтического таланта. Но я предупредил тебя, что таланта у меня нет, -ты и будешь знать теперь, что все достоинства повести даны ей только ееистинностью. Впрочем, моя добрейшая публика, толкуя с тобою, надобно договариватьвсе до конца; ведь ты хоть и охотница, но не мастерица отгадыватьнедосказанное. Когда я говорю, что у меня нет ни тени художественноготаланта и что моя повесть очень слаба по исполнению, ты не вздумайзаключить, будто я объясняю тебе, что я хуже тех твоих повествователей,которых ты считаешь великими, а мой роман хуже их сочинений. Я говорю не то.Я говорю, что мой рассказ очень слаб по исполнению сравнительно спроизведениями людей, действительно одаренных талантом; с прославленными жесочинениями твоих знаменитых писателей ты смело ставь наряду мой рассказ подостоинству исполнения, ставь даже выше их - не ошибешься! В нем все-такибольше художественности, чем в них: можешь быть спокойна на этот счет. Поблагодари же меня; ведь ты охотница кланяться тем, которыепренебрегают тобою, - поклонись же и мне. Но есть в тебе, публика, некоторая доля людей, - теперь уже довольнозначительная доля, - которых я уважаю. С тобою, с огромным большинством, янагл, - но только с ним, и только с ним я говорил до сих пор. С людьми, окоторых я теперь упомянул, я говорил бы скромно, даже робко. Но с ними мнене нужно было объясняться. Их мнениями я дорожу, но я вперед знаю, что оноза меня. Добрые и сильные, честные и умеющие, недавно вы начали возникатьмежду нами, но вас уже не мало, и быстро становится все больше. Если бы выбыли публика, мне уже не нужно было бы писать; если бы вас еще не было, мнееще не было бы можно писать. Но вы еще не публика, а уже вы есть между