ПОЦЕЛУЙ

   В начале  августа  штаб  армии  отправил  нас  для  переформирования  вБудятичи. Захваченное поляками в начале войны -  оно  вскоре  было  отбитонами. Бригада втянулась в местечко на рассвете,  я  приехал  днем.  Лучшиеквартиры были заняты, мне достался школьный  учитель.  В  низкой  комнате,среди  кадок  с  плодоносящими  лимонными  деревьями,   сидел   в   креслепарализованный старик. На нем была  тирольская  шляпа  с  перышком;  сераяборода  спускалась  на  грудь,  осыпанную  пеплом.  Моргая   глазами,   онпролепетал какую-то просьбу. Умывшись, я ушел в  штаб  и  вернулся  ночью.Мишка Суровцев, ординарец, оренбургский  казак,  доложил  мне  обстановку:кроме парализованного старика в наличности оказалась  дочь  его,  ТомилинаЕлизавета Алексеевна, и  пятилетний  сынок  Миша,  тезка  Суровцева;  дочьвдовеет после офицера, убитого в германскую войну, ведет себя исправно, нохорошему человеку, по сведениям Суровцева, может себя предоставить.   - Обладаю, - сказал он, удалился  на  кухню  и  загремел  там  посудой;учительская дочка  помогала  ему.  Куховаря,  Суровцев  рассказал  о  моейхрабрости, о том, как я ссадил в бою двух польских офицеров и как  уважаетменя советская власть. Ему отвечал сдержанный, негромкий голос Томилиной.   - Ты где отдыхаешь? - спросил ее Суровцев на прощанье. - Ты  поближе  кнам лягай, мы люди живые...   Он внес в комнату яичницу на гигантской  сковороде  и  поставил  ее  настол.   - Согласная, - сказал он, усаживаясь, - только не высказывает...   И в то же мгновенье  сдавленный  шепот,  шуршанье,  тяжелая  осторожнаябеготня поднялись в доме. Мы не успели съесть нашего блюда  войны,  как  вдом потянулись старики на костылях, старухи, с головой закутанные в  шали.Кровать маленького Миши перетащили в столовую, в лимонную  чащу,  рядом  скреслом деда. Немощные гости,  приготовившиеся  защитить  честь  ЕлизаветыАлексеевны, сбились в кучу,  как  овцы  в  непогоду,  и,  забаррикадировавдверь, всю ночь бесшумно играли в карты, шепотом называя ремизы и  замираяпри каждом шорохе. За этой дверью я  не  мог  заснуть  от  неловкости,  отсмущения и едва дождался света.   - К вашему сведению, - сказал я, встретив  Томилину  в  коридоре,  -  квашему сведению должен сообщить, что я  окончил  юридический  факультет  ипринадлежу к так называемым интеллигентным людям...   Оцепенев, она  стояла,  опустив  руки,  в  старомодной  тальме,  словновылитой  на  тонкой  ее  фигуре.  Не  мигая,  прямо   на   меня   смотрелирасширившиеся, сиявшие в слезах, голубые глаза.   Через два дня мы стали друзьями. Страх  и  неведение,  в  котором  жиласемья учителя, семья добрых и слабых  людей,  были  безграничны.  Польскиечиновники внушили им, что  в  дыму  и  варварстве  кончилась  Россия,  каккогда-то кончился Рим. Детская боязливая радость  овладела  ими,  когда  ярассказал о Ленине, о Москве, в которой бушует будущее,  о  Художественномтеатре. По  вечерам  к  нам  приходили  двадцатидвухлетние  большевистскиегенералы со спутанными рыжеватыми бородами. Мы курили московские папиросы,мы  съедали  ужин,  приготовленный  Елизаветой  Алексеевной  из  армейскихпродуктов,   и   пели   студенческие   песни.   Перегнувшись   в   кресле,парализованный слушал с жадностью, и  тирольская  шляпа  тряслась  в  тактнашей песне. Старик жил все эти дни, отдавшись бурной, внезапной,  неяснойнадежде, и, чтобы ничем не омрачить своего счастья, старался не замечать внас некоторого щегольства кровожадностью и громогласной простоты, с  какоймы решали к тому времени все мировые вопросы.   После победы над поляками - так постановлено было на семейном совете  -Томилины переедут в Москву: старика мы вылечим у  знаменитого  профессора,Елизавета Алексеевна поступит учиться на курсы, а Мишку мы  отдадим  в  тусамую школу на Патриарших прудах, где когда-то училась его  мать.  Будущееказалось никем  не  оспариваемой  нашей  собственностью,  война  -  бурнойподготовкой к счастью, и самое счастье - свойством  нашего  характера.  Нерешенными были только его подробности, и в обсуждении их  проходили  ночи,могучие ночи, когда огарок  свечи  отражался  в  мутной  бутыли  самогона.Расцветшая Елизавета  Алексеевна  была  безмолвной  нашей  слушательницей.Никогда не видел я существа более порывистого, свободного и боязливого. Повечерам лукавый Суровцев отвозил  нас  в  реквизированном  еще  на  Кубаниплетеном шарабане к холму, где светился в огне заката брошенный дом князейГонсиоровских. Худые, но длинные и  породистые  лошади  дружно  бежали  накрасных вожжах; беспечная серьга колыхалась в ухе Суровцева, круглые башнивырастали изо рва, заросшего желтой  скатертью  цветов.  Обломанные  стенычертили в небе кривую, набухшую рубиновой  кровью  линию,  куст  шиповникапрятал ягоды, и голубая ступень, остаток лестницы, по которой  поднималиськогда-то польские короли, блестела в кустарнике. Сидя на ней, я притянул ксебе однажды голову Елизаветы Алексеевны  и  поцеловал  ее.  Она  медленноотстранилась, выпрямилась и, ухватив руками стену, прислонилась к ней. Онастояла неподвижно, вокруг ослепшей ее головы бурлил огненный пыльный  луч,потом, вздрогнув и словно вслушиваясь во что-то, Томилина подняла  голову;пальцы ее оттолкнулись от стены; путаясь и ускоряя  шаги  -  она  побежалавниз. Я окликнул ее, мне не  ответили.  Внизу,  разбросавшись  в  плетеномшарабане, спал румяный Суровцев. Ночью, когда все уснули,  я  прокрался  вкомнату Елизаветы Алексеевны. Она читала, далеко отставив от  себя  книгу:упавшая на стол рука казалась  неживой.  Обернувшись  на  стук,  ЕлизаветаАлексеевна поднялась с места.   - Нет, - сказала она, вглядываясь в меня, -  нет,  дорогой  мой,  -  и,обхватив  мое  лицо  голыми,  длинными   руками,   поцеловала   меня   всеусиливавшимся,  нескончаемым,  безмолвным  поцелуем.  Треск   телефона   всоседней комнате оттолкнул нас друг от друга. Вызывал адъютант штаба.   - Выступаем, - сказал он в телефон, - приказание  явиться  к  командирубригады...   Я побежал без шапки, на ходу  рассовывая  бумаги.  Из  дворов  выводилилошадей, во тьме, крича, мчались всадники. У комбрига, стоя  завязывавшегона себе бурку, мы узнали, что поляки прорвали фронт под Люблиным и что нампоручена обходная операция. Оба полка  выступали  через  час.  Разбуженныйстарик беспокойно следил за мной из-под листвы лимонного дерева.   - Скажите, что вы вернетесь, - повторял он и тряс головой.   Елизавета Алексеевна, накинув полушубок поверх батистовой ночной кофты,вышла  провожать  нас  на  улицу.  Во  мраке  бешено  промчался  невидимыйэскадрон.  У  поворота  в  поле  я  оглянулся  -  Томилина,  наклонившись,поправляла куртку на мальчике, стоявшем впереди нее,  и  прерывистый  светлампы, горевшей на подоконнике, тек по нежному костлявому ее затылку...   Пройдя без дневок сто километров, мы соединились с 14-й кавдивизией  и,отбиваясь, стали уходить. Мы спали в седлах. На привалах, сраженные  сном,мы падали на землю, и лошади, натягивая  повод,  тащили  нас,  спящих,  поскошенному полю. Начиналась осень и неслышно сыплющиеся галицийские дожди.Сбившись в молчащее взъерошенное  тело,  мы  петляли  и  описывали  круги,ныряли в мешок, завязанный поляками, и выходили из него. Сознание  времениоставило нас. Располагаясь на ночлег в Тощенской церкви, я и  не  подумал,что мы находимся в девяти верстах  от  Будятичей.  Напомнил  Суровцев,  мыпереглянулись.   - Главное, что кони пристали, - сказал он весело, - а то съездили бы...   - Нельзя, - ответил я, - хватятся ночью...   И мы поехали. К седлам нашим были приторочены гостинцы - голова сахару,ротонда  на  рыжем  меху  и  живой  двухнедельный  козленок.  Дорога   шлакачающимся промокшим лесом, стальная звезда плутала в кронах дубов. Меньшечем в час мы  доехали  до  местечка,  выгоревшего  в  центре,  заваленногопобелевшими от мучной пыли грузовиками, орудийными  упряжками  и  ломанымидышлами. Не слезая с лошади, я стукнул в  знакомое  окно  -  белое  облакопронеслось по комнате. Все в той же батистовой кофте с  обвислым  кружевомТомилина выбежала на крыльцо. Горячей рукой она взяла мою руку и  ввела  вдом. В большой комнате на сломанных  лимонных  деревьях  сушилось  мужскоебелье, незнакомые люди спали на койках, поставленных без промежутков,  какв госпитале. Высовывая грязные ступни, с криво  окостеневшими  ртами,  онихрипло кричали со сна  и  жадно  и  шумно  дышали.  Дом  был  занят  нашейтрофейной комиссией, Томилины загнаны в одну комнату.   - Когда вы нас увезете отсюда? - стискивая мою руку, спросила ЕлизаветаАлексеевна.   Старик, проснувшись, тряс головой.  Маленький  Миша,  прижимая  к  себекозленка, заливался счастливым  беззвучным  смехом.  Над  ним,  надувшись,стоял Суровцев и вытряхивал из карманов казацких шаровар  шпоры,  пробитыемонеты, свисток на желтом витом шнуре.  В  этом  доме,  занятом  трофейнойкомиссией,  скрыться  было  негде,  и  мы  ушли  с  Томилиной  в   дощатуюпристройку, где на зиму складывали картофель и  рамки  от  ульев.  Там,  вчулане, я увидел, какой неотвратимый губительный путь  был  путь  поцелуя,начатого у замка князей Гонсиоровских...   Незадолго до рассвета к нам постучался Суровцев.   -  Когда  вы  увезете  нас?  -  глядя  в  сторону,  сказала   ЕлизаветаАлексеевна.   Промолчав, я направился в дом проститься со стариком.   - Главное, что время нет, - загородил мне дорогу Суровцев,  -  сидайте,поедем...   Он вытолкал  меня  на  улицу  и  подвел  лошадь.  Томилина  подала  мнепохолодевшую руку. Как всегда, она прямо держала, голову. Лошади, отдохнувза ночь, понесли рысью. В  черном  сплетении  дубов  поднималось  огнистоесолнце. Ликование утра переполняло мое существо.   В лесу открылась прогалина, я пустил  лошадь  и,  обернувшись,  крикнулСуровцеву:   - Что бы еще побыть... Рано вспугнул...   - И то не рано, - ответил он, подравниваясь и  разнимая  рукой  мокрые,сыплющие искры ветви, - кабы не старик, я и раньше  бы  вспугнул...  А  торазговорился старый, разнервничался, крякает и на сторону валиться стал...Я подскочил к нему, смотрю - мертвый, испекся...   Лес кончился. Мы выехали  на  вспаханное  поле  без  дороги.  Привстав,поглядывая  по  сторонам,  подсвистывая,  Суровцев  вынюхивал   правильноенаправление и, втянув его с воздухом, пригнулся и поскакал.   Мы приехали вовремя. В эскадроне поднимали людей. Обещая  жаркий  день,пригревало солнце. В это утро наша бригада прошла  бывшую  государственнуюграницу Царства Польского.