-ГРИЩУК.-ИХ БЫЛО ДЕВЯТЬ

Вторая поездка в местечко  окончилась  худо.  Мы  отправились  добыватьфуражу, возвращались к полудню. Спина Грищука мирно тряслась  перед  моимиглазами. Не доезжая села, он  аккуратно  сложил  вожжи,  вздохнул  и  сталсползать с сиденья. Он сполз ко мне на колени и вытянулся поперек  брички.Его стынущая голова покачивалась, лошади  шли  шагом,  и  желтеющая  тканьпокоя оседала на лице Грищука, как саван.   - Не емши, - вежливо ответил он на  мой  испуганный  крик  и  утомленноопустил веки.   Так мы въехали в село, с кучером, растянувшимся во всю длину экипажа.   Дома я накормил его хлебом  и  картошкой.  Он  ел  вяло,  задремывал  ираскачивался. Потом вышел на середину двора  и,  разбросав  руки,  лег  наземлю - лицом кверху.   - Ты все молчишь, Грищук, - сказал я ему,  задыхаясь,  -  как  я  поймутебя, томительный Грищук?..   Он смолчал и отвернулся. И только ночью, когда мы, согревая друг друга,лежали на сене, я узнал одну главу из его немой повести.   Русские пленные работали по укреплению сооружений на  берегу  Северногоморя. На время полевых работ их угнали в глубь Германии.  Грищука  взял  ксебе одинокий и умалишенный фермер. Безумие его состояло  в  том,  что  онмолчал. Побоями и голодовкой он выучил Грищука объясняться с ним  знаками.Четыре года они молчали и жили мирно. Грищук не выучился языку потому, чтоне слышал его. После  германской  революции  он  пошел  в  Россию.  Хозяинпроводил его до края деревни. У большой  дороги  они  остановились.  Немецпоказал на церковь, на  свое  сердце,  на  безграничную  и  пустую  синевугоризонта. Он прислонился своей  седой  взъерошенной  безумной  головой  кплечу Грищука. Они постояли так  в  безмолвном  объятии.  И  потом  немец,взмахнув руками, быстрым, немощным и путаным шагом побежал назад, к себе.

ИХ БЫЛО ДЕВЯТЬ

   Девяти пленных нет в живых. Я знаю это сердцем. Когда  Голов,  взводныйкомандир из сормовских рабочих, убил длинного поляка, я сказал  начальникуштаба:   - Пример взводного развращает бойцов. Надо  отправить  их  в  штаб  дляопроса.   Начальник штаба разрешил. Я вынул из сумки карандаш и бумагу  и  вызвалГолова.   - Ты через очки смотришь  на  свет,  -  сказал  он,  глядя  на  меня  сненавистью.   - Через очки, - ответил я. - А ты как смотришь на свет, Голов?   - Я смотрю через несчастную нашу рабочую жизнь, - сказал он и отошел  кпленному, держа в руках польский мундир с болтающимися рукавами. Мундир непришелся по мерке. Рукава едва  достигали  локтей.  Тогда  Голов  прощупалпальцами егеревские кальсоны пленного.   - Ты офицер, - сказал Голов, закрываясь рукой от солнца.   - Нет, - услышали мы твердый ответ.   - Наш брат таких не носит, - пробормотал Голов и замолчал.  Он  молчал,вздрагивал, смотрел на пленного, глаза его белели и расширялись.   - Матка вязала, - сказал пленный с твердостью. Я обернулся  и  взглянулна него. Это был юноша с тонкой талией. На желтых щеках его вились баки.   - Матка вязала, - повторил он и опустил глаза.   - Фабричная у тебя матка, - подхватил Андрюшка Бурак, румяный казачок сшелковыми волосами,  тот  самый,  который  стаскивал  штаны  с  умирающегополяка. Штаны эти были  переброшены  через  его  седло.  Смеясь,  Андрюшкаподъехал к Голову, осторожно снял у него с руки мундир, кинул  к  тебе  наседло поверх штанов и, легонько взмахнув плетью, отъехал от нас.   Солнце вылилось в это мгновение из-за туч.  Оно  ослепительно  окружилоАндрюшкину лошадь, веселый ее бег, беспечные  качания  ее  куцого  хвоста.Голов с недоумением посмотрел вслед удалявшемуся казаку.  Он  обернулся  иувидел меня,  составлявшего  пленным  список.  Потом  он  увидел  юношу  свьющимися баками. Тот  поднял  на  него  спокойные  глаза  снисходительнойюности и улыбнулся его растерянности. Тогда Голов сложил  руки  трубкой  икрикнул: Республика наша живая еще, Андрей. Рано  дележку  делать.  Скидайбарахло!   Андрей и ухом не повел. Он ехал рысью, и лошаденка его бойко выкидывалаиз-под себя хвост, точно отмахивалась от нас.   - Измена, - прошептал тогда Голов, произнося это  слово  по  буквам,  истал жалок, и оцепенел. Он опустился на колено, взял прицел и выстрелил, ипромахнулся. Андрей немедля повернул коня и поскакал к взводному  в  упор.Румяное и цветущее лицо его было сердито.   - Слышь, земляк, - закричал он звонко и вдруг обрадовался звуку  своегосильного голоса, - "как бы я не стукнул тебя, взводный,  к  такой-то  светматери. Тебе десяток шляхты прибрать - ты вон каку суету поднял. По  сотнеприбирали, тебя в подмогу не звали... Рабочий ты если - так  сполняй  своедело...   И победоносно поглядев на нас, Андрюшка отъехал  галопом.  Взводный  неподнял на него глаз. Он взялся рукой за лоб. Кровь лилась с него как дождьсо скирды. Он лег на живот, пополз к ручью и надолго всунул в пересыхающуюводу разбитую свою окровавленную голову...   Девяти пленных нет в живых.  Я  знаю  это  сердцем.  Сидя  на  коне,  ясоставил им список, аккуратно разграфленный. В  самой  первой  графе  былиномера по порядку, в другой - имя  и  фамилия  и  в  третьей  наименованиечасти.  Всего  вышло  девять  номеров.  И  четвертым  из  них  был  АдольфШульмейстер, лодзинский приказчик, еврей. Он притирался все время к  моемуконю и гладил мой сапог  трепещущими  нежащими  пальцами.  Нога  его  былаперебита прикладом. От нее тянулся тонкий след, как от раненой  охромевшейсобаки, и на щербатой, оранжевой лысине Шульмейстера  закипал  сияющий  насолнце пот.   - Вы Jude, пане, - шептал он, судорожно лаская мое стремя. Вы - Jude, -визжал он, брызгая слюной и корчась от радости.   - Стать в ряды, Шульмейстер, - крикнул я  еврею,  и  вдруг,  охваченныйсмертоносной слабостью, я стал ползти с седла и сказал, задыхаясь: - ПочемВы знаете?   - Еврейский сладкий взгляд, - взвизгнул он,  прыгая  на  одной  ноге  иволоча за собой собачий тонкий след. - Сладкий взгляд Ваш, пане.   Я  едва  оторвался  от  предсмертной  его  суетливости.  Я   опоминалсямедленно, как после контузии.   Начальник штаба приказал мне распорядиться и уехал к частям.   Пулеметы втаскивали на пригорок, как телят, на веревках. Они  двигалисьрядком, как дружное стадо, и успокоительно лязгали. Солнце заиграло на  ихпыльных дулах. И я увидел радугу  на  железе.  Поляк,  юноша  с  вьющимисябаками, смотрел  на  них  с  деревенским  любопытством.  Он  подался  всемкорпусом вперед и открыл мне Голова, выползавшего из канавы, внимательногои бледного, с разбитой головой и винтовкой на отвес. Я протянул  к  Головуруки и крикнул, но звук задохся и разбух в моей  гортани.  Голов  поспешновыстрелил  пленному  в  затылок  и  вскочил  на  ноги.  Удивленный   полякповернулся к нему, сделав полный круг, как на ученье. Медленным  движениемотдающейся женщины поднял он обе руки к затылку, рухнул на  землю  и  умермгновенно.   Улыбка облегчения и покоя заиграла тогда на лице Голова. К  нему  легковернулся румянец.   - Нашему брату матка таких исподников не вяжет, - сказал он мне лукаво.- Вымарай одного, давай записку на восемь штук...   Я отдал ему записку и произнес с отчаянием: Ты за все ответишь. Голов.   - Я отвечу,  -  закричал  он  с  невыразимым  торжеством.  -  Не  тебе,очкастому, а своему брату, сормовскому. Свой брат разберет...   Девяти пленных нет в живых. Я знаю это сердцем. Сегодня утром  я  решилотслужить панихиду по убитым. В Конармии некому это сделать, кроме мен  я.Отряд наш сделал привал в разрушенном фольварке. Я взял дневник и пошел  вцветник, еще уцелевший. Там росли гиацинты и голубые розы.   Я стал записывать о взводном и девяти покойниках, но шум, знакомый  шумпрервал меня тотчас. Черкашин, штабной холуй, шел в  поход  против  ульев.Митя, румяный орловец, следовал за ним с чадящим факелом в  руках.  Головыих были замотаны шинелями. Щелки их глаз  горели.  Мириады  пчел  отбивалипобедителей и умирали у ульев. И я отложил  перо.  Я  ужаснулся  множествупанихид, предстоявших мне.