АРГАМАК

   Я решил перейти в строй. Начдив поморщился, услышав об этом.   - Куда ты прешься?.. Развесишь губы - тебя враз уконтрапупят...   Я настоял на своем. Этого мало. Выбор мой пал на самую боевую дивизию -шестую.  Меня  определили  в  4-й  эскадрон  23-го  кавполка.   Эскадрономкомандовал  слесарь  Брянского  завода  Баулин,  по  годам  мальчик.   Дляострастки он запустил себе бороду. Пепельные клоки закручивались у него наподбородке. В двадцать два свои года Баулин не  знал  никакой  суеты.  Этокачество, свойственное тысячам Баулиных, вошло важным слагаемым  в  победуреволюции. Баулин был тверд, немногословен,  упрям.  Путь  его  жизни  былрешен. Сомнений в правильности этого пути он не  знал.  Лишения  были  емулегки. Он умел спать сидя. Спал он, сжимая одну руку другой, и  просыпалсятак, что незаметен был переход от забытья к бодрствованию.   Ждать себе пощады под командой Баулина нельзя было. Служба моя началасьредким предзнаменованием удачи - мне дали лошадь. Лошадей  не  было  ни  вконском запасе, ни у крестьян. Помог  случай.  Казак  Тихомолов  убил  безспросу двух пленных  офицеров.  Ему  поручили  сопровождать  их  до  штабабригады, офицеры могли сообщить важные сведения. Тихомолов не довел их  доместа. Казака решили судить в Ревтрибунале, потом  раздумали.  ЭскадронныйБаулин наложил кару страшнее трибунала - он забрал у Тихомолова жеребца попрозвищу Аргамак, а самого заслал в обоз.   Мука, которую я  вынес  с  Аргамаком,  едва  ли  не  превосходила  меручеловеческих сил. Тихомолов вел лошадь с Терека, из дому. Она была обученана казацкую рысь, на особый казацкий карьер - сухой,  бешеный,  внезапный.Шаг Аргамака был  длинен,  растянут,  упрям.  Этим  дьявольским  шагом  онвыносил меня из рядов,  я  отбивался  от  эскадрона  и,  лишенный  чувстваориентировки, блуждал потом по суткам в поисках  своей  части,  попадал  врасположение неприятеля, ночевал в оврагах, прибивался к  чужим  полкам  ибывал гоним ими.  Кавалерийское  мое  умение  ограничивалось  тем,  что  вгерманскую войну я служил в артдивизионе при пятнадцатой пехотной дивизии.Больше всего приходилось восседать на зарядном ящике, изредка мы ездили  ворудийной запряжке. Мне негде было привыкнуть к жесткой, в раскачку,  рысиАргамака.  Тихомолов  оставил  в  наследство  коню  всех  дьяволов  своегопадения. Я трясся, как мешок, на длинной сухой спине жеребца. Я  сбил  емуспину. По ней пошли язвы. Металлические мухи разъедали  эти  язвы.  Обручизапекшейся черной крови опоясали брюхо лошади. От неумелой  ковки  Аргамакначал засекаться, задние ноги его  распухли  в  путовом  суставе  и  сталислоновыми. Аргамак отощал. Глаза его налились особым огнем мучимой лошади,огнем истерии и упорства. Он не давался седлать.   - Аннулировал ты коня, четырехглазый, - сказал взводный.   При мне казаки молчали, за моей спиной они  готовились,  как  готовятсяхищники, в сонливой и вероломной неподвижности. Даже писем не просили меняписать...   Конная армия  овладела  Новоград-Волынском.  В  сутки  нам  приходилосьделать по шестьдесят, по восемьдесят километров. Мы приближались к  Ровно.Дневки были ничтожны. Из ночи в ночь мне снился тот же сон. Я рысью  мчусьна Аргамаке. У дороги горят костры. Казаки варят себе  пищу.  Я  еду  мимоних, они не поднимают на меня глаз. Одни здороваются, другие  не  смотрят,им не до меня. Что  это  значит?  Равнодушие  их  обозначает,  что  ничегоособенного нет в моей посадке, я езжу, как все, нечего на меня смотреть. Яскачу своей, дорогой и счастлив. Жажда покоя и счастья не утолялась наяву,от этого снились мне сны.   Тихомолова не было видно. Он старожил меня где-то на  краях  похода,  внеповоротливых хвостах телег, забитых тряпьем.   Взводный как-то сказал мне:   - Пашка все домогается, каков ты есть...   - А зачем я ему нужен?   - Видно, нужен...   - Он небось думает, что я его обидел?   - А неужели ж нет, не обидел...   Пашкина ненависть шла ко мне через леса и реки. Я чувствовал ее кожей иежился. Глаза, налитые кровью, привязаны были к моему пути.   - Зачем ты меня врагом наделил? - спросил я Баудина.   Эскадронный проехал мимо и зевнул.   - Это не моя печаль, - ответил он не оборачиваясь, - это твоя печаль...   Спина Аргамака подсыхала, потом открывалась снова.  Я  подкладывал  подседло по три потника, но езды правильной не было, рубцы  не  затягивались.От сознания, что я сижу на открытой ране, меня всего зудило.   Один казак из нашего взвода, Бизюков по фамилии, был земляк Тихомолову,он знал Пашкиного отца там, на Тереке.   - Евоный отец, Пашкин, - сказал мне однажды Бизюков, - коней  по  охотеразводит... Боевитый ездок, дебелый... В табун приедет - ему  сейчас  конявыбирать... Приводят. Он станет против коня,  ноги  расставит,  смотрит...Чего тебе надо?.. А ему вот чего надо: махнет кулачищем, даст раз промеждуглаз - коня нету. Ты зачем, Калистрат, животную решил?.. По моей, говорит,страшенной охоте  мне  на  этом  коне  не  ездить...  Меня  этот  конь  незаохотил... У меня, говорит, охота,  смертельная...  Боевитый  ездок,  этонечего сказать.   И вот Аргамак,  оставленный  в  живых  Пашкиным  отцом,  выбранный  им,достался мне. Как быть дальше? Я прикидывал в уме множество планов.  Войнаизбавила меня от забот.   Конная армия атаковала Ровно. Город был взят. Мы  пробыли  в  нем  двоесуток. На следующую ночь поляки оттеснили нас.  Они  дали  бой  для  того,чтобы провести отступающие  свои  части.  Маневр  удался.  Прикрытием  дляполяков  послужили  ураган,   секущий   дождь,   летняя   тяжелая   гроза,опрокинувшаяся на мир в потоках черной воды. Мы очистили город на сутки. Вночном этом бою пал серб Дундич, храбрейший из людей. В этом бою дрался  иПашка Тихомолов. Поляки налетели на его обоз. Место  было  равнинное,  безприкрытия. Пашка построил свои телеги боевым порядком, ему одному ведомым.Так, верно, строили римляне свои колесницы. У Пашки оказался пулемет. Надодумать, он украл его и спрятал на случай. Этим пулеметом Тихомолов отбилсяот нападения, спас имущество  и  вывел  весь  обоз,  за  исключением  двухподвод, у которых застрелены были лошади.   - Ты что бойцов маринуешь, - сказали  Баулину  в  штабе  бригады  черезнесколько дней после этого боя.   - Верно, надо, если мариную...   - Смотри, нарвешься...   Амнистии Пашке объявлено не было, но мы знали, что он придет. Он пришелв калошах на босу ногу. Пальцы его были обрублены,  с  них  свисали  лентычерной марли. Ленты волочились за ним, как мантия.  Пашка  пришел  в  селоБудятичи на площадь перед костелом, где у коновязи  поставлены  были  нашикони. Баулин сидел на ступеньках костела  и  парил  себе  в  лохани  ноги.Пальцы ног у него подгнили. Они были розоватые, как бывает розовым  железов начале закалки. Клочья юношеских соломенных  волос  налипли  Баулину  налоб. Солнце горело на кирпичах и черепице костела. Бизюков, стоявший рядомс эскадронным, сунул ему в рот папиросу и зажег. Тихомолов, волоча  рвануюсвою мантию, прошел  к  коновязи.  Калоши  его  шлепали.  Аргамак  вытянулдлинную шею и заржал навстречу хозяину, заржал негромко  и  визгливо,  какконь в пустыне. На его спине сукровица загибалась кружевом между  полосамирваного мяса. Пашка стал рядом с конем.  Грязные  ленты  лежали  на  земленеподвижно.   - Знатьця так, - произнес казак едва слышно. Я выступил вперед.   - Помиримся, Паша. Я рад, что конь идет к тебе. Мне с ним не сладить...Помиримся, что ли?..   - Еще пасхи нет, чтобы мириться, - взводный закручивал папиросу за моейспиной. Шаровары его были распущены, рубаха расстегнута на  медной  груди,он отдыхал на ступеньках костела.   - Похристосуйся с ним,  Пашка,  -  пробормотал  Бизюков,  тихомоловскийземляк, знавший Калистрата, Пашкиного  отца,  -  ему  желательно  с  тобойхристосоваться...   Я был один среди этих людей, дружбы которых мне не удалось добиться.   Пашка как вкопанный стоял перед лошадью.  Аргамак,  сильно  и  свободнодыша, протягивал ему морду.   - Знатьця так, - повторил казак, резко ко мне  повернулся  и  сказал  вупор: - Я не стану с тобой мириться.   Шаркая калошами,  он  стал  уходить  по  известковой,  выжженной  зноемдороге, заметая бинтами пыль деревенской площади. Аргамак  пошел  за  ним,как собака. Повод покачивался под его мордой, длинная  шея  лежала  низко.Баулин все тер в лохани железную красноватую гниль своих ног.   - Ты меня врагом наделил, - сказал я ему, - а чем я тут виноват?   Эскадронный поднял голову.   - Я тебя вижу, - сказал он, - я тебя всего вижу... Ты без  врагов  житьноровишь... Ты к этому все ладишь - без врагов...   - Похристосуйся с ним, - пробормотал Бизюков, отворачиваясь.   На лбу у Баулина отпечаталось огненное пятно. Он задергал щекой.   - Ты знаешь, что это получается? - сказал он, не  управляясь  со  своимдыханием, - это скука получается... Пошел от нас к трепаной матери...   Мне пришлось уйти. Я перевелся в б-й эскадрон. Там  дела  пошли  лучше.Как бы то ни было,  Аргамак  научил  меня  тихомоловской  посадке.  Прошлимесяцы. Сон мой исполнился. Казаки перестали провожать глазами меня и  моюлошадь.