СЫН РАББИ

   ...Помнишь ли ты Житомир, Василий? Помнишь ли ты Тетерев, Василий, и туночь, когда суббота, юная суббота кралась вдоль заката, придавливая звездыкрасным каблучком?   Тонкий рог луны купал свои  стрелы  в  черной  воде  Тетерева.  СмешнойГедали, основатель IV Интернационала, вел нас к рабби Моталэ  Брацлавскомуна вечернюю молитву. Смешной Гедали раскачивал  петушиные  перышки  своегоцилиндра в красном дыму вечера. Хищные  зрачки  свечей  мигали  в  комнатерабби. Склонившись над молитвенниками, глухо стонали  плечистые  евреи,  иСтарый шут чернобыльских цадиков звякал медяшками в изодранном кармане...   ...Помнишь ли ты эту ночь, Василий?.. За окном ржали кони и вскрикиваликазаки. Пустыня  войны  зевала  за  окном,  и  рабби  Моталэ  Брацлавский,вцепившись в талес истлевшими пальцами, молился у восточной  стены.  Потомраздвинулась завеса шкапа, и в похоронном блеске свечей мы увидели  свиткиторы, завороченные в рубашки из пурпурного бархата  и  голубого  шелка,  иповисшее над торой безжизненное,  покорное,  прекрасное  лицо  Ильи,  сынарабби, последнего принца в династии...   И вот третьего дня, Василий, полки двенадцатой армии  открыли  фронт  уКовеля. В городе загремела пренебрежительная канонада победителей.  Войсканаши дрогнули и перемешались. Поезд политотдела стал уползать  по  мертвойспине полей. Тифозное мужичье катило перед собой привычный горб солдатскойсмерти. Оно прыгало на  подножки  нашего  поезда  и  отваливалось,  сбитоеударами прикладов. Оно сопело, скреблось, летело вперед и  молчало.  А  надвенадцатой версте, когда у меня не стало картошки, я швырнул в них грудойлистовок Троцкого. Но только один из них  протянул  за  листовкой  грязнуюмертвую руку. И я узнал Илью, сына житомирского рабби. Я узнал его тотчас,Василий.  И  так  томительно  было  видеть  принца,   потерявшего   штаны,переломанного надвое солдатской  котомкой,  что  мы,  переступив  правила,втащили его к себе  в  вагон.  Голые  колени,  неумелые,  как  у  старухи,стукались  о  ржавое  железо  ступенек;  две  толстогрудые  машинистки   вматросках  волочили  по  полу  длинное  застенчивое  тело  умирающего.  Мыположили его  в  углу  редакции,  на  полу.  Казаки  в  красных  шароварахпоправили на  нем  упавшую  одежду.  Девицы,  уперши  в  пол  кривые  ногинезатейливых самок, сухо наблюдали его половые части, эту чахлую, курчавуюмужественность исчахшего семита. А я, видевший его в одну из скитальческихмоих ночей, я стал складывать в сундучок рассыпавшиеся вещи  красноармейцаБрацлавского.   Здесь  все  было  свалено  вместе  -  мандаты  агитатора  и   памятникиеврейского поэта. Портреты Ленина  и  Маймонида  лежали  рядом.  Узловатоежелезо ленинского черепа и тусклый шелк портретов Маймонида. Прядь женскихволос была заложена в книжку постановлений шестого  съезда  партии,  и  наполях коммунистических листовок теснились  кривые  строки  древнееврейскихстихов. Печальным и скупым дождем падали они на  меня  -  страницы  "Песнипесней" и револьверные патроны. Печальный дождь  заката  обмыл  пыль  моихволос, и я сказал юноше, умиравшему в углу на драном тюфяке:   - Четыре месяца тому назад, в пятницу вечером, старьевщик Гедали привелменя к  вашему  отцу,  рабби  Моталэ,  но  вы  не  были  тогда  в  партии,Брацлавский.   - Я был тогда в партии, - ответил мальчик, царапая грудь  и  корчась  вжару, - но я не мог оставить мою мать...   - А теперь, Илья?   - Мать в революции - эпизод, - прошептал  он,  затихая.  -  Пришла  моябуква, буква Б, и организация услала меня на фронт...   - И вы попали в Ковель, Илья?   - Я попал в Ковель! - закричал он с отчаянием. - Кулачье открыло фронт.Я принял сводный полк, но поздно. У меня не хватило артиллерии...   Он умер, не доезжая Ровно. Он  умер,  последний  принц,  среди  стихов,филактерий и портянок. Мы похоронили его на забытой станции. И  я  -  едвавмещающий в древнем теле бури моего  воображения,  -  я  принял  последнийвздох моего брата.