ПОСЛЕ БОЯ

  История распри моей с Акинфиевым такова.   Тридцать  первого  числа  случилась  атака  при   Чесниках.   Эскадроныскопились в лесу  возле  деревни  и  в  шестом  часу  вечера  кинулись  нанеприятеля. Он ждал нас на возвышенности, до которой было три версты ходу.Мы проскакали три версты на лошадях, беспредельно утомленных,  и,  вскочивна холм, увидели мертвенную стену из черных мундиров и  бледных  лиц.  Этобыли казаки, изменившие нам в начале польских боев и сведенные  в  бригадуесаулом Яковлевым. Построив всадников в каре,  есаул  ждал  нас  с  шашкойнаголо. Во рту его блестел золотой зуб, черная борода лежала на груди, какикона на мертвеце. Пулеметы противника палили с  двадцати  шагов,  раненыеупали в наших рядах. Мы растоптали их и ударились об неприятеля,  но  кареего не дрогнуло, тогда мы бежали.   Так была  одержана  савинковцами  недолговременная  победа  над  шестойдивизией. Она была одержана потому, что атакуемый не отвратил  лица  передлавой налетающих эскадронов. Есаул стоял на этот  раз,  и  мы  бежали,  необагрив сабель жалкой кровью изменников.   Пять тысяч человек, вся дивизия  наша  неслась  по  склонам,  никем  непреследуемая. Неприятель остался на холме. Он не поверил  неправдоподобнойсвоей победе и не решался на погоню. Поэтому мы остались живы и  скатилисьбез  ущерба  в  долину,  где  встретил  нас  Виноградов,  начоодив  шесть.Виноградов метался на взбесившемся  скакуне  и  возвращал  в  бой  бегущихказаков.   - Лютов, - крикнул он, завидев меня, - завороти  мне  бойцов,  душа  изтебя вон!..   Виноградов колотил рукояткой маузера качавшегося жеребца, взвизгивал  исзывал людей. Я  освободился  от  него  и  подъехал  к  киргизу  Гулимову,скакавшему неподалеку.   - Наверх, Гулимов, - сказал я, - завороти коня...   - Кобылячий хвост завороти, - ответил Гулимов и оглянулся. Он оглянулсяворовато, выстрелил и опалил мне волосы над ухом.   - Твоя завороти, -  прошептал  Гулимов,  взял  меня  за  плечи  и  сталвытаскивать саблю другой рукой. Сабля туго сидела в ножнах, киргиз  дрожали озирался. Он обнимал мое плечо и наклонял голову все ближе.   - Твоя вперед, - повторял он чуть слышно, - моя за  тобой  следом...  -легонько стукнул меня в грудь  клинком  подавшейся  сабли.  Мне  сделалосьтошно от близости смерти и от тесноты ее, я отвел  ладонью  лицо  киргиза,горячее, как камень под солнцем, и расцарапал его так глубоко, как  толькомог. Теплая кровь зашевелилась под моими ногтями, защекотала их, я отъехалот Гулимова, задыхаясь, как после  долгого  пути.  Истерзанный  друг  мой,лошадь, шла шагом. Я ехал, не видя пути, я ехал, не оборачиваясь, пока  невстретил Воробьева, командира  первого  эскадрона.  Воробьев  искал  своихквартирьеров и не находил их. Мы добрались с ним до деревни Чесники и селитам на лавочку вместе с Акинфиевым, бывшим повозочным  Ревтрибунала.  Мимонас прошла Сашка, сестра  31-го  кавполка,  и  два  командира  подсели  налавочку. Командиры эти задремывали и молчали, один  из  них,  контуженный,неудержимо качал головой и подмигивал  выкатившимся  глазом,  Сашка  пошласказать об нем в госпиталь и потом вернулась к нам, таща лошадь на поводу.Кобыла ее упиралась и скользила ногами по мокрой глине.   - Куда паруса надула? - сказал сестре Воробьев. - Посиди с нами, Саш...   - Не сяду я с вами, - ответила Сашка и ударила кобылу  в  живот,  -  несяду...   - Что так? - закричал Воробьев, смеясь. - Али  ты,  Саш,  передумала  смужчинами чай пить?..   - С тобой передумала, - обернулась баба к  командиру  и  бросила  поводдалеко от себя. - Передумала я, Воробьев, с тобой чай пить, потому  видалая вас сегодня, герои, и твою некрасоту видала, командир...   - А когда видала,  -  пробормотал  Воробьев,  -  так  и  стрелять  быловпору...   -  Стрелять?!  -  с  отчаянием  сказала  Сашка  и  сорвала   с   рукавагоспитальную повязку. - Этим, что ли, стрелять мне?   И тут придвинулся к нам Акинфиев,  бывший  повозочный  Ревтрибунала,  скоторым не сведены были у меня давние счеты.   - Стрелять тебе нечем, Сашок, - сказал он успокоительно, -  тебя  ефтимникто не виноватит,  но  только  виноватить  я  желаю  тех,  кто  в  дракепутается, а патронов в наган не залаживает... Ты в атаку шел,  -  закричалмне вдруг Акинфиев, и судорога облетела его лицо, - ты шел и  патронов  незалаживал... где тому причина?   - Отвяжись, Иван, - сказал я Акинфиеву, но он не отставал  и  подступалвсе ближе, весь кособокий, припадочный и без ребер.   - Поляк тебя да, а ты его нет... - бормотал казак,  вертясь  и  ворочаяразбитым бедром. - Где тому причина?..   - Поляк меня да, - ответил я дерзко, - а я поляка нет...   - Значит, ты молокан? - прошептал Акинфиев, отступая.   - Значит, молокан, - сказал я громче прежнего. - Чего тебе надо?   - Мне того  надо,  что  ты  при  сознании,  -  закричал  Иван  с  дикимторжеством. - Ты при сознании, а у меня про молокан есть закон писан: их врасход пускать можно, они бога почитают...   Собирая толпу, казак кричал про молокан не переставая. Я  стал  уходитьот него, но он догнал меня и, догнав, ударил по спине кулаком.   - Ты патронов не залаживал, - с замиранием прошептал Акинфиев над самыммоим ухом и завозился, пытаясь большими пальцами разодрать мне рот,  -  тыбога почитаешь, изменник...   Он дергал и рвал мой рот, я отталкивал припадочного и бил его по  лицу.Акинфиев боком повалился на землю и, падая, расшибся в кровь.   Тогда к нему подошла Сашка с болтающимися грудями. Женщина облила Иванаводой и вынула у него изо рта длинный зуб, качавшийся в  черном  рту,  какбереза на голом большаке.   - У петухов одна забота,  -  сказала  Сашка,  -  друг  дружке  в  мордустучаться, а мне от делов от этих от сегодняшних глаза прикрыть хочется...   Она сказала это с горестью и увела к  себе  разбитого  Акинфиева,  а  япоплелся в деревню Чесники,  поскользнувшуюся  на  неутомимом  галицийскомдожде.   Деревня плыла и распухала, багровая глина  текла  из  ее  скучных  ран.Первая звезда блеснула надо мной и упала в тучи.  Дождь  стегнул  ветлы  иобессилел. Вечер взлетел к небу, как стая птиц,  и  тьма  надела  на  менямокрый свой венец. Я изнемог и, согбенный  под  могильной  короной,  пошелвперед, вымаливая у судьбы простейшее из умений - уменье убить человека.