ИЗМЕНА

   "Товарищ следователь Бурденко. На вопрос ваш отвечаю,  что  партийностьимею  номер  двадцать  четыре  два   нуля,   выданную   Никите   БалмашевуКраснодарским комитетом партии. Жизнеописание мое до  1914  года  объясняюкак домашнее, где занимался при  родителях  хлебопашеством  и  перешел  отхлебопашества в ряды империалистов защищать гражданина Пуанкаре  и  палачагерманской революции Эберта-Носке, которые, надо думать, спали  и  во  сневидели, как бы дать подмогу урожденной моей станице Иван Святой  Кубанскойобласти. И так вилась веревочка до тех пор, пока товарищ Ленин совместно стоварищем Троцким не отворотили  озверелый  мой  штык  и  не  указали  емупредназначенную кишку и новый сальник поудобнее. С  того  времени  я  ношуномер двадцать четыре два нуля на конце зрячего моего  штыка,  и  довольнооно стыдно и слишком мне смешно слыхать теперь от вас, товарищ следовательБурденко, неподобную  эту  липу  про  неизвестный  N...ский  госпиталь.  Вгоспиталь этот я не стрелял и не нападал, чего и  не  могло  быть.  Будучиранены, мы все трое, а именно: боец Головицын, боец Кустов и я, имели  жарв костях и не нападали, а только плакали, стоя  в  больничных  халатах  наплощади посреди вольного населения по национальности евреев. А  коснувшисьповреждения трех стекол, которые мы повредили из  офицерского  нагана,  тоскажу от всей души, что стекла не соответствовали своему  назначению,  какбудучи в кладовке, которой  они  без  надобности.  И  доктор  Язейн,  видягорькую эту нашу стрельбу, только надсмехался  разными  улыбками,  стоя  вокошке  своего  госпиталя,  что  также  могут  подтвердить  вышеизложенныевольные  евреи  местечка  Козин.  На  доктора  Явейна  даю  еще,   товарищследователь, тот материал, что он надсмехался, когда мы, трое  раненых,  аименно: боец Головицын,  боец  Кустов  и  я,  первоначально  поступали  наизлечение, и с первых  слов  он  заявил  нам  слишком  грубо:  вы,  бойцы,искупайтесь каждый в ванной, ваше оружие и вашу одежду  скидайте  этой  жеминутой, я опасаюсь от  них  заразы,  они  пойдут  у  меня  обязательно  вцейхгауз... И тогда, видя перед собой зверя, а не  человека,  боец  Кустоввыступил вперед своею перебитой ногой и выразился, что какая в  ней  можетбыть зараза, в  кубанской  вострой  шашке,  кроме  как  для  врагов  нашейреволюции, и также поинтересовался узнать об цейхгаузе,  действительно  литам  при  вещах  находится  партийный  боец  или  же,  напротив,  один  избеспартийной массы. И тут доктор  Явейн,  видно,  заметил,  что  мы  можемхорошо понимать измену. Он оборотился спиной и без другого  слова  отослалнас в палату и  опять  с  разными  улыбками,  куда  мы  и  пошли,  ковыляяразбитыми ногами, махая калечеными руками и держась друг за друга, так какмы трое есть земляки из станицы Иван Святой, а именно: товарищ  Головицын,товарищ Кустов и я, мы есть земляки с одной судьбой, и  у  кого  разорвананога, тот держит товарища за руку, а у кого недостает руки, тот  опираетсяна товарищево плечо. Согласно отданного приказания пошли мы в палату,  гдеожидали увидеть культработу и преданность делу, но интересно  узнать,  чтоже мы увидели, взойдя в палату? Мы увидели  красноармейцев,  исключительнопехоту, сидящих на устланных постелях, играющих в шашки, и при них  сестервысокого росту, гладких, стоящих у окошек и  разводящих  симпатию.  Увидевэто, мы остановились как громом пораженные.   - Отвоевались, ребята? - восклицаю я раненым.   - Отвоевались, - отвечают раненые и  двигают  шашками,  поделанными  изхлеба.   - Рано, - говорю я раненым, - рано ты отвоевалась, пехота,  когда  врагна мягких лапах ходит в пятнадцати верстах от местечка и  когда  в  газете"Красный кавалерист" можно читать про наше  международное  положение,  чтоэто одна ужасть и на горизонте полно туч. -  Но  слова  мои  отскочили  отгеройской пехоты, как овечий помет от полкового барабана, и заместо  всегоразговор получился у нас, что милосердные сестры подвели нас к лежанкам  иснова начали тереть волынку про  сдачу  оружия,  как  будто  мы  уже  былипобеждены. Они растревожили этим Кустова нельзя сказать как,  и  тот  сталобрывать свою рану, помещавшуюся у  него  на  левом  плече,  над  кровавымсердцем бойца и пролетария. Видя эту натугу, сиделки поутихли,  но  толькопоутихли  они  на  самое  малое  время,  а   потом   опять   завели   своеиздевательство   беспартийной   массы   и   стали   подсылать    охотниковповытаскивать из-под нас, сонных, одежду или  заставляли  для  культработыиграть театральную ролю в женском платье, что не подобает.   Немилосердные сиделки... Не однажды примерялись они к  нам  ради  одежисонным порошком, так что отдыхать мы  стали  в  очередь,  имея  один  глазраскрывши, и в отхожее даже по  малой  нужде  ходили  в  полной  форме,  снаганами. И отстрадавши так неделю с одним днем, мы стали  заговариваться,получили видения и, наконец, проснувшись в  обвиняемое  утро,  4  августа,заметили в себе ту  перемену,  что  лежим  в  халатах  под  номерами,  каккаторжники,  без  оружия  и  без   одежи,   вытканной   матерями   нашими,слабосильными  старушками  с  Кубани...  И  солнышко,  видим,  великолепносветит, а окопная пехота, среди  которой  страдало  три  красных  конника,фулиганит над нами и с ней немилосердные  сиделки,  которые  всыпавши  намнакануне сонного порошку, трясут теперь молодыми грудьями и несут  нам  наблюдах какаву, а молока в этом какаве хоть  залейся!  От  развеселой  этойкарусели пехота стучит костылями громко до ужасти и щиплет нам  бока,  каккупленным девкам, дескать,  отвоевалась  и  она,  Первая  Конная  Буденнаяармия. Но нет, раскудрявые товарищи, которые наели очень чудные пуза,  чтоночью играют, как на пулеметах: не отвоевалась она, а только  отпросившисьвроде как по надобности, сошли мы трое во двор и со двора пустились  мы  вжару, в синих язвах к гражданину Бойдерману, к предуревкома, без которого,товарищ следователь Бурденко, этого недоразумения со стрельбой,  возможнаявещь, и не существовало бы, то есть без  того  предуревкома,  от  которогосовершенно мы потерялись. И хотя мы не можем дать  твердого  материала  награжданина Бойдермана,  но  только,  зайдя  к  предуревкома,  мы  обратиливнимание на гражданина пожилых лет, в  тулупе,  по  национальности  еврея,который сидит за столом,  стол  его  набит  бумагами,  что  это  некрасотасмотреть... Гражданин Бойдерман кидает глазами то туда то сюда,  и  видно,что он ничего не может понимать в этих бумагах, ему горе с этими бумагами,тем более сказать, что неизвестные, но заслуженные бойцы грозно подступаютк гражданину Бойдерману за  продовольствием,  вперебивку  с  ними  местныеработники указывают на контру в окрестных селах, и тут же являются рядовыеработники центра, которые желают венчаться в уревкоме в самой  скорости  ибез волокиты... Так же и мы возвышенным голосом изложили случай с  изменойв госпитале, но гражданин Бойдерман только пучил  на  нас  глаза  и  опятькидал их то туда то сюда, и ласкал нам плечи, что уже  не  есть  власть  инедостойно власти, резолюции никак не давал, а  только  заявлял:  товарищибойцы, если вы жалеете советскую власть, то оставьте это помещение, на чтомы не  могли  согласиться,  то  есть  оставить  помещение,  а  потребовалипоголовное удостоверение личности, не получив какового потеряли  сознание.И, находясь без сознания, мы  вышли  на  площадь,  перед  госпиталем,  гдеобезоружили милицию в составе одного  человека  кавалерии  и  нарушили  сослезами три незавидных стекла в вышеописанной кладовке. Доктор  Явейн  приэтом недопустимом факте делал фигуры и смешки, и это в такой момент, когдатоварищ Кустов должен был через четыре дня скончаться от своей болезни!   В короткой красной своей жизни товарищ Кустов без  края  тревожился  обизмене, которая вот она мигает нам из окошка,  вот  она  насмешничает  надгрубым пролетариатом, но пролетариат, товарищи, сам знает, что он  грубый,нам больно от этого, душа горит и рвет огнем тюрьму тела...   Измена, говорю я вам, товарищ  следователь  Бурденко,  смеется  нам  изокошка, измена ходит, разувшись, в нашем дому, измена  закинула  за  спинуштиблеты, чтобы не скрипели половицы в обворовываемом дому..."