ЗАМОСТЬЕ

Начдив и штаб его лежали на скошенном поле в трех верстах от  Замостья.Войскам предстояла ночная атака города. Приказ по армии требовал, чтобы мыночевали в Замостье, и начдив ждал донесений о победе.   Шел дождь. Над залитой землей летели ветер и тьма. Звезды были потушеныраздувшимися чернилами туч. Изнеможенные лошади вздыхали и переминались вомраке. Им нечего было дать. Я привязал повод коня к моей ноге,  завернулсяв  плащ  и  лег  в  яму,  полную  воды.  Размокшая   земля   открыла   мнеуспокоительные объятия могилы. Лошадь натянула повод и  потащила  меня  заногу. Она нашла пучок травы и стала щипать его. Тогда я заснул и увидел восне клуню, засыпанную сеном. Над клуней гудело  пыльное  золото  молотьбы.Снопы пшеницы летали по небу, июльский день переходил в вечер, чащи закатазапрокидывались над селом.   Я был простерт на безмолвном ложе, и ласка сена  под  затылком  сводиламеня с ума. Потом двери сарая разошлись со свистом.  Женщина,  одетая  длябала, приблизилась ко мне. Она вынула грудь из  черных  кружев  корсажа  ипонесла ее мне с осторожностью, как кормилица  пищу.  Она  приложила  своюгрудь к моей. Томительная теплота потрясла основы моей души, и капли пота,живого, движущегося пота, закипели между нашими сосками.   "Марго, - хотел я  крикнуть,  -  земля  тащит  меня  на  веревке  своихбедствий, как упирающегося пса, но все же я увидел вас, Марго..."   Я хотел это крикнуть, но челюсти мои, сведенные внезапным  холодом,  неразжимались.   Тогда женщина отстранилась от меня и упала на колени.   - Иисусе, - сказала она, - прими душу усопшего раба твоего...   Она укрепила два истертых пятака на моих  веках  и  забила  благовоннымсеном отверстие  рта.  Вопль  тщетно  метался  по  кругу  закованных  моихчелюстей, потухающие зрачки медленно повернулись под медяками,  я  не  могразомкнуть моих рук и... проснулся.   Мужик с свалявшейся бородой лежал передо мной. Он держал в руках ружье.Спина лошади черной перекладиной резала небо. Повод  тугой  петлей  сжималмою ногу, торчавшую кверху.   - Заснул, земляк,  -  сказал  мужик  и  улыбнулся  ночными,  бессоннымиглазами, - лошадь тебя с полверсты протащила...   Я распутал ремень и  встал.  По  лицу,  разодранному  бурьяном,  лиласькровь.   Тут же, в двух шагах от нас, лежала  передовая  цепь.  Мне  видны  былитрубы Замостья, вороватые огни в теснинах его гетто и каланча  с  разбитымфонарем. Сырой рассвет стекал на нас, как волны хлороформа. Зеленые ракетывзвивались над польским лагерем. Они трепетали в воздухе,  осыпались,  какрозы под луной, и угасали.   И в  тишине  я  услышал  отдаленное  дуновение  стона.  Дым  потаенногоубийства бродил вокруг нас.   - Бьют кого-то, - сказал я. - Кого это бьют?..   - Поляк, тревожится, - ответил мне мужик, - поляк жидов режет...   Мужик переложил ружье из правой руки в  левую.  Борода  его  свернуласьсовсем набок, он посмотрел на меня с любовью и сказал:   - Длинные эти ночи в  цепу,  конца  этим  ночам  нет.  И  вот  приходитчеловеку охота поговорить с другим человеком, а где его возьмешь,  другогочеловека-то?..   Мужик заставил меня прикурить от его огонька.   - Жид всякому виноват, - сказал он, - и нашему и вашему. Их после войнысамое малое количество останется. Сколько в свете жидов считается?   - Десяток миллионов, - ответил я и стал взнуздывать коня.   - Их двести тысяч останется, - вскричал мужик и тронул  меня  за  руку,боясь, что я уйду. Но я взобрался на седло и поскакал к  тому  месту,  гдебыл штаб.   Начдив готовился уже уезжать. Ординарцы стояли перед  ним  навытяжку  испали стоя. Спешенные эскадроны ползли по мокрым буграм.   - Прижалась наша гайка, - прошептал начдив и уехал.   Мы последовали за ним по дороге в Ситанец.   Снова пошел дождь. Мертвые мыши  поплыли  по  дорогам.  Осень  окружилазасадой наши сердца, и деревья, голые мертвецы, поставленные на обе  ноги,закачались на перекрестках.   Мы приехали в Ситанец утром. Я был с Волковым, квартирьером  штаба.  Оннашел для нас свободную хату у края деревни.   - Вина, - сказал я хозяйке, - вина, мяса и хлеба!   Старуха сидела на полу и кормила из рук спрятанную под кровать телку.   - Ниц нема, - ответила она равнодушно. -  И  того  времени  не  упомню,когда было...   Я сел за стол, снял с себя револьвер и заснул. Через  четверть  часа  яоткрыл глаза и увидел Волкова, согнувшегося  над  подоконником.  Он  писалписьмо к невесте.   "Многоуважаемая Валя, - писал он, - помните ли вы меня?"   Я прочитал первую строчку, потом вынул спички из кармана и поджег  кучусоломы на полу. Освобожденное пламя заблестело и кинулось ко мне.  Старухалегла на огонь грудью и затушила его.   - Что ты делаешь, пан? - сказала старуха и отступила в ужасе.   Волков обернулся, устремил на хозяйку пустые глаза и снова принялся  записьмо.   - Я спалю тебя, старая, - пробормотал я, засыпая, - тебя спалю  и  твоюкраденую телку.   - Чекай! - закричала хозяйка высоким голосом. Она  побежала  в  сени  ивернулась с кувшином молока и хлебом.   Мы не успели съесть и половины, как во  дворе  застучали  выстрелы.  Ихбыло множество. Они стучали долго и надоели  нам.  Мы  кончили  молоко,  иВолков ушел во двор для того, чтобы узнать, в чем дело.   -  Я  заседлал  твоего  коня,  -  сказал  он  мне  в  окошко,  -  моегопрострочили, лучше не надо. Поляки ставят пулеметы в ста шагах.   И вот на двоих у нас осталась одна лошадь.  Она  едва  вынесла  нас  изСитанца. Я сел в седло, Волков пристроился сзади.   Обозы бежали, ревели и тонули  в  грязи.  Утро  сочилось  из  нас,  какхлороформ сочится на госпитальный стал.   - Ты женат, Лютов? - сказал вдруг Волков, сидевший сзади.   - Меня бросила жена, - ответил я, задремал на  несколько  мгновений,  имне приснилось, что я сплю на кровати.   Молчание.   Лошадь наша шатается.   - Кобыла пристанет через две версты, - говорит Волков, сидящий сзади.   Молчание.   - Мы проиграли кампанию, - бормочет Волков и всхрапывает.   - Да, - говорю я.