-ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ОДНОЙ ЛОШАДИ. -ВДОВА

   Четыре  месяца  тому  назад  Савицкий,  бывший  наш  Начдив,  забрал  уХлебникова, командира первого эскадрона, белого  жеребца.  Хлебников  ушелтогда из армии, а сегодня Савицкий получил от него письмо.

   Хлебников - Савицкому

   "И никакой злобы на Буденную армию больше иметь не могу, страдания  моипосередь той армии понимаю и содержу их в  сердце  чище  святыни.  А  вам,товарищ Савицкий, как всемирному герою, трудящаяся  масса  Витебщины,  гденахожусь председателем уревкома, шлет пролетарский клич -  "Даешь  мировуюреволюцию!" - и желает, чтобы тот белый жеребец ходил под вами долгие годыпо мягким тропкам для пользы всеми любимой свободы и братских республик, вкоторых особенный  глаз  должны  мы  иметь  за  властью  на  местах  и  заволостными единицами в административном отношении..."

   Савицкий - Хлебникову

   "Неизменный товарищ Хлебников! Которое письмо ты написал для  меня,  тооно очень похвально для  общего  дела,  тем  более  сказать,  после  твоейдурости,  когда  ты  застелил  глаза  собственной  шкурой  и  выступил  изкоммунистической нашей партии большевиков.  Коммунистическая  наша  партияесть, товарищ Хлебников, железная шеренга бойцов, отдающих кровь в  первомряду, и когда из железа вытекает кровь, то это вам, товарищ, не  шутки,  апобеда или смерть. То же  самое  относительно  общего  дела,  которого  недожидаю увидеть расцвет, так как бои тяжелые и командный состав  сменяю  вдве недели раз. Тридцатые сутки бьюсь арьергардом,  заграждая  непобедимуюПервую Конную и находясь под  действительным  ружейным,  артиллерийским  иаэропланным  огнем  неприятеля.  Убит  Тардый,  убит   Лухманников,   убитЛыкошенко, убит Рулевой, убит Трунов, и белого жеребца нет подо мной,  такчто согласно перемене военного счастья не дожидай увидеть любимого начдиваСавицкого, товарищ  Хлебников,  а  увидимся,  прямо  сказать,  в  царствиинебесном, но, как по слухам, у старика на небесах не царствие,  а  бордельпо всей форме, а трипперов и на земле хватает, то, может, и не увидимся. Стем прощай, товарищ Хлебников".

ВДОВА

   На санитарной линейке умирает Шевелев, полковой командир. Женщина сидиту его ног. Ночь, пронзенная отблесками канонады, выгнулась над  умирающим.Левка, кучер начдива, подогревает в котелке пищу.  Левкин  чуб  висит  надкостром, стреноженные кони хрустят в кустах. Левка  размешивает  веткой  вкотелке и говорит Шевелеву, вытянувшемуся на санитарной линейке:   - Работал я, товарищок, в Тюмреке в городе, работал парфорсную езду,  атакже атлет легкого веса.  Городок,  конечно,  для  женщины  утомительный,завидели меня дамочки, стены рушат... Лев Гаврилыч,  не  откажите  принятьзакуску  по  карте,  не  пожалеете  безвозвратно  потерянного   времени...Подались мы с одной  в  трактир.  Требуем  телятины  две  порции,  требуемполштофа, сидим с ней совершенно тихо, выпиваем... Гляжу - суется  ко  мненекоторый господин, одет ничего,  чисто,  но  в  личности  его  я  замечаюбольшое воображение, и сам он под мухой...   "Извиняюсь, - говорит, - какая у вас, между прочим, национальность?"   "По какой причине, - спрашиваю, - вы меня, господин, за  национальностьтрогаете, когда я тем более нахожусь в дамском обществе?"   ...А он:   "Какой вы, - говорит, - есть атлет... Во французской  борьбе  из  такихбессрочную подкладку делают. Докажите мне свою нацию..."   ...Ну, однако, еще не рубаю.   "Зачем вы, - не  знаю  вашего  имени-отчества,  -  такое  недоразумениевызываете, что здесь  обязательно  должен  кто-нибудь  в  настоящее  времяпогибнуть, иначе говоря, лечь  до  последнего  издыхания?"  До  последнеголечь... - повторяет Левка с восторгом и протягивает руки к  небу,  окружаясебя  ночью,  как  нимбом.  Неутомимый  ветер,  чистый  ветер  ночи  поет,наливается звоном и колышет души. Звезды пылают во  тьме  как  обручальныекольца, они падают на Левку, путаются в волосах и гаснут  в  лохматой  егоголове.   - Лев, - шепчет ему вдруг Шевелев синими губами, -  иди  сюда.  Золото,какое есть - Сашке, - говорит раненый, - кольца, сбрую, все ей. Жили,  какумели... вознагражу. Одежду, сподники, орден за  беззаветное  геройство  -матери на Терек. Отошли с письмом и напиши в письме: "Кланялся командир, ине плачь. Хата - тебе, старуха, живи. Кто тронет, скачи к Буденному:  я  -Шевелева матка..." Коня Абрамку жертвую полку, коня жертвую на помин  моейдуши...   - Понял про коня, - бормочет Левка и замахивает руками. - Саш, - кричитон женщине, - слыхала, чего говорит?.. При ем сознавайся - отдашь  старухеейное аль не отдашь?..   - Мать вашу в пять, - отвечает Сашка и отходит  в  кусты,  прямая,  какслепец.   - Отдашь сиротскую долю? - догоняет ее Левка и хватает за горло. -  Прием говори...   - Отдам. Пусти!   И тогда, вынудив признание, Левка снял  котелок  с  огня  и  стал  литьварево умирающему в окостеневший рот. Щи стекали с Шевелева, ложка гремелав его сверкающих мертвых зубах, и пули все тоскливее, все сильнее  пели  вгустых просторах ночи.   - Винтовками бьет, гад, - сказал Левка.   - Вот холуйское знатье, - ответил Шевелев. - Пулеметами  вскрывает  насна правом фланге...   И, закрыв глаза, торжественно,  как  мертвец  на  столе,  Шевелев  сталслушать бой большими восковыми своими ушами. Рядом с ним Левка жевал мясо,хрустя и задыхаясь. Кончив мясо, Левка облизал  губы  и  потащил  Сашку  вложбинку.   - Саш, - сказал он, дрожа, отрыгиваясь и вертя руками, - Саш, как передбогом, все одно в грехах как в репьях... Раз жить, раз подыхать. Поддайся,Саш, отслужу хучь бы кровью... Век его прошел,  Саш,  а  дней  у  бога  неубыло...   Они сели на высокую траву.  Медлительная  луна  выползла  из-за  туч  иостановилась на обнаженном Сашкином колене.   - Греетесь, - пробормотал Шевелев, - а он, гляди, четырнадцатую дивизиюпогнал...   Левка хрустел и задыхался в кустах. Мглистая луна шлялась по небу,  какпобирушка.  Далекая  пальба  плыла   в   воздухе.   Ковыль   шелестел   напотревоженной земле, и в траву падали августовские звезды.   Потом Сашка вернулась на прежнее место. Она стала менять раненому бинтыи подняла фонарик над загнивающей раной.   - К завтрему уйдешь, - сказала  Сашка,  обтирая  Шевелева,  вспотевшегопрохладным потом. - К завтрему уйдешь, она в кишках у тебя, смерть...   И в это мгновение многоголосый плотный удар повалился на землю.  Четыресвежие бригады, введенные в  бой  объединенным  командованием  неприятеля,выпустили по Буску первый снаряд и,  разрывая  наши  коммуникации,  зажгливодораздел Буга. Послушные  пожары  встали  на  горизонте,  тяжелые  птицыканонады вылетели  из  огня.  Буек  горел,  и  Левка  полетел  по  лесу  вкачающемся экипаже начдива шесть. Он натянул малиновые вожжи и бился о пнилакированными колесами. Шевелевская линейка неслась за  ним,  внимательнаяСашка правила лошадьми, прыгавшими из упряжки.   Так приехали они к опушке, где стоял перевязочный пункт.  Левка  выпряглошадей  и  пошел  к  заведующему  просить  попону.  Он  пошел  по   лесу,заставленному телегами. Тела санитарок торчали под телегами, несмелая зарябилась над солдатскими овчинами. Сапоги спящих были брошены врозь,  зрачкизаведены к небу, черные ямы ртов перекошены.   Попона нашлась у заведующего; Левка вернулся к Шевелеву, поцеловал  егов лоб и покрыл с головой. Тогда к линейке приблизилась Сашка. Она вывязаласебе платок под подбородком и отряхнула платье от соломы.   - Павлик, - сказала она. - Иисус  Христос  мой,  -  легла  на  мертвецабоком, прикрыв его своим непомерным телом.   - Убивается, - сказал тогда Левка, - ничего не  скажешь,  хорошо  жили.Теперь ей снова под всем эскадроном хлопотать. Несладко...   И он проехал дальше в Буек, где расположился штаб шестой кавдивизии.   Там, в десяти верстах от города,  шел  бой  с  савинковскими  казаками.Предатели сражались под командой есаула Яковлева,  передавшегося  полякам.Они сражались мужественно. Начдив вторые сутки был с войсками, и Левка, ненайдя его в штабе, вернулся к себе в хату, почистил лошадей,  облил  водойколеса экипажа и  лег  спать  в  клуне.  Сарай  был  набит  свежим  сеном,зажигательным, как духи. Левка выспался и сел обедать. Хозяйка сварила емукартошки, залила ее простоквашей. Левка сидел уже у стола, когда на  улицераздался траурный вопль труб и топот многих копыт. Эскадрон с трубачами  иштандартами проходил  по  извилистой  галицийской  улице.  Тело  Шевелева,положенное на лафет, было перекрыто знаменами. Сашка ехала  за  гробом  нашевелевском жеребце, казацкая песня сочилась из задних рядов.   Эскадрон прошел по главной улице и повернул к реке. Тогда Левка, босой,без шапки, пустился бегом за уходящим отрядом и схватил за поводья  лошадькомандира эскадрона.   Ни начдив, остановившийся у перекрестка  и  отдававший  честь  мертвомукомандиру, ни штаб его не слышали, что сказал Левка эскадронному.   - Сподники... - донес к нам ветер обрывки слов, - мать на  Тереке...  -услышали мы Левкины бессвязные крики. Эскадронный, не дослушав  до  конца,высвободил свои поводья и показал рукой на Сашку. Женщина помотала головойи проехала дальше. Тогда Левка вскочил к ней на седло, схватил за  волосы,отогнул голову и разбил ей кулаком лицо. Сашка  вытерла  подолом  кровь  ипоехала дальше. Левка слез с  седла,  откинул  чуб  и  завязал  на  бедрахкрасный шарф. И завывающие трубачи повели эскадрон дальше, к сияющей линииБуга.   Левка скоро вернулся к нам и закричал, блестя глазами:   - Распатронил ее  вчистую...  Отошлю,  говорит,  матери,  когда  нужно.Евоную память, говорит, сама помню. А помнишь,  так  не  забывай,  гадючьякость... А забудешь - мы еще разок напомним. Второй раз забудешь -  второйраз напомним.