ИВАНЫ

  Дьякон Аггеев бежал с фронта дважды. Его отдали  за  это  в  Московскийклейменый полк. Главком Каменев, Сергей Сергеевич,  смотрел  этот  полк  вМожайске перед отправкой на позиции.   - Не надо их мне, - сказал главком, -  обратно  их  в  Москву,  отхожиечистить...   В Москве кое-как сбили из клейменых маршевую роту. В числе других попалдьякон. Он  прибыл  на  польский  фронт  и  сказался  там  глухим.  ЛекпомБарсуцкий из перевязочного отряда, провозившись с ним  неделю,  не  сломилего упорства.   - Шут с ним, с глухарем, - сказал Барсуцкий санитару Сойченко, - подыщив обозе телегу, отправим дьякона в Ровно на испытание...   Сойченко ушел в обоз и добыл три телеги: на первой из них сидел кучеромАкинфиев.   - Иван, - сказал ему Сойченко, - отвезешь глухаря в Ровно.   - Отвезти можно, - ответил Акинфиев.   - И расписку мне доставишь в получении...   - Ясно, - сказал Акинфиев, - а какая в ней причина, в глухоте его?..   - Своя рогожа чужой рожи дороже, - сказал Сойченко, санитар. - Тут  всяпричина. Фармазонщик он, а не глухарь...   - Отвезти можно,  -  повторил  Акинфиев  и  поехал  следом  за  другимиподводами.   Всего собралось у перевязочного пункта три телеги. На  первую  посадилисестру, откомандированную  в  тыл,  вторую  отвели  для  казака,  больноговоспалением почек, на третью сел Иван Аггеев, дьякон.   Исполнив все дела, Сойченко позвал лекпома.   - Поехал наш фармазонщик, - сказал он, -  погрузил  на  ревтрибунальныхпод расписку. Сейчас трогают...   Барсуцкий выглянул в окошко, увидел телеги  и  кинулся  из  дому,  веськрасный и без шапки.   - Ох, да ты его зарежешь! - закричал он Акинфиеву.  -  Пересадить  надодьякона.   - Куда его  пересадишь,  -  ответили  казаки,  стоявшие  поблизости,  изасмеялись. - Ваня наш везде достанет...   Акинфиев с кнутом в руках стоял тут же, возле своих  лошадей.  Он  снялшапку и сказал вежливо:   - Здравствуйте, товарищ лекпом.   - Здравствуй, друг, - ответил Барсуцкий, - ты  ведь  зверь,  пересадитьнадо дьякона...   - Поинтересуюсь узнать, - визгливо сказал тогда казак, и  верхняя  губаего вздрогнула,  поползла  и  затрепетала  над  ослепительными  зубами,  -поинтересуюсь узнать, подходяще ли оно нам,  или  неподходяще,  что  когдавраг тиранит нас невыразимо, когда враг бьет нас под самый вздох, когда онвиснет грузом на ногах и вяжет змеями наши руки, подходяще ли  оно  нам  -законопачивать уши в смертельный этот час?   - Стоит Ваня за комиссариков, -  прокричал  Коротков,  кучер  с  первойтелеги, - ох, стоит...   - Чего там "стоит"! - пробормотал Барсуцкий  и  отвернулся.  -  Все  мыстоим. Только дела надо делать форменно...   - А ведь он слышит, глухарь-то наш, - перебил вдруг Акинфиев,  повертелкнут в толстых пальцах, засмеялся и подмигнул дьякону. Тот сидел на  возу,опустив громадные плечи, и двигал головой.   - Ну, трогай с богом! - закричал лекарь с отчаянием. - Ты  мне  за  всеответчик, Иван...   - Ответить я согласен, - задумчиво произнес Акинфиев и наклонил голову.- Сидай удобней, - сказал он  дьякону,  не  оборачиваясь,  -  еще  удобнейседай, - повторил казак и собрал в руке вожжи.   Телеги выстроились в ряд и одна за другой помчались по  шоссе.  Впередиехал Коротков, Акинфиев был третьим, он свистел песню и помахивал  вожжей.Так отъехали они верст пятнадцать и к  вечеру  были  опрокинуты  внезапнымразливом неприятеля.   В этот день, двадцать второго июля, поляки быстрым маневром исковеркалитыл нашей армии, ворвались с налета в  местечко  Козин  и  пленили  многихбойцов из состава одиннадцатой  дивизии.  Эскадроны  шестой  дивизии  былиброшены  в  район  Козина  для  противодействия  противнику.  Молниеносноеманеврирование частей искромсало движение обозов, ревтрибунальскне  телегидвое суток блуждали по кипящим выступам боя, и только на третью  ночь  онивыбились на дорогу, по которой уходили тыловые штабы.  На  этой  дороге  вполночь я и встретил их.   Окоченевший от отчаяния, я встретил их после боя под Хотином. В бою подХотином убили моего коня. Потеряв его, я пересел на санитарную  линейку  идо вечера подбирал раненых. Потом здоровых сбросили с линейки, и я осталсяодин у развалившейся халупы. Ночь летела ко мне на резвых  лошадях.  Вопльобозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной  визгом,  потухали  дороги.Звезды выползли из прохладного брюха ночи, и брошенные села воспламенялисьнад горизонтом. Взвалив на себя седло, я пошел по развороченной меже  и  уповорота  остановился  по  своей  нужде.  Облегчившись,  я  застегнулся  ипочувствовал брызги на моей руке. Я зажег фонарик, обернулся и  увидел  наземле труп поляка, залитый моей мочой. Записная книжка и обрывки воззванийПилсудского валялись рядом с  трупом.  В  тетрадке  поляка  были  записаныкарманные расходы, порядок спектаклей в краковском драматическом театре  идень  рождения  женщины  по  имени  Мария-Луиза.  Воззванием  Пилсудского,маршала и главнокомандующего, я стер вонючую жидкость с черепа  неведомогомоего брата и ушел, сгибаясь под тяжестью седла.   В это время где-то близко простонали колеса.   - Стой! - закричал я. - Кто идет?   Ночь летела ко мне на резвых лошадях, пожары извивались на горизонте.   - Ревтрибунальские, - ответил голос, задавленный тьмой.   Я побежал вперед и наткнулся на телегу.   - Коня у меня убили, - сказал я громко, - Лавриком коня звали...   Никто не ответил мне. Я взобрался на телегу, подложил седло под голову,заснул и проспал до рассвета,  согреваемый  прелым  сеном  и  телом  ИванаАкинфиева, случайного моего соседа. Утром казак проснулся позже меня.   - Развиднялось, слава  богу,  -  сказал  он,  вытащил  из-под  сундучкаревольвер и выстрелил над ухом дьякона. Тот сидел прямо перед ним и правиллошадьми. Над громадой лысеющего его  черепа  летал  легкий  серый  волос.Акинфиев выстрелил еще раз над другим ухом и спрятал револьвер в кобуру.   - С добрым утром, Ваня! - сказал  он  дьякону,  кряхтя  и  обуваясь.  -Снедать будем, что ли?   - Парень, - закричал я, - чего ты делаешь?   - Чего делаю, все  мало,  -  ответил  Акинфиев,  доставая  пищу,  -  онсимулирует надо мной третьи сутки...   Тогда с первой телеги отозвался Короткое, знакомый мне по 31-му  полку,рассказал всю историю дьякона сначала. Акинфиев  слушал  его  внимательно,отогнув ухо, потом вытащил из-под седла жареную  воловью  ногу.  Она  былаприкрыта рядном и обвалялась в соломе.   Дьякон перелез к нам с козел, подрезал ножичком зеленое мясо  и  раздалвсем по куску. Кончив завтрак, Акинфиев завязал воловью  ногу  в  мешок  исунул его в сено.   - Ваня, - сказал он Аггееву, - айда беса выгонять. Стоянка  все  равно,коней напувают...   Он вынул из кармана пузырек с лекарством, шприц Тарновского  и  передалих дьякону. Они слезли с телеги и отошли в поле шагов на двадцать.   - Сестра, - закричал Коротков на первой  телеге,  -  переставь  очи  надальнюю дистанцию, ослепнешь от акинфиевых достатков.   - Положила я на вас с прибором, - пробормотала женщина и отвернулась.   Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон  стал  перед  ним  на  колени  исделал спринцевание. Потом вытер спринцовку тряпкой и посмотрел  на  свет.Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и  сновавыстрелил у него над самым ухом.   - Наше вам, Ваня, - сказал он, застегиваясь.   Дьякон отложил пузырек на траву и  встал  с  колен.  Легкий  волос  еговзлетел кверху.   - Меня высший суд судить будет, - сказал он  глухо,  -  ты  надо  мною,Иван, не поставлен...   - Таперя кажный кажного  судит,  -  перебил  кучер  со  второй  телеги,похожий на бойкого горбуна. - И на смерть присуждает, очень просто...   - Или того лучшее-произнес Аггеев и выпрямился, - убей меня, Иван...   - Не балуй, дьякон, - подошел к нему Коротков, знакомый мне по  прежнимвременам. - Ты понимай, с каким человеком едешь. Другой  пришил  бы  тебя,как утку, и не крякнул, а он правду из тебя удит и учит тебя, расстригу...   - Или того лучше, - упрямо повторил дьякон и выступил  вперед,  -  убейменя, Иван.   - Ты сам себя убьешь, стерва, - ответил Акинфиев, бледнея и шепелявя, -ты сам яму себе выроешь, сам себя в нее закопаешь...   Он взмахнул руками, разорвал на себе  ворот  и  повалился  на  землю  вприпадке.   - Эх, кровиночка ты моя! - закричал он дико и стал засыпать себе пескомлицо. - Эх, кровиночка ты моя горькая, власть ты моя совецкая...   - Вань, - подошел к нему Коротков и с нежностью  положил  ему  руку  наплечо, - не бейся, милый друг, не скучай. Ехать надо, Вань...   Коротков набрал в рот воды и прыснул ею на Акинфиева, потом он  перенесего на подводу. Дьякон снова сел на козлы, и мы поехали.   До местечка Вербы оставалось  нам  не  более  двух  верст.  В  местечкесгрудились в то утро неисчислимые обозы. Тут была одиннадцатая  дивизия  ичетырнадцатая, и четвертая. Евреи в жилетах, с поднятыми плечами, стояли усвоих порогов, как ободранные птицы. Казаки  ходили  по  дворам,  собиралиполотенца и ели неспелые сливы. Акинфиев, как только приехали, забрался  всено и заснул, а я взял одеяло с его телеги и пошел искать места  в  тени.Но поле по обе стороны дороги было усеяно испражнениями. Бородатый мужик вмедных очках и в тирольской шляпке, читавший в сторонке газету, перехватилмой взгляд и сказал:   - Человеки зовемся, а гадим хуже шакалов. Земли стыдно...   И, отвернувшись, он снова стал читать газету через большие очки.   Я взял тогда к леску влево и увидел дьякона, подходившего  ко  мне  всеближе.   - Куды котишься, земляк? - кричал ему Коротков с первой телеги.   - Оправиться, - пробормотал дьякон, схватил мою руку и поцеловал ее.  -Вы славный господин, - прошептал он, гримасничая, дрожа и хватая воздух. -Прошу вас свободною минутой отписать в город Касимов,  пущай  моя  супругаплачет обо мне...   - Вы глухи, отец дьякон, - закричал я в упор, - или нет?   - Виноват, - сказал он, - виноват, - и наставил ухо.   - Вы глухи, Аггеев, или нет?   - Так точно, глух, - сказал он поспешно. - Третьего дня я имел  слух  всовершенстве, но товарищ Акинфиев стрельбою  покалечил  мой  слух.  Они  вРовно обязаны были меня предоставить, товарищ Акинфиев,  но  полагаю,  чтоони вряд ли меня доставят...   И, упав на колени, дьякон пополз между телегами  головой  вперед,  весьопутанный поповским всклокоченным волосом.  Потом  он  поднялся  с  колен,вывернулся между вожжами и подошел к Короткову. Тот отсыпал ему табак, онискрутили папиросы и закурили друг у друга.   - Так-то вернее, - сказал Коротков и опростал возле себя место.   Дьякон сел с ним рядом, и они замолчали.   Потом проснулся Акинфиев. Он вывалил воловью ногу  из  мешка,  подрезалножиком зеленое мясо и раздал всем по куску. Увидев загнившую эту ногу,  япочувствовал слабость и отчаяние и отдал обратно свое мясо.   - Прощайте, ребята, - сказал я, - счастливо вам...   - Прощай, - ответил Коротков.   Я взял седло с телеги и ушел, и, уходя, слышал нескончаемое  бормотаниеИвана Акинфиева.   - Вань, - говорил он дьякону, - большую ты, Вань, промашку дал. Тебе быимени моего ужаснуться, а ты в  мою  телегу  сел.  Ну,  если  мог  ты  ещепрыгать, покеле меня не встренул, так теперь надругаюсь я над тобой, Вань,как пить дам надругаюсь...