ЭСКАДРОВЫЙ ТРУНОВ

   В полдень мы привезли в Сокаль простреленное тело Трунова, эскадронногонашего командира. Он был убит утром в бою с  неприятельскими  аэропланами.Все попадания у Трунова были в лицо, щеки его  были  усеяны  ранами,  языквырван. Мы обмыли, как умели, лицо мертвеца для того, чтобы  вид  его  былменее ужасен, мы положили кавказское седло  у  изголовья  гроба  и  вырылиТрунову могилу на торжественном  месте  -  в  общественном  саду,  посредигорода, у самого забора. Туда явился наш эскадрон на конях, штаб  полка  ивоенком дивизии. И в два часа, по соборным часам,  дряхлая  наша  пушчонкадала первый выстрел. Она салютовала мертвому командиру во все старые  своитри дюйма, она сделала полный салют, и мы поднесли гроб  к  открытой  яме.Крышка гроба была открыта, полуденное чистое солнце освещало длинный труп,и рот его, набитый разломанными зубами, и вычищенные сапоги,  сложенные  впятках, как на ученье.   - Бойцы! - сказал тогда, глядя на покойника, Пугачев, командир полка, истал у края ямы. - Бойцы! - сказал он, дрожа  и  вытягиваясь  по  швам.  -Хороним Пашу Трунова, всемирного героя, отдаем Паше последнюю честь...   И, подняв к небу глаза, раскаленные бессонницей, Пугачев прокричал речьо мертвых бойцах из Первой Конной, о гордой этой фаланге,  бьющей  молотомистории по наковальне будущих веков. Пугачев громко прокричал  свою  речь,он сжимал рукоять кривой чеченской шашки и рыл землю ободранными  сапогамив серебряных шпорах. Оркестр после  его  речи  сыграл  "Интернационал",  иказаки простились с Пашкой. Труновым. Весь эскадрон вскочил на коней и далзалп в воздух, трехдюймовка наша прошамкала во второй раз,  и  мы  послалитрех казаков за венком. Они помчались,  стреляя  на  карьере,  выпадая  изседел и джигитуя, и  привезли  краевых  цветов  целые  пригоршни.  Пугачеврассыпал эти цветы у могилы, и мы стали подходить к  Трунову  с  последнимцелованием. Я тронул губами прояснившийся лоб, обложенный седлом, и ушел вгород, в готический Сокаль, лежавший в синей пыли и галицийском унынии.   Большая площадь  простиралась  налево  от  сада,  площадь,  застроеннаядревними синагогами. Евреи в рваных лапсердаках бранились на этой  площадии таскали друг друга. Одни  из  них  -  ортодоксы  -  превозносили  учениеАдасии, раввина из Белза; за это на ортодоксов наступали хасиды умеренноготолка, ученики гуссятинского раввина  Иуды.  Евреи  спорили  о  Каббале  ипоминали в своих спорах имя Ильи, виленского гаона, гонителя хасидов...   Забыв войну  и  залпы,  хасиды  поносили  самое  имя  Ильи,  виленскогопервосвященника, и я, томясь печалью по Трунову, я тоже толкался среди нихи для облегчения моего горланил вместе с ними, пока не увидел перед  собойгаличанина, мертвенного и длинного, как Дон-Кихот.   Галичанин этот был одет в белую холщовую рубаху до пят. Он был одет какбы для погребений  или  для  причастия  и  вел  на  веревке  взлохмаченнуюкоровенку. На гигантское его туловище была посажена подвижная,  крохотная,пробитая головка змеи; она была прикрыта широкополой шляпой из деревенскойсоломы и пошатывалась. Жалкая коровенка шла за галичанином на  поводу;  онвел ее с важностью и виселицей  длинных  своих  костей  пересекал  горячийблеск небес.   Торжественным шагом миновал он  площадь  и  вошел  в  кривой  переулок,обкуренный тошнотворными густыми дымами. В обугленных  домишках,  в  нищихкухнях  возились  еврейки,  похожие  на  старых  негритянок,   еврейки   снепомерными грудями. Галичанин прошел  мимо  них  и  остановился  в  концепереулка у фронтона разбитого здания.   Там, у фронтона, у белой покоробленной  колонны  сидел  цыган-кузнец  иковал лошадей. Цыган бил молотом по копытам, потряхивая жирными  волосами,свистел и улыбался. Несколько казаков с лошадьми стояли вокруг  него.  Мойгаличанин  подошел  к  кузнецу,  безмолвно  отдал  ему  с  дюжину  печеныхкартофелин и, ни на кого не глядя, повернул назад. Я зашагал было за  ним,но тут меня остановил казак, державший наготове некованую лошадь.  Фамилияэтому казаку была Селиверстов. Он ушел от Махно когда-то и служил  в  33-мкавполку.   - Лютов, - сказал он, поздоровавшись со мной за руку, - ты  всех  людейзадираешь, в  тебе  черт  сидит,  Лютов,  -  зачем  ты  Трунова  покалечилсегодняшнее утро?   И с глупых чужих слов Селиверстов закричал мне сущую  нелепицу  о  том,будто я в нынешнее утро побил  Трунова,  моего  эскадронного.  Селиверстовукорял меня всячески за это, он укорял меня при всех казаках, но в историиего не было ничего верного. Мы побранились, правда, в это утро с Труновым,потому что Трунов заводил всегда  с  пленными  нескончаемую  канитель,  мыпобранились с ним, но он умер, Пашка, ему нет больше судей в мире, и я емупоследний судья из всех. У нас вот почему вышла ссора.   Сегодняшних пленных мы взяли на рассвете  у  станции  Заводы.  Их  былодесять человек. Они были в нижнем белье, когда мы их брали. Куча одежды  -валялась возле поляков, это была их уловка для того, чтобы мы не  отличилипо обмундированию офицеров от рядовых. Они сами бросали свою одежду, но наэтот раз Трунов решил добыть истину.   - Офицера, выходи! - скомандовал  он,  подходя  к  пленным,  и  вытащилревольвер.   Трунов был уже ранен в голову в это  утро,  голова  его  была  обмотанатряпкой, кровь стекала с нее, как дождь со скирды.   - Офицера, сознавайся! - повторил он и стал толкать  поляков  рукояткойревольвера.   Тогда из толпы выступил худой  и  старый  человек,  с  большими  голымикостями на спине, с желтыми скулами и висячими усами.   - ...Край той войне, - сказал старик  с  непонятным  восторгом,  -  всиофицер утик, край той войне...   И поляк протянул эскадронному синие руки.   - Пять пальцев, - сказал он, рыдая и вертя  вялой  громадной  рукой,  -цими пятью пальцами я выховал мою семейству...   Старик задохся, закачался, истек восторженными  слезами  и  упал  передТруновым на колени, но Трунов отвел его саблей.   - Офицера ваши гады, - сказал эскадронный,  -  офицера  ваши  побросализдесь одежду... На кого придется - тому крышка, я пробу сделаю...   И тут же эскадронный выбрал из кучи тряпья фуражку с кантом и  надвинулее на старого.   - Впору, - пробормотал Трунов, придвигаясь и пришептывая, - впору...  -и всунул пленному саблю в глотку. Старик упал, повел ногами, из горла  еговылился пенистый коралловый ручей. Тогда к нему подобрался, блестя серьгойи круглой деревенской шеей, Андрюшка Восьмилетов.  Андрюшка  расстегнул  уполяка пуговицы, встряхнул его легонько и  стал  стаскивать  с  умирающегоштаны. Он перебросил их к себе на седло, взял еще  два  мундира  из  кучи,потом отъехал от нас и заиграл плетью. Солнце в  это  мгновение  вышло  изтуч.  Оно  стремительно  окружило  Андрюшкину  лошадь,  веселый  ее   бег,беспечные качанья ее куцего хвоста. Андрюшка ехал по тропинке  к  лесу,  влесу стоял наш обоз,  кучера  из  обоза  бесновались,  свистели  и  делалиВосьмилетову знаки, как немому.   Казак доехал уже до середины пути, но  тут  Трунов,  упавший  вдруг  наколени, прохрипел ему вслед:   - Андрей, - сказал эскадронный, глядя в землю, - Андрей, - повторил он,не поднимая глаз от земли, - республика наша  советская  живая  еще,  ранодележку ей делать, скидай барахло, Андрей.   Но Восьмилетов не обернулся даже. Он ехал казацкой  удивительной  своейрысью,  лошаденка  его  бойко  выкидывала   из-под   себя   хвост,   точноотмахивалась от нас.   - Измена! - пробормотал тогда Трунов и удивился. - Измена! - сказал он,торопливо вскинул карабин на плечо, выстрелил и промахнулся  второпях.  НоАндрей остановился на этот раз. Он повернул к нам коня, запрыгал  в  седлепо-бабьи, лицо его стало красно и сердито, он задрыгал ногами.   - Слышь, земляк, - закричал он, подъезжая, и тут же успокоился от звукаглубокого и сильного своего голоса, - как бы я не стукнул тебя, земляк,  ктакой-то свет матери... Тебе десяток шляхты прибрать - ты вона каку паникуделаешь, мы по сотне прибирали - тебя не звали... Рабочий ты  если  -  таксполняй свое дело...   И, выбросив из седла штаны и два мундира,  Андрюшка  засопел  носом  и,отворачиваясь от эскадронного, взялся помогать мне  составлять  список  наоставшихся пленных.  Он  терся  возле  меня,  сопел  необыкновенно  шумно.Пленные выли и бежали от Андрюшки, он гнался за ними и брал в охапку,  какохотник берет в охапку камыши для того, чтобы рассмотреть стаю, тянущую  кречке на заре.   Возясь с пленными, я истощил все проклятия  и  кое-как  записал  восемьчеловек, номера их частей, род оружия и перешел к девятому.  Девятый  этотбыл юноша, похожий на немецкого гимнаста из хорошего цирка, юноша с  белойнемецкой грудью и с бачками, в триковой фуфайке и в егеревских  кальсонах.Он повернул ко мне два соска на высокой груди,  откинул  вспотевшие  белыеволосы и назвал свою часть. Тогда  Андрюшка  схватил  его  за  кальсоны  испросил строго:   - Откуда сподники достал?   - Матка вязала, - ответил пленный и покачнулся.   - Фабричная у тебя матка,  -  сказал  Андрюшка,  все  приглядываясь,  иподушечками пальцев потрогал у поляка холеные ногти, -  фабричная  у  тебяматка, наш брат таких не нашивал...   Он еще раз пощупал егеревские кальсоны и взял  за  руку  девятого,  длятого чтобы отвести к остальным пленным, уже записанным. Но в это мгновениея  увидел  Трунова,  вылезающего  из-за  бугра.  Кровь  стекала  с  головыэскадронного, как дождь  со  скирды,  грязная  тряпка  его  размоталась  иповисла, он полз на животе и держал карабин  в  руках.  Это  был  японскийкарабин, отлакированный и с сильным боем. С двадцати  шагов  Пашка  разнесюноше череп, и мозги поляка посыпались мне на руки. Тогда Трунов  выбросилгильзы из ружья и подошел ко мне.   - Вымарай одного, - сказал он, указывая на список.   - Не стану вымарывать, - ответил я, содрогаясь, -  Троцкий,  видно,  недля тебя приказы пишет, Павел...   - Вымарай одного! - повторил Трунов и ткнул в бумажку черным пальцем.   - Не стану вымарывать! - закричал я изо всех сил. - Было десять,  сталовосемь, в штабе не посмотрят на тебя, Пашка...   - В штабе через несчастную нашу жизнь посмотрят,  -  ответил  Трунов  истал подвигаться ко мне, весь разодранный, охрипший и  в  дыму,  но  потомостановился, поднял к небесам окровавленную  голову  и  сказал  с  горькимупреком: - Гуди, гуди, - сказал он, - эвон еще и другой гудит...   И эскадронный показал  нам  четыре  точки  в  небе,  четыре  бомбовоза,заплывавшие за сияющие лебединые облака.  Это  были  машины  из  воздушнойэскадрильи майора Фаунт-Ле-Ро, просторные бронированные машины.   - По коням! - закричали взводные, увидев их, и на рысях отвели эскадронк лесу, но Трунов не поехал со своим эскадроном. Он остался у станционногоздания, прижался к стене и затих. Андрюшка Восьмилетов и два  пулеметчика,два босых парня в малиновых рейтузах, стояли возле него и тревожились.   - Нарезай винты, ребята, - сказал им Трунов, и кровь стала  уходить  изего лица, - вот донесение Пугачеву от меня...   И гигантскими мужицкими буквами Трунов написал на косо выдранном листкебумаги:

   "Имея погибнуть сего числа, - написал он, -  нахожу  долгом  приставитьдвух номеров к  возможному  сбитию  неприятеля  и  в  то  же  время  отдаюкомандование Семену Голову, взводному..."

   Он запечатал письмо, сел на  землю  и,  понатужившись,  стянул  с  себясапоги.   - Пользовайся, - сказал он, отдавая пулеметчикам донесение и сапоги,  -пользовайся, сапоги новые...   - Счастливо вам, командир, -  пробормотали  ему  в  ответ  пулеметчики,переступили с ноги на ногу и мешкали уходить.   - И вам счастливо, - сказал Трунов, - как-нибудь, ребята... - и пошел кпулемету, стоявшему на холмике у станционной будки. Там ждал его  АндрюшкаВосьмилетов, барахольщик.   - Как-нибудь, - сказал ему Трунов и взялся наводить пулемет.  -  Ты  сомной, што ль, побудешь, Андрей?..   - Господа Иисуса, - испуганно ответил Андрюшка,  всхлипнул,  побелел  изасмеялся, - господа Иисуса хоругву мать!..   И стал наводить на аэроплан второй пулемет.   Машины залетали над  станцией  все  круче,  они  хлопотливо  трещали  ввышине, снижались, описывали дуги, и  солнце  розовым  лучом  ложилось  наблеск их крыльев.   В это время мы, четвертый эскадрон, сидели в  лесу.  Там,  в  лесу,  мыдождались неравного боя  между  Пашкой  Труновым  и  майором  американскойслужбы Реджинальдом Фаунт-Ле-Ро. Майор и  три  его  бомбометчика  выказалиуменье в этом бою.  Они  снизились  на  триста  метров  и  расстреляли  изпулеметов сначала Андрюшку, потом Трунова. Все ленты,  выпущенные  нашими,не причинили американцам вреда; аэропланы улетели в  сторону,  не  заметивэскадрона, спрятанного в лесу. И поэтому,  выждав  с  полчаса,  мы  смоглипоехать за трупами. Тело Андрюшки Восьмилетова  забрали  два  его  родича,служившие в нашем эскадроне, а Трунова,  покойного  нашего  командира,  мыотвезли в готический Сокаль и похоронили его там на торжественном месте  -в общественном саду, в цветнике, посредине города.