У СВЯТОГО ВАЛЕНТА

Дивизия наша заняла Берестечко вчера вечером. Штаб остановился  в  домексендза Тузинкевича. Переодевшись бабой, Тузинкевич  бежал  из  Берестечкаперед вступлением наших войск. О нем я знаю, что он сорок пять лет возилсяс богом в Берестечке и был хорошим ксендзом. Когда жители хотят, чтобы  мыэто поняли, они  говорят:  его  любили  евреи.  При  Тузинкевиче  обновилидревний костел. Ремонт кончили в  день  трехсотлетия  храма.  Из  Житомираприехал тогда епископ. Прелаты в шелковых  рясах  служили  перед  костеломмолебен. Пузатые и благостные - они стояли, как колокола в росистой траве.Из окрестных сел текли покорные реки. Мужичье преклоняло колени,  целовалоруки, и на небесах в тот же день  пламенели  невиданные  облака.  Небесныефлаги веяли в честь старого костела. Сам епископ поцеловал  Тузинкевича  влоб и назвал его отцом Берестечка, pater Berestecka.   Эту историю я узнал утром в  штабе,  где  разбирал  донесение  обходнойколонны нашей, ведшей разведку  на  Львов  в  районе  Радзихова.  Я  читалбумаги,  храп  вестовых  за  моей  спиной  говорил  о  нескончаемой  нашейбездомности. Писаря, отсыревшие от бессонницы, писали приказы по  дивизии,ели огурцы и чихали. Только к полудню я  освободился,  подошел  к  окну  иувидел храм Берестечка - могущественный и белый. Он  светился  в  нежаркомсолнце, как фаянсовая башня. Молнии полудня  блистали  в  его  глянцевитыхбоках. Выпуклая их линия начиналась  у  древней  зелени  куполов  и  легкосбегала книзу. Розовые жилы тлели в белом камне  фронтона,  а  на  вершинебыли колонны, тонкие, как свечи.   Потом пение органа поразило мой  слух,  и  тотчас  же  в  дверях  штабапоявилась старуха с распущенными  желтыми  волосами.  Она  двигалась,  каксобака с перебитой лапой, кружась и  припадая  к  земле.  Зрачки  ее  былиналиты  белой  влагой  слепоты  и  брызгали  слезами.  Звуки  органа,   тотягостные, то поспешные, подплывали к  нам.  Полет  их  был  труден,  следзвенел жалобно и долго. Старуха вытерла  слезы  желтыми  своими  волосами,села на землю и стала целовать сапоги мои у колена. Орган  умолк  и  потомзахохотал на басовых нотах. Я схватил старуху за руку и оглянулся.  Писарястучали на машинках, вестовые храпели  все  заливистей,  шпоры  их  резаливойлок под бархатной  обивкой  диванов.  Старуха  целовала  мои  сапоги  снежностью, обняв их, как младенца. Я потащил ее к выходу и запер за  собойдверь. Костел встал  перед  нами  ослепительный,  как  декорация.  Боковыеворота его были раскрыты, и на могилах польских офицеров валялись  конскиечерепа.   Мы вбежали во двор, прошли сумрачный  коридор  и  попали  в  квадратнуюкомнату, пристроенную к алтарю. Там хозяйничала Сашка, сестра 31-го полка.Она копалась в шелках, брошенных кем-то на пол. Мертвенный  аромат  парчи,рассыпавшихся цветов, душистого  тления  лился  в  ее  трепещущие  ноздри,щекоча и отравляя. Потом в комнату вошли казаки. Они захохотали,  схватилиСашку за руку и кинули с размаху на  гору  материй  и  книг.  Тело  Сашки,цветущее и вонючее, как мясо только  что  зарезанной  коровы,  заголилось,поднявшиеся юбки открыли ее ноги эскадронной дамы, чугунные стройные ноги,и Курдюков, придурковатый малый, усевшись на Сашке верхом и трясясь, как вседле, притворился объятым страстью. Она сбросила его и кинулась к дверям.И только тогда, пройдя алтарь, мы проникли в костел.   Он был полон света,  этот  костел,  полон  танцующих  лучей,  воздушныхстолбов, какого-то прохладного веселья. Как забыть мне картину, висевшую управого придела и написанную Аполеком? На этой картине двенадцать  розовыхпатеров качали в  люльке,  перевитой  лентами,  пухлого  младенца  Иисуса.Пальцы ног его оттопырены, тело отлакировано утренним жарким  потом.  Дитябарахтается на жирной спинке, собранной в складки, двенадцать апостолов  вкардинальских тиарах склонились над колыбелью. Их лица выбриты до  синевы,пламенные  плащи  оттопыриваются  на  животах.  Глаза  апостолов  сверкаютмудростью, решимостью, весельем, в углах их ртов бродит тонкая усмешка, надвойные подбородки посажены огненные бородавки, малиновые  бородавки,  какредиска в мае.   В этом храме Берестечка была своя, была обольстительная точка зрения насмертные страдания сынов человеческих. В этом храме святые шли на казнь  скартинностью итальянских певцов и черные  волосы  палачей  лоснились,  какборода Олоферна. Тут  же  над  царскими  вратами  я  увидел  кощунственноеизображение  Иоанна,  принадлежащего  еретической  и   упоительной   кистиАполека. На изображении этом  Креститель  был  красив  той  двусмысленной,недоговоренной  красотой,  ради  которой  наложницы  королей  теряют  своюнаполовину потерянную честь и расцветающую жизнь.   Вначале я не заметил следов разрушения в храме, или они показались  мненевелики. Была сломана только рака святого Валента. Куски  истлевшей  ватывалялись под ней и смехотворные кости святого,  похожие  больше  всего  накости курицы. Да Афонька Бида играл еще на органе. Он был  пьян,  Афонька,дик и изрублен. Только вчера вернулся он к нам с отбитым у мужиков  конем.Афонька упрямо пытался подобрать на органе марш, и кто-то  уговаривал  егосонным голосом: "Брось, Афоня, идем снедать". Но казак не бросал: их  быломножество - Афонькиных песен. Каждый звук был  песня,  и  все  звуки  былиоторваны друг от друга. Песня - ее густой  напев  -  длилась  мгновение  ипереходила в другую... Я слушал, озирался, следы разрушения  казались  мненевелики. Но не так думал пан Людомирский, звонарь церкви святого  Валентаи муж слепой старухи.   Людомирский выполз неизвестно откуда. Он вошел в костел ровным шагом  сопущенной головой. Старик не решился  накинуть  покрывала  на  выброшенныемощи, потому что человеку простого звания не дозволено  касаться  святыни.Звонарь упал на голубые плиты пола, поднял голову, и синий  нос  его  сталнад ним, как флаг над мертвецом. Синий нос  трепетал  над  ним,  и  в  этомгновение у алтаря заколебалась бархатная завеса и,  трепеща,  отползла  всторону. В глубине открывшейся ниши, на фоне неба, изборожденного  тучами,бежала бородатая фигурка в оранжевом кунтуше  -  босая,  с  разодранным  икровоточащим ртом.  Хриплый  вой  разорвал  тогда  наш  слух.  Человека  воранжевом кунтуше преследовала ненависть и  настигала  погоня.  Он  выгнулруку, чтобы отвести занесенный удар,  из  руки  пурпурным  током  вылиласькровь. Казачонок, стоявший со мной  рядом,  закричал  и,  опустив  голову,бросился бежать, хотя бежать было не от чего, потому  что  фигура  в  нишебыла всего только Иисус Христос - самое необыкновенное изображение бога извсех виденных мною в жизни.   Спаситель пана Людомирского был курчавый еврей с клочковатой бородкой инизким, сморщенным лбом. Впалые щеки  его  были  накрашены  кармином,  надзакрывшимися от боли глазами выгнулись тонкие рыжие брови.   Рот его был разодран, как губа лошади, польский кунтуш его был  охвачендрагоценным  поясом,  и   под   кафтаном   корчились   фарфоровые   ножки,накрашенные, босые, изрезанные серебристыми гвоздями.   Пан Людомирский в зеленом сюртуке стоял под  статуей.  Он  простер  наднами иссохшую руку и  проклял  нас.  Казаки  выпучили  глаза  и  развесилисоломенные чубы. Громовым голосом звонарь церкви  святого  Валента  предалнас анафеме на чистейшей латыни. Потом он отвернулся,  упал  на  колени  иобнял ноги спасителя.   Придя к себе в штаб, я написал рапорт начальнику дивизии об оскорблениирелигиозного чувства местного населения. Костел было приказано закрыть,  авиновных, подвергнув  дисциплинарному  взысканию,  предать  суду  военноготрибунала.