АФОНЬКА БИДА

   Мы дрались под  Лешнювом.  Стена  неприятельской  кавалерии  появляласьвсюду.  Пружина  окрепшей  польской  стратегии  вытягивалась  со  зловещимсвистом. Нас теснили. Впервые за всю кампанию мы испытали на  своей  спинедьявольскую остроту фланговых ударов и прорывов тыла - укусы  того  самогооружия, которое так счастливо служило нам.   Фронт  под  Лешнювом  держала  пехота.  Вдоль  криво  накопанных   ямоксклонялось белесое, босое, волынское мужичье. Пехоту эту  взяли  вчера  отсохи для того, чтобы образовать при Конармии  пехотный  резерв.  Крестьянепошли с охотою. Они  дрались  с  величайшей  старательностью.  Их  сопящаямужицкая свирепость изумила даже буденновцев.  Ненависть  их  к  польскомупомещику была построена из невидного, но добротного материала.   Во  второй  период  войны,  когда  гиканье  перестало  действовать   навоображение неприятеля и конные атаки на окопавшегося противника сделалисьневозможными, - эта самодельная пехота  принесла  бы  Конармии  величайшуюпользу. Но нищета наша превозмогла. Мужикам дали по одному ружью на  троихи патроны, которые не подходили к винтовкам. Затею  пришлось  оставить,  иподлинное это народное ополчение распустили по домам.   Теперь обратимся к лешнювским боям. Пешка окопалась в трех  верстах  отместечка. Впереди их фронта расхаживал сутулый юноша в очках. Сбоку у неговолочилась сабля. Он передвигался вприпрыжку,  с  недовольным  видом,  какбудто ему жали сапоги. Этот мужицкий атаман, выбранный ими и любимый,  былеврей, подслеповатый еврейский юноша, с  чахлым  и  сосредоточенным  лицомталмудиста. В бою он выказывал  осмотрительное  мужество  и  хладнокровие,которое походило на рассеянность мечтателя.   Шел третий час июльского просторного  дня.  В  воздухе  сияла  радужнаяпаутина зноя. За холмами сверкнула праздничная  полоса  мундиров  и  гривылошадей, заплетенные лентами. Юноша дал знак приготовиться. Мужики, шлепаялаптями, побежали по местам и взяли на  изготовку.  Но  тревога  оказаласьложной. На лешнювское шоссе выходили цветистые эскадроны Маслака [Масляков-  командир  первой  бригады  четвертой  дивизии,  неисправимый  партизан,изменивший вскоре Советской власти]. Их  отощавшие,  но  бодрые  кони  шликрупным шагом. На золоченых древках,  отягощенных  бархатными  кистями,  вогненных  столбах  пыли  колебались  пышные  знамена.  Всадники  ехали   свеличественной и дерзкой холодностью. Лохматая пешка вылезла из  своих  ями, разинув рты, следила за упругим изяществом этого небыстрого потока.   Впереди полка, на степной раскоряченной лошаденке ехал комбриг  Маслак,налитый пьяной кровью и гнилью жирных своих соков. Живот его, как  большойкот, лежал на луке,  окованной  серебром.  Завидев  пешку,  Маслак  веселопобагровел и поманил к себе взводного Афоньку Биду. Взводный носил  у  наспрозвище "Махно" за сходство свое с батьком. Они пошептались  с  минуту  -командир  и  Афонька.  Потом  взводный  обернулся  к  первому   эскадрону,наклонился и скомандовал негромко: "Повод!" Казаки  повзводно  перешли  нарысь. Они  горячили  лошадей  и  мчались  на  окопы,  из  которых  глазелаобрадованная зрелищем пешка.   - К бою готовьсь! - продел  заунывный  и  как  бы  отдаленный  Афонькинголос.   Маслак,  хрипя,  кашляя  и  наслаждаясь,  отъехал  в  сторону,   казакибросились в атаку.  Бедная  пешка  побежала,  но  поздно.  Казацкие  плетипрошлись уже по  их  драным  свиткам.  Всадники  кружились  по  полю  и  снеобыкновенным искусством вертели в руках нагайки.   - Зачем балуетесь? - крикнул я Афоньке.   - Для смеху, - ответил он мне, ерзая  в  седле  и  доставая  из  кустовсхоронившегося парня.   - Для смеху! - прокричал он, ковыряясь в обеспамятевшем парне.   Потеха кончилась, когда Маслак, размякший  и  величавый,  махнул  своейпухлой рукой.   - Пешка, не зевай! - прокричал Афонька и  надменно  выпрямил  тщедушноетело. - Пошла блох ловить, пешка...   Казаки, пересмеиваясь, съезжались в ряды.  Пешки  след  простыл.  Окопыбыли пусты. И только сутулый еврей стоял на прежнем месте  и  сквозь  очкивсматривался в казаков внимательно и высокомерно.   Со стороны Лешнюва не утихала перестрелка.  Поляки  охватывали  нас.  Вбинокль были видны отдельные фигуры конных разведчиков. Они выскакивали изместечка и проваливались, как ваньки-встаньки. Маслак построил эскадрон  ирассыпал его по обе стороны шоссе.  Над  Лешнювом  встало  блещущее  небо,невыразимо пустое, как всегда в часы  опасности.  Еврей,  закинув  голову,горестно и сильно свистел  в  металлическую  дудку.  И  пешка,  высеченнаяпешка, возвращалась на свои места.   Пули  густо  летели  в  нашу  сторону.  Штаб  бригады  попал  в  полосупулеметного обстрела. Мы  бросились  в  лес  и  стали  продираться  сквозькустарник, что по правую сторону шоссе. Расстрелянные ветви  кряхтели  наднами. Когда мы выбрались из кустов - казаков уже не было на прежнем месте.По приказанию начдива они отходили к Бродам, Только мужики  огрызались  изсвоих окопов редкими ружейными выстрелами, да  отставший  Афонька  догонялсвой взвод.   Он ехал по самой обочине дороги, оглядывая и обнюхивая воздух. Стрельбана мгновение ослабла. Казак вздумал воспользоваться передышкой и  двинулсякарьером. В это мгновение пуля пробила шею его лошади. Афонька проехал ещешагов сто, и здесь, в наших рядах,  конь  круто  согнул  передние  ноги  иповалился на землю.   Афонька не спеша вынул из стремени подмятую ногу. Он сел на корточки  ипоковырял в ране медным пальцем. Потом Бида выпрямился и  обвел  блестящийгоризонт томительным взглядом.   -  Прощай,  Степан,  -  сказал  он  деревянным  голосом,  отступив   отиздыхающего животного, и поклонился ему в пояс, - как ворочуся без тебя  втихую станицу?.. Куда подеваю с-под тебя расшитое седелко? Прощай, Степан,- повторил он сильнее, задохся, пискнул,  как  пойманная  мышь,  и  завыл.Клокочущий вой достиг нашего слуха, и мы увидели Афоньку, бьющего поклоны,как кликуша в церкви. - Ну, не покорюсь же судьбе-шкуре,  -  закричал  он,отнимая руки от помертвевшего  лица,  -  ну,  беспощадно  же  буду  рубатьнесказанную шляхту!  До  сердечного  вздоха  дойду,  до  вздоха  ейного  ибогоматериной крови... При станичниках, дорогих  братьях,  обещаюся  тебе,Степан...   Афонька лег лицом в рану и затих. Устремив на хозяина сияющий  глубокийфиолетовый глаз, конь слушал рвущееся  Афонькино  хрипение.  Он  в  нежномзабытьи поводил по земле упавшей мордой, и струи крови, как две  рубиновыешлеи, стекали по его груди, выложенной белыми мускулами.   Афонька лежал, не шевелясь. Мелко перебирая толстыми ногами,  к  лошадиподошел Маслак, вставил револьвер ей в ухо и выстрелил. Афонька вскочил  иповернул к Маслаку рябое лицо.   - Сбирай сбрую, Афанасий, - сказал Маслак ласково, - иди до части...   И мы с пригорка увидели, как Афонька, согбенный под тяжестью  седла,  слицом сырым и красным, как рассеченное  мясо,  брел  к  своему  эскадрону,беспредельно одинокий в пыльной, пылающей пустыне полей.   Поздним вечером я встретил его в обозе. Он спал на возу, хранившем  егодобро - сабли, френчи  и  золотые  проколотые  монеты.  Запекшаяся  головавзводного с перекошенным мертвым ртом валялась,  как  распятая,  на  сгибеседла. Рядом была положена сбруя  убитой  лошади,  затейливая  и  вычурнаяодежда казацкого скакуна - нагрудники  с  черными  кистями,  гибкие  ремнинахвостников,  унизанные  цветными  камнями,  и   уздечка   с   серебрянымтиснением.   Тьма надвигалась на нас все гуще. Обоз  тягуче  кружился  по  Бродскомушляху; простенькие звезды  катились  по  млечным  путям  неба,  и  дальниедеревни горели в прохладной глубине ночи. Помощник  эскадронного  Орлов  идлинноусый  Биценко  сидели  тут  же,  на  Афонькином  возу,  и  обсуждалиАфонькино горе.   - С дому коня ведет, - сказал длинноусый Биценко, -  такого  коня,  гдеего найдешь?   - Конь - он друг, - ответил Орлов.   - Конь - он отец, - вздохнул Биценко, - бесчисленно раз жизню  спасает.Пропасть Биде без коня...   А наутро Афонька исчез. Начались и кончились бои под Бродами. Поражениесменилось временной победой, мы пережили смену начдива, а Афоньки  все  небыло. И только грозный ропот на деревнях, злой и хищный  след  Афонькиногоразбоя указывал нам трудный его путь.   - Добывает коня, - говорили о взводном в  эскадроне,  и  в  необозримыевечера наших скитаний я немало наслушался историй о глухой этой,  свирепойдобыче.   Бойцы из других частей натыкались на Афоньку в десятках верст от нашегорасположения. Он сидел в засаде на  отставших  польских  кавалеристов  илирыскал по лесам, отыскивая схороненные крестьянские  табуны.  Он  поджигалдеревни и расстреливал польских старост за укрывательство. До нашего слухадоносились отголоски этого яростного  единоборства,  отголоски  воровскогонападения одинокого волка на громаду.   Прошла еще неделя. Горькая злоба дня выжгла из нашего обихода  рассказыо мрачном Афонькином удальстве, и "Махно" стали забывать.  Потом  пронессяслух, что где-то в лесах его закололи  галицийские  крестьяне.  И  в  деньвступления нашего в Берестечко Емельян Будяк из  первого  эскадрона  пошелуже к начдиву выпрашивать Афонькино седло с желтым потником. Емельян хотелвыехать на парад с новым седлом, но не пришлось ему.   Мы вступили в Берестечко 6  августа.  Впереди  нашей  дивизии  двигалсяазиатский бешмет и красный казакин нового начдива. Левка,  бешеный  холуй,вел за начдивом заводскую кобылицу. Боевой марш, полный протяжной  угрозы,летел вдоль вычурных и нищих улиц. Ветхие тупики, расписной лес дряхлых  исудорожных перекладин пролегал  по  местечку.  Сердцевина  его,  выеденнаявременами, дышала на нас грустным тленом. Контрабандисты и ханжи  укрылисьв своих просторных сумрачных избах. Один только пан Людомирский, звонарь взеленом сюртуке, встретил нас у костела.   Мы перешли реку и углубились в мещанскую  слободу.  Мы  приближались  кдому ксендза, когда из-за поворота на рослом жеребце выехал Афонька.   - Почтение, - произнес он лающим голосом и, расталкивая бойцов, занял врядах свое место.   Маслак уставился в бесцветную даль и прохрипел, не оборачиваясь:   - Откуда коня взял?   - Собственный, - ответил Афонька, свернул папиросу и коротким движениемязыка заслюнил ее.   Казаки подъезжали к нему один за другим и  здоровались.  Вместо  левогоглаза на его обуглившемся  лице  отвратительно  зияла  чудовищная  розоваяопухоль.   А на другое утро Бида гулял. Он разбил в костеле раку святого Валента ипытался играть на органе. На нем была выкроенная из голубого ковра  курткас вышитой на спине лилией, и потный чуб его был расчесан поверх  вытекшегоглаза.   После обеда он заседлал коня и стрелял из винтовки в выбитые окна замкаграфов Рациборских. Казаки полукругом стояли вокруг него...  Они  задиралижеребцу хвост, щупали ноги и считали зубы.   - Фигуральный конь, - сказал Орлов, помощник эскадронного.   - Лошадь справная, - подтвердил длинноусый Биценко.