ВЕЧЕР

О  устав  РКП!  Сквозь  кислое  тесто  русских  повестей  ты   проложилстремительные рельсы. Три холостые сердца со страстями  рязанских  Иисусовты обратил в сотрудников "Красного кавалериста", ты обратил их  для  того,чтобы каждый день могли они сочинять залихватскую газету, полную  мужестваи грубого веселья.   Галин с бельмом, чахоточный Слинкин, Сычев с объеденными кишками -  онибредут в бесплодной пыли тыла и продирают  бунт  и  огонь  своих  листовоксквозь строй молодцеватых казаков на покое, резервных жуликов,  числящихсяпольскими переводчиками, и девиц, присланных к нам в поезд политотдела  напоправку из Москвы.   Только к ночи бывает готова газета -  динамитный  шнур,  подкладываемыйпод армию. На небе гаснет косоглазый фонарь провинциального  солнца,  огнитипографии, разлетаясь, пылают неудержимо, как страсть машины. И тогда,  кполуночи, из вагона выходил Галин для того, чтобы содрогнуться  от  укусовнеразделенной любви к поездной нашей прачке Ирине.   - В прошлый раз, - говорит Галин, узкий в плечах, бледный и слепой, - впрошлый раз мы рассмотрели, Ирина, расстрел Николая Кровавого,  казненногоекатеринбургским пролетариатом. Теперь перейдем к другим тиранам,  умершимсобачьей смертью. Петра Третьего задушил Орлов, любовник его  жены.  Павларастерзали придворные и собственный сын. Николай Палкин отравился, его сынпал первого марта, его внук умер от пьянства... Об этом  вам  надо  знать,Ирина...   И, подняв на  прачку  голый  глаз,  полный  обожания,  Галин  неутомимоворошит склепы погибших императоров. Сутулый - он  облит  луной,  торчащейтам, наверху, как дерзкая  заноза,  типографские  станки  стучат  от  негогде-то близко, и чистым светом  сияет  радиостанция.  Притираясь  к  плечуповара Василия, Ирина слушает глухое и нелепое бормотание любви, над ней вчерных водорослях неба тащатся звезды, прачка  дремлет,  крестит  запухшийрот и смотрит на Галина во все глаза...   Рядом с Ириной зевает мордатый Василий,  пренебрегающий  человечеством,как и все повара. Повара - они имеют много дела с мясом мертвых животных ис жадностью живых, поэтому в политике повара ищут вещей, их не касающихся.Так и Василий. Подтягивая штаны к соскам, он спрашивает Галина о цивильномлисте разных королей, о приданом  для  царской  дочери  и  потом  говорит,зевая.   - Ночное время, Ариша, - говорит он. - И завтра у людей день. Айда блохдавить...   И они закрыли дверь, кухни, оставив Галина наедине с  луной,  торчавшейтам, вверху, как дерзкая заноза... Против луны, на  откосе,  у  заснувшегопруда, сидел я в очках, с чирьями на шее и забинтованными ногами. Смутнымипоэтическими мозгами переваривал я борьбу классов, когда  ко  мне  подошелГалин в блистающих бельмах.   - Галин, - сказал я, пораженный жалостью и  одиночеством,  -  я  болен,мне, видно, конец пришел, и я устал жить в нашей Конармии...   - Вы слюнтяй, - ответил Галин, и часы на тощей его кисти  показали  часночи. - Вы слюнтяй, и нам суждено терпеть вас, слюнтяев... Мы  чистим  длявас ядро от скорлупы. Пройдет немного времени, вы  увидите  очищенное  этоядро, выймете тогда палец из носу и воспоете  новую  жизнь  необыкновеннойпрозой, а пока сидите тихо, слюнтяй, и не скулите нам под руку.   Он  придвинулся  ко  мне  ближе,  поправил  бинты,  распустившиеся   начесоточных моих язвах, и опустил голову на цыплячью  грудь.  Ночь  утешаланас в наших печалях, легкий ветер обвевал нас, как юбка  матери,  и  травывнизу блестели свежестью и влагой.   Машины, гремевшие в поездной типографии, заскрипели и умолкли,  рассветпровел черту у края земли, дверь в кухне свистнула и приоткрылась.  Четыреноги с толстыми пятками высунулись в прохладу, и мы увидели  любящие  икрыИрины и большой палец Василия с кривым и черным ногтем.   - Василек, - прошептала баба тесным, замирающим  голосом,  -  уйдите  смоей лежанки, баламут...   Но Василий только дернул пяткой и придвинулся ближе.   - Конармия, - сказал мне тогда Галин, - Конармия есть социальный фокус,производимый ЦК нашей  партии.  Кривая  революции  бросила  в  первый  рядказачью вольницу, пропитанную многими предрассудками, но  ЦК,  маневрируя,продерет их железною щеткой...   И Галин заговорил о политическом воспитании Первой Конной.  Он  говорилдолго, глухо, с полной ясностью. Веко его билось над бельмом.