БЕРЕСТЕЧКО

   Мы делали переход из Хотина  в  Берестечко.  Бойцы  дремали  в  высокихседлах. Песня журчала, как пересыхающий ручей. Чудовищные  трупы  валялисьна тысячелетних курганах. Мужики в белых рубахах ломали шапки перед  нами.Бурка начдива Павличенки веяла  над  штабом,  как  мрачный  флаг.  Пуховыйбашлык его был перекинут через бурку, кривая сабля лежала сбоку.   Мы  проехали  казачьи  курганы  и  вышку  Богдана  Хмельницкого.  Из-замогильного камня выполз дед с бандурой и детским голосом  спел  про  былуюказачью славу. Мы прослушали песню молча, потом развернули штандарты и подзвуки гремящего марша  ворвались  в  Берестечко.  Жители  заложили  ставнижелезными палками, и тишина, полновластная тишина  взошла  на  местечковыйсвой трон.   Квартира мне попалась у рыжей вдовы, пропахшей вдовьим горем. Я  умылсяс дороги и вышел на  улицу.  На  столбах  висели  объявления  о  том,  чтовоенкомдив  Виноградов  прочтет  вечером   доклад   о   Втором   конгрессеКоминтерна. Прямо перед моими окнами несколько  казаков  расстреливали  зашпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался.Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя  подмышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал  иосторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул  в  закрытуюраму.   - Если кто интересуется, - сказал он, - нехай приберет. Это свободно...   И казаки завернули за угол. Я пошел за ними следом и  стал  бродить  поБерестечку. Больше всего здесь евреев, а на окраинах  расселились  русскиемещане-кожевники. Они живут чисто, в белых домиках за  зелеными  ставнями.Вместо водки мещане пьют пиво или мед, разводят табак  в  палисадничках  икурят его из длинных гнутых чубуков, как галицийские крестьяне.   Соседство трех племен, деятельных и деловитых, разбудило в них  упрямоетрудолюбие,  свойственное  иногда  русскому  человеку,  когда  он  еще  необовшивел, не отчаялся и не упился.   Быт выветрился в Берестечке, а он был прочен здесь.  Отростки,  которымперевалило за три столетия, все  еще  зеленели  на  Волыни  теплой  гнильюстарины. Евреи связывали здесь нитями наживы русского  мужика  с  польскимпаном, чешского колониста с лодзинской фабрикой. Это были  контрабандисты,лучшие на границе, и почти всегда  воители  за  веру.  Хасидизм  держал  вудушливом плену  это  суетливое  население  из  корчмарей,  разносчиков  имаклеров. Мальчики в капотиках все еще топтали вековую дорогую  хасидскомухедеру, и старухи по-прежнему возили невесток к цадику с яростной  мольбойо плодородии.   Евреи  живут  здесь  в   просторных   домах,   вымазанных   белой   иливодянисто-голубой  краской.  Традиционное   убожество   этой   архитектурынасчитывает столетия. За домом тянется сарай в два, иногда в три этажа.  Внем никогда не бывает солнца. Сараи эти, неописуемо мрачные, заменяют нашидворы. Потайные ходы ведут в подвалы и конюшни.  Во  время  войны  в  этихкатакомбах спасаются от пуль и грабежей. Здесь скопляются  за  много  днейчеловечьи отбросы и навоз скотины. Уныние и ужас заполняют катакомбы едкойвонью и протухшей кислотой испражнений.   Берестечко нерушимо воняет и до сих пор, от всех  людей  несет  запахомгнилой селедки. Местечко смердит в ожидании новой эры, и вместо  людей  понему ходят слинявшие схемы пограничных несчастий. Они надоели мне к  концудня, я ушел за городскую черту, поднялся в гору и  проник  в  опустошенныйзамок графов Рациборских, недавних владетелей Берестечка.   Спокойствие заката сделало траву у замка  голубой.  Над  прудом  взошлалуна, зеленая, как ящерица. Из окна мне видно поместье графов  Рациборских- луга и плантации из хмеля, скрытые муаровыми лентами сумерек.   В замке жила раньше помешанная девяностолетняя  графиня  с  сыном.  Онадосаждала сыну за то, что он не  дал  наследников  угасающему  роду,  и  -мужики рассказывали мне - графиня била сына кучерским кнутом.   Внизу на площадке собрался митинг. Пришли крестьяне, евреи и  кожевникииз предместья. Над ними разгорелся восторженный голос Виноградова  и  звонего шпор. Он говорил о Втором конгрессе Коминтерна, а я бродил вдоль стен,где нимфы с выколотыми глазами водят старинный хоровод. Потом в  углу,  назатоптанном полу я нашел обрывок пожелтевшего письма. На  нем  вылинявшимичернилами было написано:   "Berestetchko, 1820.  Paul,  mon  bien  aime,  on  dit  que  l'empereurNapoleon est mort, est-ce vrai? Moi, je me sens bien, les couches ont  etefaciles, notre petit heros acheve sept  semaines..."  ["Берестечко,  1820.Поль, мой любимый, говорят, что император Наполеон умер, правда ли это?  Ячувствую  себя  хорошо,  роды  были  легкие,   нашему   маленькому   героюисполняется семь недель" (фр.)].   Внизу не умолкает голос военкомдива. Он страстно  убеждает  озадаченныхмещан и обворованных евреев:   - Вы - власть. Все, что здесь, - ваше. Нет панов. Приступаю  к  выборамРевкома...