КОНКИН

   Крошили мы шляхту по-за Белой Церковью. Крошили  вдосталь,  аж  деревьягнулись. Я с утра отметину получил, но выкомаривал ничего себе, подходяще.Денек, помню, к вечеру пригибался. От  комбрига  я  отбился,  пролетариатувсего казачишек пяток за мной увязалось. Кругом в  обнимку  рубаются,  какпоп  с  попадьей,  юшка  из  меня  помаленьку  капает,  конь  мой  передоммочится... Одним словом - два слова.   Вынеслись мы со Спирькой Забутым подальше от леска, глядим - подходящаяарифметика... Сажнях в трехстах, ну не более, не  то  штаб  пылит,  не  тообоз. Штаб - хорошо, обоз - того лучше. Барахло у ребятишек  пооборвалось,рубашонки такие, что половой зрелости не достигают.   - Забутый, - говорю я Спирьке, - мать твою и  так,  и  этак,  и  всяко,предоставляю тебе слово, как записавшемуся оратору, - ведь это штаб  ихнийуходит...   - Свободная вещь, что штаб, - говорит Спирька, - но только - нас  двое,а их восемь...   - Дуй ветер, Спирька, - говорю, -  все  равно  я  им  ризы  испачкаю...Помрем за кислый огурец и мировую революцию...   И пустились. Было их восемь сабель. Двоих сняли мы  винтами  на  корню.Третьего, вижу, Спирька ведет в штаб Духонина для проверки документов. А яв туза целюсь. Малиновый, ребята, туз, при цепке и золотых часах. Прижал яего к хуторку. Хуторок там был весь в яблоне и вишне. Конь под моим  тузомкак  купцова  дочка,  но  пристал.  Бросает  тогда  пан  генерал  поводья,примеряется ко мне маузером и делает мне в ноге дырку.   "Ладно, - думаю, - будешь моя, раскинешь ноги..."   Нажал я колеса и вкладываю в коника два  заряда.  Жалко  было  жеребца.Большевичек был жеребец, чистый большевичек. Сам рыжий, как монета,  хвостпулей, нога струной. Думал - живую Ленину свезу, ан не вышло. Ликвидироваля эту лошадку. Рухнула она,  как  невеста,  и  туз  мой  с  седла  снялся.Подорвал он в сторону, потом еще разок обернулся и еще один сквозняк мне вфигуре сделал. Имею я,  значит,  при  себе  три  отличия  в  делах  противнеприятеля.   "Иисусе, - думаю, - он, чего доброго, убьет меня нечаянным порядком..."   Подскакал я к нему, а он уже шашку  выхватил,  и  по  щекам  его  слезытекут, белые слезы, человечье молоко.   - Даешь орден Красного Знамени! - кричу.  -  Сдавайся,  ясновельможный,покуда я жив!..   - Не могу, пан, - отвечает старик, - ты зарежешь меня...   А тут Спиридон передо мной, как лист перед травой. Личность его в мыле,глаза от морды на нитках висят.   - Вася, - кричит он мне, - страсть сказать, сколько я людей  кончил!  Аведь это генерал у тебя, на нем шитье, мне желательно его кончить.   - Иди к турку, - говорю я Забутому и серчаю,  -  мне  шитье  его  кровистоит.   И кобылой моей загоняю я генерала в  клуню,  сено  там  было  или  так.Тишина там была, темнота, прохлада.   - Пан, - говорю, - утихомирь свою старость, сдайся мне за ради бога,  имы отдохнем с тобой, пан...   А он дышит у стенки грудью и трет лоб красным пальцем.   - Не моге, - говорит, - ты зарежешь меня, только Буденному отдам я  моюсаблю...   Буденного ему подавай. Эх, горе ты мое! И вижу - пропадает старый.   - Пан, - кричу я и плачу и зубами скрегочу, - слово пролетария,  я  самвысший начальник. Ты шитья на мне не ищи, а титул есть. Титул,  вон  он  -музыкальный эксцентрик  и  салонный  чревовещатель  из  города  Нижнего...Нижний город на Волге-реке...   И бес меня взмыл. Генеральские глаза передо мной, как фонари,  мигнули.Красное море передо мной открылось. Обида солью вошла мне в рану,  потому,вижу, не верит мне дед. Замкнул я тогда рот, ребята,  поджал  брюхо,  взялвоздух и понес по старинке, по-нашенскому, по-бойцовски, по-нижегородски идоказал шляхте мое чревовещание.   Побелел тут старик, взялся за сердце и сел на землю.   - Веришь  теперь  Ваське-эксцентрику,  третьей  непобедимой  кавбригадыкомиссару?..   - Комиссар? - кричит он.   - Комиссар, - говорю я.   - Коммунист? - кричит он.   - Коммунист, - говорю я.   - В смертельный мой час, - кричит он,  -  в  последнее  мое  воздыханиескажи мне, друг мой казак, - коммунист ты или врешь?   - Коммунист, - говорю.   Садится тут мой дед на землю, целует какую-то  ладанку,  ломает  надвоесаблю и зажигает две плошки в своих глазах, два фонаря над темной степью.   - Прости, - говорит, - не могу сдаться коммунисту, - и  здоровается  сомной за руку. - Прости, - говорит, - и руби меня по-солдатски...   Эту историю со всегдашним своим шутовством  рассказал  нам  однажды  напривале Конкин, политический комиссар N...ской  кавбригады  и  троекратныйкавалер ордена Красного Знамени.   - И до чего же ты, Васька, с паном договорился?   - Договоришься ли с ним?.. Гоноровый выдался. Покланялся я ему  еще,  аон упирается. Бумаги мы тогда у него  взяли,  какие  были,  маузер  взяли,седелка его, чудака, и по сей час подо мной. А потом, вижу, каплет из менявсе сильней, ужасный сон на меня нападает, сапоги мои полны крови,  не  донего...   - Облегчили, значит, старика?   - Был грех.