ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛОШАДИ

   Савицкий, наш начдив, забрал когда-то у Хлебникова,  командира  первогоэскадрона, белого жеребца. Это была лошадь пышного экстерьера, но с сырымиформами, которые мне тогда казались тяжеловатыми. Хлебников получил взаменвороную кобыленку неплохих кровей, с гладкой рысью. Но он держал кобыленкув черном теле, жаждал мести, ждал своего часу и дождался его.   После июльских неудачных боев, когда Савицкого  сместили  и  заслали  врезерв чинов командного запаса, Хлебников написал в штаб армии прошение  овозвращении ему лошади. Начальник штаба  наложил  на  прошении  резолюцию:"Возворотить изложенного жеребца в первобытное  состояние",  и  Хлебников,ликуя, сделал сто верст для того, чтобы найти Савицкого, жившего  тогда  вРадзивилове, в изувеченном Городишке, похожем на оборванную салопницу.  Онжил один, смещенный начдив, лизуны  из  штабов  не  узнавали  его  больше.Лизуны из штабов удили жареных куриц в улыбках командарма, и,  холопствуя,они отвернулись от прославленного начдива.   Облитый духами и похожий на Петра Великого, он жил в опале, с  казачкойПавлой, отбитой им у еврея-интенданта, и с  двадцатью  кровными  лошадьми,которых мы считали его собственностью. Солнце на его дворе  напрягалось  итомилось слепотой своих лучей, жеребята на его дворе бурно  сосали  маток,конюхи  с  взмокшими  спинами  просеивали  овес  на   выцветших   веялках.Израненный  истиной  и  ведомый   местью,   Хлебников   шел   напрямик   кзабаррикадированному двору.   - Личность моя вам знакомая? - спросил он  у  Савицкого,  лежавшего  насене.   - Видал я тебя как будто, - ответил Савицкий и зевнул.   - Тогда получайте резолюцию начштаба, - сказал Хлебников  твердо,  -  ипрошу вас, товарищ из резерва, смотреть на меня официальным глазом...   - Можно, - примирительно  пробормотал  Савицкий,  взял  бумагу  и  сталчитать ее необыкновенно долго. Потом он  позвал  вдруг  казачку,  чесавшуюсебе волосы в холодку, под навесом.   - Павла, - сказал  он,  -  с  утра,  слава  тебе,  господи,  чешемся...Направила бы самоварчик...   Казачка отложила гребень и, взяв  в  руки  волосы,  перебросила  их  заспину.   - Целый день сегодня, Константин Васильевич, цепляемся, - сказала она сленивой и повелительной усмешкой, - то того вам, то другого...   И  она  пошла  к  начдиву,  неся  грудь  на  высоких  башмаках,  грудь,шевелившуюся, как животное в мешке.   - Целый день цепляемся, - повторила женщина, сияя, и застегнула начдивурубаху на груди.   - То этого мне, а то того, - засмеялся начдив, вставая,  обнял  Павлиныотдавшиеся плечи и обернул вдруг к Хлебникову помертвевшее лицо.   - Я еще живой, Хлебников, - сказал он, обнимаясь с казачкой, - еще ногимои ходют, еще кони мои скачут, еще руки мои тебя  достанут  и  пушка  моягреется около моего тела...   Он вынул револьвер, лежавший у него на  голом  животе,  и  подступил  ккомандиру первого эскадрона.   Тот повернулся на каблуках, шпоры его застонали, он вышел со двора, какординарец, получивший эстафету, и снова сделал сто верст для  того,  чтобынайти начальника штаба, но тот прогнал от себя Хлебникова.   - Твое дело, командир, решенное, - сказал начальник  штаба.  -  Жеребецтебе мною возворочен, а докуки мне без тебя хватает...   Он не стал слушать Хлебникова и возвратил, наконец,  первому  эскадронусбежавшего командира. Хлебников целую неделю был в отлучке. За  это  времянас перегнали на стоянку в Дубенские леса. Мы разбили там палатки  и  жилихорошо. Хлебников вернулся, я помню,  в  воскресенье  утром,  двенадцатогочисла.  Он  потребовал  у  меня  бумаги  больше  дести  и  чернил.  Казакиобстругали ему пень, он положил на пень револьвер  и  бумаги  и  писал  довечера, перемарывая множество листов.   - Чистый Карл Маркс, - сказал ему вечером воевком эскадрона. - Чего  тыпишешь, хрен с тобой?   - Описываю разные мысли согласно присяге, - ответил Хлебников  и  подалвоенкому заявление о выходе из коммунистической партии большевиков.

   "Коммунистическая партия, - было сказано в этом заявлении, -  основана,полагаю  для  радости  и  твердой  правды  без  предела  и  должна   такжеосматриваться на малых. Теперь коснусь до белого жеребца, которого я отбилу неимоверных по своей контре крестьян, имевший захудалый  вид,  и  многиетоварищи беззастенчиво  надсмехались  над  этим  видом,  но  я  имел  силывыдержать тот резкий смех, и, сжав зубы за общее дело, выходил жеребца  дожелаемой перемены, потому я есть,  товарищи,  до  серых  коней  охотник  иположил  на   них   силы,   в   малом   количестве   оставшиеся   мне   отимпериалистической и гражданской войны, и таковые  жеребцы  чувствуют  моюруку, и я  также  могу  чувствовать  его  бессловесную  нужду  и  что  емутребуется, но несправедливая вороная кобылица мне  без  надобности,  я  немогу ее чувствовать и не  могу  ее  переносить,  что  все  товарищи  могутподтвердить, как  бы  не  дошло  до  беды.  И  вот  партия  не  может  мневозворотить, согласно резолюции, мое кровное, то  я  не  имею  выхода  какписать это заявление со слезами,  которые  не  подобают  бойцу,  но  текутбесперечь и секут сердце, засекая сердце в кровь..."

   Вот это и еще много другого было написано в  заявлении  Хлебникова.  Онписал его целый день, и оно было очень длинно. Мы с военкомом  бились  надним с час и разобрали до конца.   - Вот и дурак, - сказал  военком,  разрывая  бумагу,  -  приходи  послеужина, будешь иметь беседу со мной.   - Не надо мне твоей беседы, - ответил Хлебников, вздрагивая, - проигралты меня, военком.   Он стоял, сложив руки по швам, дрожал, не сходя с места, и озирался  посторонам, как будто примериваясь, по какой дороге бежать. Военком  подошелк нему вплотную, но не доглядел. Хлебников рванулся  и  побежал  изо  всехсил.   - Проиграл! - закричал он дико, влез на пень и стал  обрывать  на  себекуртку и царапать грудь.   - Бей, Савицкий, - закричал он, падая на землю, - бей враз!   Мы потащили его в палатку, казаки нам помогли. Мы вскипятили ему чай  инабили папирос. Он курил и все дрожал. И только к  вечеру  успокоился  нашкомандир. Он не заговаривал больше  о  сумасбродном  своем  заявлении,  ночерез неделю поехал в Ровно, освидетельствовался во врачебной  комиссии  ибыл демобилизован как инвалид, имеющий шесть поранений.   Так лишились мы Хлебникова. Я был этим опечален, потому  что  Хлебниковбыл тихий человек, похожий на меня характером. У него одного  в  эскадронебыл самовар. В дни затишья мы  пили  с  ним  горячий  чай.  Нас  потрясалиодинаковые страсти. Мы оба смотрели на мир, как на луг в мае, как на  луг,по которому ходят женщины и кони.