ЖИВООПИСАНИЕ ПАВЛИЧЕНКИ,МАТВЕЯ РОДИОНЫЧА

Земляки,  товарищи,  родные  мои  братья!  Так  осознайте  же  во   имячеловечества жизнеописание красного генерала  Матвея  Павличенки.  Он  былпастух, тот генерал, пастух в усадьбе Лидино, у барина Никитинского, и пасбарину свиней, пока не вышла ему от жизни нашивка на  погоны,  и  тогда  снашивкой этой стал Матюшка пасти рогатую  скотину.  И  кто  его  знает,  -уродись он в Австралии, Матвей наш,  свет  Родионыч,  то  возможная  вещь,друзья, он и до слонов возвысился бы, слонов стал бы пасти  Матюшка,  кабыне это мое горе,  что  неоткуда  взяться  слонам  в  Ставропольской  нашейгубернии. Крупнее буйвола, откровенно вам выскажу, нет у  нас  животной  вСтавропольской раскидистой нашей стороне. А от буйвола бедняк  утехи  себене добудет,  русскому  человеку  над  буйволами  издеваться  скучно,  нам,сиротам, лошадку на вечный суд подай, лошадку, чтобы душа у нее на меже  сбоками бы повылазила...   И вот пасу я рогатую мою скотину, коровами со всех  сторон  обставился,молоком меня навылет прохватило, воняю  я,  как  разрезанное  вымя,  бычкивокруг меня для порядку ходят, мышастые бычки серого  цвета.  Воля  кругомменя полегла на поля,  трава  во  всем  мире  хрустит,  небеса  надо  мнойразворачиваются, как многорядная  гармонь,  а  небеса,  ребята,  бывают  вСтавропольской губернии очень синие. И пасу я этаким манером, с ветрами отнечего делать на дудках переигрываюсь, покеда один старец не говорит мне:   - Явись, - говорит, - Матвей, к Насте.   - Зачем, - говорю. - Или вы, старец, надо мной надсмехаетесь?..   - Явись, - говорит, - она желает.   И вот я являюсь.   - Настя! - говорю я и всей моей кровью чернею. - Настя, - говорю, - иливы надо мной надсмехаетесь?   Но она не дает мне себя слыхать, а пускается от меня бегом и  бежит  изпоследних силов, и мы бежим  с  нею  вместе,  пока  не  стали  на  выгоне,мертвые, красные и без дыхания.   - Матвей, - говорит мне тут Настя, - третье воскресенье от этого, когдавесенняя путина была и рыбалки к берегу шли, - вы то же самое с ними шли иголову опустили. Зачем же вы голову опускали, Матвей, или вам какая  думкасердце жмет? Отвечайте мне...   И я отвечаю ей:   - Настя, - отвечаю, - мне отвечать вам нечего, голова моя не ружье,  наней мушки нету и прицельной камеры нету, а сердце мое вам известно, Настя,оно от всего пустое, оно небось молоком прохвачено, это ужасное дело,  какя молоком воняю...   И Настя, вижу, заходится от этих моих слов.   - Я крест приму, - заходится она, смеется напропалую, смеется  во  весьголос, на всю степь, как будто на барабане играет, - я крест приму,  вы  сбарышнями перемаргиваетесь...   И поговоривши короткое время глупости, мы с ней вскорости  женились.  Истали мы жить с Настей, как умели, а уметь мы умели. Всю  ночь  нам  жаркобыло, зимой нам жарко было, всю долгую ночь мы голые ходили и шкуру друг сдружки обрывали. Хорошо жили, как черти,  и  все  до  той  поры,  пока  незаявляется ко мне старец во второй раз.   - Матвей, - говорит он, - барин давеча твою жену за все  места  трогал,он ее достигнет, барин...   А я:   - Нет, - говорю, - нет, и простите меня, старец, или я  пришью  вас  наэтом месте.   И старец, безусловно, пустился от меня ходом, а я  обошел  в  тот  деньмоими ногами двадцать верст земли, большой кусок земли обошел я в тот деньмоими ногами и вечером вырос в усадьбе  Лидино  у  веселого  барина  моегоНикитинского. Он сидел в горнице, старый старик,  и  разбирал  три  седла:английское, драгунское и казацкое, - а я  рос  у  его  двери,  как  лопух,цельный час рос, и все без последствий. Но потом он кинул на меня глаза.   - Чего ты желаешь? - говорит.   - Желаю расчета.   - Умысел на меня имеешь?   - Умысла не имею, но желаю.   Тут он свернул глаза на  сторону,  свернул  с  большака  в  переулочек,настелил на пол малиновых потничков, они малиновей  царских  флагов  были,потнички его, встал над ними старикашка и запетушился.   - Вольному воля, - говорит он мне  и  петушится,  -  я  мамашей  ваших,православные христиане, всех тараканил, расчет можешь получить, только  недолжен ли ты мне, дружок мой Матюша, какой-нибудь пустяковины?   - Хи-хи, - отвечаю, - вот затейники вы, в самделе, убей меня  бог,  вотзатейники! Мне небось с вас зажитое следует...   - Зажитое, - скрыгочет тут мой барин, и кидает меня на колюшки, и сучитногами, и лепит мне в ухо отца и сына и святого духа, -  зажитое  тебе,  аярмо забыл, в прошлом годе ты мне ярмо от быков сломал,  -  где  оно,  моеярмо?   - Ярмо я тебе отдам, - отвечаю я моему барину и возвожу к нему  простыемои глаза и стою перед ним на колюшках ниже всякой земной низины, -  отдамтебе ярмо, но ты не тесни меня с долгами, старый человек, а подожди на мнемалость...   И что же, ребята вы ставропольские, земляки мои, товарищи,  родные  моибратья, пять годов барин на мне долги жал, пять пропащих годов пропадал я,покуда ко мне, к пропащему, не прибыл  в  гости  восемнадцатый  годок.  Навеселых жеребцах прибыл он, на кабардинских своих лошадках.  Большой  обозвел он за собой и всякие песни. И эх, люба ж ты моя, восемнадцатый  годок!И  неужели  не  погулять  нам  с  тобой  еще  разок,  кровиночка  ты  моя,восемнадцатый  годок...  Расточили  мы  твои  песни,  выпили  твое   вино,постановили твою правду, одни писаря нам от тебя остались. И эх, люба моя!Не писаря летели в те дни по Кубани и выпущали на воздух генеральскую душус одного  шагу  дистанции,  Матвей  Родионыч  лежал  тогда  на  крови  подПрикумском, и оставалось от Матвея Родионыча до усадьбы Лидино пять  верстпоследнего перехода. Я и  поехал  туда  один,  без  отряда,  и,  взойдя  вгорницу, взошел в нее смирно. Земельная  власть  сидела  там,  в  горнице,Никитинский чаем ее обносил и ласкался до людей, но увидев меня, сошел  сосвоего лица, а я кубанку перед ним снял.   -  Здравствуйте,  -  сказал  я  людям,  -   здравствуйте,   пожалуйста.Принимайте, барин, гостя или как там у нас будет?   - Будет у нас тихо, благородно, - отвечает мне  тут  один  человек,  повыговору, замечаю, землемер, -  будет  у  нас  тихо,  благородно,  но  ты,товарищ Павличенко, скакал, видать, издалека, грязь пересекает твой образ.Мы, земельная власть, ужасаемся такого образа, почему это такое?   - Потому это, - отвечаю, - земельная вы и холоднокровная власть, потомуоно, что в образе моем щека одна пять годков горит,  в  окопе  горит,  прибабе горит, на последнем суде гореть будет. На последнем суде, - говорю  исмотрю на Никитинского вроде как весело, а у него уже и глаз нету,  толькошары посреди лица стоят, как будто вкатили ему шары под лоб на позицию,  ион хрустальными этими шарами мне примаргивает тоже вроде  как  весело,  ноочень ужасно.   - Матюша, - говорит он мне, - мы ведь знавались когда-то, и вот супругамоя,  Надежда  Васильевна,  по  причине   происходящих   времен   рассудкулишившись, она ведь к тебе хороша была, Надежда Васильевна, ты ее, Матюша,больше всех уважал, неужели ты не пожелаешь ее увидеть,  когда  она  светулишилась?   - Можно, - говорю, и мы входим с ним в другую комнату, и  там  он  рукистал у меня трогать, правую руку, потом левую.   - Матюша, - говорит, - ты судьба моя или нет?   - Нет, - говорю, - и брось эти  слова.  Бог  от  нас,  холуев,  ушился:судьба наша индейка, жисть наша копейка, брось эти слова, и послушай, колихочешь, письмо Ленина.   - Мне письмо, Никитинскому?   - Тебе, - и вынимаю я книгу  приказов,  раскрываю  на  чистом  листе  ичитаю, хотя сам неграмотный до глубины души. "Именем народа, - читаю, -  идля  основания  будущей  светлой  жизни,  приказываю  Павличенко,   МатвеюРодионычу, лишать разных людей жизни согласно его  усмотрению..."  Вот,  -говорю, - это оно и есть, ленинское к тебе письмо...   А он мне: нет!   - Нет, -  говорит,  -  Матюша,  хоть  жизнь  наша  на  чертову  сторонусхилилась и кровь в российской равноапостольной державе дешева  стала,  нотебе сколько крови полагается - ты ее все равно достанешь и  мои  смертныевзоры забудешь, и не лучше ли будет, если я тебе половицу покажу?   - Кажи, - говорю, - может, оно лучше будет.   И опять мы с ним по комнате пошли, в винный погреб спустились,  там  онкирпич один отвалил и нашел  шкатулку  за  этим  кирпичиком.  В  ней  былиперстни, в шкатулке, ожерелья, ордена и жемчужная святыня. Он кинул ее мнеи обомлел.   - Твое, - говорит, - владей никитинской святыней и шагай прочь, Матвей,в прикумское твое логово...   И тут я взял его за тело, за глотку, за волосы.   - С щекой-то что мне  делать,  -  говорю,  -  с  щекой  как  мне  быть,люди-братья?   И тогда он сам с себя посмеялся слишком громко и вырываться не стал.   - Шакалья совесть, - говорит и не  вырывается.  -  Я  с  тобой,  как  сроссийской империи офицером говорю, а вы, хамы, волчицу сосали...  Стреляйв меня, сукин сын...   Но я стрелять в него не стал, стрельбы я ему не  должен  был  никак,  атолько потащил наверх в залу. Там в зале  Надежда  Васильевна,  совершенносумасшедшие, сидели, они с  шашкой  наголо,  по  зале  прохаживались  и  взеркало гляделись.  А  когда  я  Никитинского  в  залу  притащил,  НадеждаВасильевна побежали в кресло садиться, на  них  бархатная  корона  перьямиубрана была, они в кресло бойко сели и шашкой мне  на  караул  сделали.  Итогда я потоптал барина моего Никитинского. Я час  его  топтал  или  болеечасу, и за это время я жизнь сполна узнал. Стрельбой, - я так  выскажу,  -от человека только отделаться можно: стрельба -  это  ему  помилование,  асебе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где  она  у  человекаесть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врагачас топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать,  какая  она  у  насесть...