СМЕРТЬ ДОЛГЛУШОВА

   Завесы боя продвигались к городу. В полдень пролетел мимо нас  Корочаевв черной бурке - опальный начдив четыре, сражающийся в одиночку  и  ищущийсмерти. Он крикнул мне на бегу:   - Коммуникации наши прорваны, Радзивиллов и Броды в огне!..   И ускакал - развевающийся, весь черный, с угольными зрачками.   На  равнине,  гладкой,  как  доска,  перестраивались  бригады.   Солнцекатилось в багровой пыли. Раненые закусывали в канавах. Сестры  милосердиялежали на траве и вполголоса пели. Афонькины разведчики рыскали  по  полю,выискивая мертвецов и обмундирование. Афонька проехал в двух шагах от меняи сказал, не поворачивая головы:   - Набили нам  ряшку.  Дважды  два.  Есть  думка  за  начдива,  смещают.Сомневаются бойцы...   Поляки подошли к лесу, верстах в трех  от  нас,  и  поставили  пулеметыгде-то близко. Пули скулят и взвизгивают. Жалоба их нарастает  невыносимо.Пули  подстреливают  землю  и  роются  в   ней,   дрожа   от   нетерпения.Вытягайченко, командир полка, храпевший на солнцепеке, закричал во  сне  ипроснулся. Он сел на коня и поехал к головному эскадрону.  Лицо  его  быломятое, в красных полосах от неудобного сна, а карманы полны слив.   - Сукиного сына, - сказал он сердито и выплюнул изо рта косточку, - вотгадкая канитель. Тимошка, выкидай флаг!   - Пойдем, што ль? - спросил  Тимошка,  вынимая  древко  из  стремян,  иразмотал знамя, на котором была  нарисована  звезда  и  написано  про  IIIИнтернационал.   - Там видать будет, - сказал Вытягайченко  и  вдруг  закричал  дико:  -Девки, сидай на коников! Скликай людей, эскадронные!..   Трубачи проиграли тревогу. Эскадроны построились в колонну.  Из  канавывылез раненый и, прикрываясь ладонью, сказал Вытягайченке:   - Тарас Григорьевич, я есть делегат. Видать, вроде того, что  останемсямы...   - Отобьетесь... - пробормотал Вытягайченко и поднял коня на дыбы.   - Есть такая надея у нас, Тарас Григорьевич, что не отобьемся, - сказалраненый ему вслед.   -  Не  канючь,  -  обернулся  Вытягайченко,  -  небось  не  оставлю,  искомандовал повод.   И тотчас же зазвенел плачущий бабий голос Афоньки Биды, моего друга:   - Не переводи ты с места на рыся, Тарас Григорьевич, до его пять  верстбежать. Как будешь рубать, когда у нас лошади заморенные... Хапать  нечего- поспеешь к богородице груши околачивать...   - Шагом! - скомандовал Вытягайченко, не поднимая глаз.   Полк ушел.   - Если думка за начдива правильная, - прошептал Афонька,  задерживаясь,- если смещают, тогда мыли холку и выбивай подпорки. Точка.   Слезы потекли у него из глаз. Я уставился на Афоньку  в  изумлении.  Онзакрутился волчком, схватился за шапку, захрипел, гикнул и умчался.   Грищук со своей глупой тачанкой да я - мы остались  одни  и  до  вечерамотались между огневых стен. Штаб дивизии исчез. Чужие части не  принималинас. Полки вошли в  Броды  и  были  выбиты  контратакой.  Мы  подъехали  кгородскому кладбищу. Из-за могил  выскочил  польский  разъезд  и,  вскинуввинтовки, стал бить по нас. Грищук  повернул.  Тачанка  его  вопила  всемичетырьмя своими колесами.   - Грищук! - крикнул я сквозь свист и ветер.   - Баловство, - ответил он печально.   -  Пропадаем,  -  воскликнул  я,  охваченный  гибельным  восторгом,   -пропадаем, отец!   - Зачем бабы трудаются, - ответил он еще печальнее, -  зачем  сватання,венчания, зачем кумы на свадьбах гуляют...   В небе засиял розовый хвост  и  погас.  Млечный  Путь  проступил  междузвездами.   - Смеха мне, - сказал Грищук горестно и  показал  кнутом  на  человека,сидевшего при дороге, - смеха мне, зачем бабы трудаются...   Человек, сидевший при дороге, был Долгушов, телефонист. Разбросав ноги,он смотрел на нас в упор.   - Я вот что, -  сказал  Долгушов,  когда  мы  подъехали,  -  кончусь...Понятно?   - Понятно, - ответил Грищук, останавливая лошадей.   - Патрон на меня надо стратить, - сказал Долгушов.   Он сидел, прислонившись к дереву. Сапоги его торчали врозь. Не  спускаяс меня глаз, он бережно отвернул рубаху. Живот у него  был  вырван,  кишкиползли на колени, и удары сердца были видны.   - Наскочит шляхта - насмешку сделает. Вот  документ,  матери  отпишешь,как и что...   - Нет, - ответил я и дал коню шпоры.   Долгушов разложил по земле синие ладони и осмотрел их недоверчиво.   - Бежишь? - пробормотал он, сползая. - Бежишь, гад...   Испарина ползла по моему телу.  Пулеметы  отстукивали  все  быстрее,  систерическим упрямством. Обведенный нимбом заката, к  нам  скакал  АфонькаБида.   - По малости чешем, - закричал он весело. - Что у вас тут за ярмарка?   Я показал ему на Долгушова и отъехал.   Они говорили коротко, - я не слышал слов. Долгушов  протянул  взводномусвою книжку. Афонька спрятал ее в сапог и выстрелил Долгушову в рот.   - Афоня, - сказал я с жалкой улыбкой и подъехал к казаку, - а я вот  несмог.   - Уйди, - ответил он, бледнея, - убью!  Жалеете  вы,  очкастые,  нашегобрата, как кошка мышку...   И взвел курок.   Я поехал шагом, не оборачиваясь, чувствуя спиной холод и смерть.   - Бона, - закричал сзади Грищук, - ан дури!  -  и  схватил  Афоньку  заруку.   - Холуйская кровь! - крикнул Афонька. - Он от моей руки не уйдет...   Грищук нагнал меня у поворота. Афоньки  не  было.  Он  уехал  в  другуюсторону.   - Вот видишь, Грищук, - сказал я, - сегодня я потерял Афоньку,  первогомоего друга...   Грищук вынул из сиденья сморщенное яблоко.   - Кушай, - сказал он мне, - кушай, пожалуйста...