УЧЕНИЕ О ТАЧАНКЕ

   Мне прислали  из  штаба  кучера,  или,  как  принято  у  нас  говорить,повозочного. Фамилия его Грищук. Ему тридцать девять лет.   Пробыл он пять лет в германском плену,  несколько  месяцев  тому  назадбежал, прошел Литву, северо-запад России, достиг Волыни  и  в  Белеве  былпойман самой безмозглой в мире мобилизационной  комиссией  и  водворен  навоенную службу. До Кременецкого уезда, откуда Грищук родом,  ему  осталосьпятьдесят верст. В Кременецком уезде у него жена и дети. Он  не  был  домапять  лет  и  два  месяца.  Мобилизационная  комиссия  сделала  его   моимповозочным, и я перестал быть парием среди казаков.   Я - обладатель тачанки и кучера в ней.  Тачанка!  Это  слово  сделалосьосновой треугольника, на котором зиждется наш обычай: рубить -  тачанка  -кровь...   Поповская, заседательская ординарнейшая бричка по  капризу  гражданскойраспри вошла в случай, сделалась грозным  и  подвижным  боевым  средством,создала новую стратегию и новую тактику, исказила  привычное  лицо  войны,родила героев и гениев от тачанки. Таков  Махно,  сделавший  тачанку  осьюсвоей таинственной и лукавой стратегии, упразднивший пехоту, артиллерию  идаже конницу и взамен этих неуклюжих громад привинтивший к бричкам  тристапулеметов.  Таков  Махно,  многообразный,  как  природа.  Возы  с   сеном,построившись в боевом  порядке,  овладевают  городами.  Свадебный  кортеж,подъезжая к  волостному  исполкому,  открывает  сосредоточенный  огонь,  ичахлый попик, развеяв над собою черное знамя анархии, требует  от  властейвыдачи буржуев, выдачи пролетариев, вина и музыки.   Армия из тачанок обладает неслыханной маневренной способностью.   Буденный показал это не хуже Махно. Рубить эту армию трудно, выловить -немыслимо.  Пулемет,  закопанный  под  скирдой,  тачанка,   отведенная   вкрестьянскую  клуню,  -  они  перестают  быть   боевыми   единицами.   Этисхоронившиеся точки, предполагаемые, но  не  ощутимые  слагаемые,  дают  всумме  строение  недавнего  украинского  села  -  свирепого,  мятежного  икорыстолюбивого. Такую армию, с растыканной по углам  амуницией,  Махно  водин час приводит в боевое состояние; еще меньше времени требуется,  чтобыдемобилизовать ее.   У нас, в регулярной  коннице  Буденного,  тачанка  не  властвует  стольисключительно. Однако все наши пулеметные  команды  разъезжают  только  набричках. Казачья  выдумка  различает  два  вида  тачанок:  колонистскую  изаседательскую. Да это и не выдумка, а разделение, истинно существующее.   На  заседательских  бричках,  на  этих  расхлябанных,   без   любви   иизобретательности сделанных возках, тряслось по кубанским пшеничным степямубогое красноносое чиновничество, невыспавшаяся кучка людей, спешивших  навскрытия и на следствия, а колонистские тачанки пришли к нам из  самарскихи уральских, приволжских урочищ, из тучных немецких  колоний.  На  дубовыхпросторных спинках колонистской тачанки  рассыпана  домовитая  живопись  -пухлые гирлянды розовых немецких цветов. Крепкие  днища  окованы  железом.Ход поставлен на незабываемые рессоры. Жар многих поколений чувствую  я  вэтих рессорах, бьющихся теперь по развороченному волынскому шляху.   Я испытываю восторг первого  обладания.  Каждый  день  после  обеда  мызапрягаем. Грищук выводит из конюшни лошадей. Они  поправляются  день  отодня. Я нахожу уже с гордой радостью тусклый блеск на их начищенных  боках.Мы растираем коням припухшие ноги,  стрижем  гривы,  накидываем  на  спиныказацкую упряжь - запутанную ссохшуюся сеть из тонких ремней - и  выезжаемсо двора  рысью.  Грищук  боком  сидит  на  козлах;  мое  сиденье  устланоцветистым рядном и сеном, пахнущим духами и безмятежностью. Высокие колесаскрипят в зернистом белом  песке.  Квадраты  цветущего  мака  раскрашиваютземлю, разрушенные костелы светятся на пригорках. Высоко  над  дорогой,  вразбитой ядром нише стоит коричневая статуя святой  Урсулы  с  обнаженнымикруглыми руками. И узкие древние буквы вяжут неровную цепь на  почерневшемзолоте фронтона... "Во славу Иисуса и его божественной матери..."   Безжизненные еврейские местечки лепятся у подножия панских  фольварков.На кирпичных заборах мерцает вещий павлин, бесстрастное видение в  голубыхпросторах.  Прикрытая  раскидистыми  хибарками,  присела  к  нищей   землесинагога, безглазая, щербатая, круглая, как  хасидская  шляпа.  Узкоплечиеевреи грустно торчат на перекрестках. И в памяти  зажигается  образ  южныхевреев, жовиальных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино.  Несравнима  сними горькая надменность этих длинных и  костлявых  спин,  этих  желтых  итрагических бород. В страстных чертах, вырезанных мучительно, нет  жира  итеплого  биения  крови.   Движения   галицийского   и   Волынского   евреянесдержанны, порывисты, оскорбительны для вкуса, но сила их  скорби  полнасумрачного величия, и тайное презрение к пану безгранично. Глядя на них, японял жгучую историю этой окраины, повествование о талмудистах,  державшихна откупу кабаки, о раввинах, занимавшихся  ростовщичеством,  о  девушках,которых насиловали польские жолнеры и из-за  которых  стрелялись  польскиемагнаты.