ПУТЬ В БРОДЫ

   Я скорблю о пчелах. Они истерзаны враждующими армиями.  На  Волыни  нетбольше пчел.   Мы осквернили ульи. Мы морили их серой  и  взрывали  порохом.  Чадившеетряпье издавало зловонье в священных республиках пчел. Умирая, они  леталимедленно и жужжали чуть слышно. Лишенные хлеба, мы саблями  добывали  мед.На Волыни нет больше пчел.   Летопись будничных злодеяний теснит меня неутомимо, как  порок  сердца.Вчера был день первого побоища под Бродами. Заблудившись на голубой земле,мы не подозревали об этом - ни  я,  ни  Афонька  Бида,  мой  друг.  Лошадиполучили с утра зерно. Рожь была высока, солнце было прекрасно, и душа, незаслужившая этих сияющих и улетающих небес, жаждала неторопливых болей.   - За пчелу и ее душевность  рассказывают  бабы  по  станицах,  -  началвзводный, мой друг, - рассказывают всяко. Обидели люди Христа или не  былотакой обиды, - об этом все прочие дознаются по  происшествии  времени.  Новот, - рассказывают бабы по станицах,  -  скучает  Христос  на  кресте.  Иподлетает к Христу всякая мошка, чтобы его тиранить! И он  глядит  на  нееглазами и падает духом. Но только неисчислимой мошке не видно евоных глаз.И то же самое летает вокруг Христа пчела. "Бей его, - кричит мошка  пчеле,- бей его на наш ответ!.." - "Не умею, - говорит  пчела,  поднимая  крыльянад Христом, - не умею, он плотницкого классу..." Пчелу понимать  надо,  -заключает Афонька, мой взводный. -  Нехай  пчела  перетерпит.  И  для  неенебось ковыряемся...   И, махнув руками, Афонька затянул  песню.  Это  была  песня  о  соловомжеребчике. Восемь казаков - Афонькин взвод - стали ему подпевать.   - Соловый жеребчик, по имени Джигит, принадлежал подъесаулу, упившемусяводкой в день усекновения главы. - Так пел Афонька, вытягивая  голос,  какструну, и засыпая. - Джигит был верный конь, а подъесаул по праздникам  незнал предела своим желаниям. Было пять штофов в  день  усекновения  главы.После четвертого подъесаул сел на коня и стал править в небо.  Подъем  былдолог, но Джигит был верный  конь.  Они  приехали  на  небо,  и  подъесаулхватился пятого штофа. Но он был оставлен на земле - последний штоф. Тогдаподъесаул заплакал о тщете своих усилий. Он плакал, и Джигит прядал ушами,глядя на хозяина...   Так пел Афонька, звеня и засыпая. Песня плыла, как дым. И мы  двигалисьнавстречу  закату.  Его  кипящие  реки  стекали  по  расшитым   полотенцамкрестьянских полей. Тишина розовела.  Земля  лежала,  как  кошачья  спина,поросшая мерцающим мехом хлебов. На пригорке сутулилась мазаная  деревушкаКлекотов. За перевалом нас ждало видение мертвенных и зубчатых Брод. Но  уКлекотова нам в лицо звучно  лопнул  выстрел.  Из-за  хаты  выглянули  двапольских солдата. Их кони были привязаны к столбам. На  пригорок  деловитовъезжала легкая батарея неприятеля. Пули нитями протянулись по дороге.   - Ходу! - сказал Афонька.   И мы бежали.   О Броды! Мумии твоих раздавленных страстей дышали на меня непреоборимымядом. Я ощущал уже смертельный холод глазниц, налитых стынувшей слезой.  Ивот - трясущийся галоп уносит меня от выщербленного камня твоих синагог...