РАББИ

- ...Все смертно. Вечная жизнь суждена только матери.  И  когда  материнет в живых, она оставляет по себе  воспоминание,  которое  никто  еще  нерешился осквернить. Память о матери питает в нас сострадание,  как  океан,безмерный океан питает реки, рассекающие вселенную...   Слова эти принадлежали Гедали. Он произнес их  с  важностью.  Угасающийвечер окружал его розовым дымом своей печали. Старик сказал:   -  В  страстном  здании  хасидизма  вышиблены  окна  и  двери,  но  онобессмертно, как душа матери... С вытекшими  глазницами  хасидизм  все  ещестоит на перекрестке ветров истории.   Так сказал Гедали и, помолившись в синагоге,  он  повел  меня  к  раббиМоталэ, к последнему рабби из Чернобыльской династии.   Мы поднялись с Гедали вверх по главной улице.  Белые  костелы  блеснуливдали, как гречишные поля.  Орудийное  колесо  простонало  за  углом.  Двебеременные хохлушки вышли из ворот, зазвенели монистами и сели на  скамью.Робкая звезда зажглась в оранжевых боях заката, и покой, субботний  покой,сел на кривые крыши житомирского гетто.   - Здесь, - прошептал Гедали и указал мне  на  длинный  дом  с  разбитымфронтоном.   Мы вошли в комнату - каменную и пустую, как морг. Рабби Моталэ сидел  устола, окруженный бесноватыми и лжецами. На нем была соболья шапка и белыйхалат, стянутый веревкой. Рабби сидел с закрытыми глазами и  рылся  худымипальцами в желтом пухе своей бороды.   - Откуда приехал еврей? - спросил он и приподнял веки.   - Из Одессы, - ответил я.   - Благочестивый город,  -  сказал  рабби,  -  звезда  нашего  изгнания,невольный колодезь наших бедствий!.. Чем занимается еврей?   - Я перекладываю в стихи похождения Герша из Острополя.   - Великий труд, - прошептал рабби и сомкнул веки. - Шакал стонет, когдаон голоден, у каждого глупца хватает глупости для уныния, и только  мудрецраздирает смехом завесу бытия... Чему учился еврей?   - Библии.   - Чего ищет еврей?   - Веселья.   - Реб Мордхэ, - сказал цадик и затряс бородой, - пусть молодой  человекзаймет место за столом, пусть он ест  в  этот  субботний  вечер  вместе  состальными евреями, пусть он радуется тому, что он жив, а не мертв,  пустьон хлопает в ладоши, когда его соседи танцуют, пусть он  пьет  вино,  еслиему дадут вина...   И ко мне подскочил реб Мордхэ, давнишний шут  с  вывороченными  веками,горбатый старикашка, ростом не выше десятилетнего мальчика.   - Ах, мой дорогой и такой молодой  человек!  -  сказал  оборванный  ребМордхэ и подмигнул мне. - Ах, сколько богатых дураков  знал  я  в  Одессе,сколько нищих мудрецов знал я в  Одессе!  Садитесь  же  за  стол,  молодойчеловек, и пейте вино, которого вам не дадут...   Мы уселись все рядом - бесноватые, лжецы и ротозеи. В углу стонали  надмолитвенниками плечистые евреи, похожие на рыбаков и на апостолов.  Гедалив зеленом сюртуке дремал у стены, как пестрая птичка.  И  вдруг  я  увиделюношу за спиной Гедали, юношу  с  лицом  Спинозы,  с  могущественным  лбомСпинозы, с чахлым лицом монахини.  Он  курил  и  вздрагивал,  как  беглец,приведенный в тюрьму после погони.  Оборванный  Мордхэ  подкрался  к  немусзади, вырвал папиросу изо рта и отбежал ко мне.   - Это - сын  равви,  Илья,  -  прохрипел  Мордхэ  и  придвинул  ко  мнекровоточащее мясо развороченных  век,  -  проклятый  сын,  последний  сын,непокорный сын...   И Мордхэ погрозил юноше кулачком и плюнул ему в лицо.   -  Благословен  господь,  -   раздался   тогда   голос   рабби   МоталэБрацлавского,  и  он  переломил  хлеб  своими  монашескими   пальцами,   -благословен бог Израиля, избравший нас между всеми народами земли...   Рабби благословил пищу, и мы сели за трапезу. За  окном  ржали  кони  ивскрикивали казаки. Пустыня войны зевала за окном. Сын  рабби  курил  однупапиросу за другой среди  молчания  и  молитвы.  Когда  кончился  ужин,  яподнялся первый.   - Мой дорогой и такой молодой человек,  -  забормотал  Мордхэ  за  моейспиной и дернул меня за пояс, - если бы на свете  не  было  никого,  кромезлых богачей и нищих бродяг, как жили бы тогда святые люди?   Я дал старику денег и вышел на улицу. Мы расстались с Гедали, я ушел  ксебе на вокзал. Там, на вокзале, в агитпоезде  Первой  Конной  армии  меняждало сияние сотен огней, волшебный блеск радиостанции, упорный бег  машинв типографии и недописанная статья в газету "Красный кавалерист".