МОЙ ПЕРВЫЙ ГУСЬ

Савицкий, начдив шесть, встал,  завидев  меня,  и  я  удивился  красотегигантского  его  тела.  Он  встал  и  пурпуром  своих  рейтуз,  малиновойшапочкой, сбитой набок, орденами,  вколоченными  в  грудь,  разрезал  избупополам, как штандарт разрезает небо. От него  пахло  духами  и  приторнойпрохладой мыла. Длинные ноги его были похожи  на  девушек,  закованных  доплеч в блестящие ботфорты.   Он улыбнулся мне, ударил хлыстом по столу  и  потянул  к  себе  приказ,только что отдиктованный начальником штаба. Это был приказ Ивану Чесноковувыступить с вверенным ему полком в направлении  Чугунов  -  Добрыводка  и,войдя в соприкосновение с неприятелем, такового уничтожить...

   "...Каковое уничтожение, - стал писать начдив и измазал  весь  лист,  -возлагаю на ответственность того  же  Чеснокова  вплоть  до  высшей  меры,которого и шлепну на месте, в чем вы, товарищ Чесноков, работая со мною нафронте не первый месяц, не можете сомневаться..."

   Начдив шесть подписал приказ с  завитушкой,  бросил  его  ординарцам  иповернул ко мне серые глаза, в которых танцевало веселье.   Я подал ему бумагу о прикомандировании меня к штабу дивизии.   - Провести приказом! - сказал начдив. - Провести приказом  и  зачислитьна всякое удовольствие, кроме переднего. Ты грамотный?   - Грамотный, - ответил я,  завидуя  железу  и  цветам  этой  юности,  -кандидат прав Петербургского университета...   - Ты из киндербальзамов, - закричал он, смеясь, - и очки на носу. Какойпаршивенький!.. Шлют вас, не спросясь, а тут режут  за  очки.  Поживешь  снами, што ль?   - Поживу, - ответил я и пошел с квартирьером на село искать ночлега.   Квартирьер нес на плечах мой сундучок, деревенская улица  лежала  переднами, круглая и желтая, как тыква, умирающее солнце испускало на небе свойрозовый дух.   Мы подошли к хате с расписными венцами, квартирьер остановился и сказалвдруг с виноватой улыбкой:   - Канитель тут у нас с очками и унять нельзя. Человек высшего отличия -из него здесь душа вон. А испорть вы даму, самую  чистенькую  даму,  тогдавам от бойцов ласка...   Он помялся с моим сундучком на плечах, подошел ко  мне  совсем  близко,потом отскочил в отчаянии и побежал в первый двор. Казаки  сидели  там  насене и брили друг друга.   - Вот, бойцы, - сказал квартирьер и поставил на землю мой  сундучок.  -Согласно приказания товарища Савицкого, обязаны вы принять этого  человекак себе в помещение и без глупостев, потому этот  человек  пострадавший  поученой части...   Квартирьер побагровел и  ушел,  не  оборачиваясь.  Я  приложил  руку  ккозырьку и отдал честь казакам. Молодой парень с льняным висячим волосом ипрекрасным рязанским лицом подошел к моему  сундучку  и  выбросил  его  заворота. Потом он повернулся ко мне задом  и  с  особенной  сноровкой  стализдавать постыдные звуки.   - Орудия номер два нуля, - крикнул ему казак постарше  и  засмеялся,  -крой беглым...   Парень истощил нехитрое свое умение и отошел. Тогда, ползая по земле, ястал собирать рукописи и дырявые мои обноски, вывалившиеся из сундучка.  Ясобрал их и отнес на другой конец двора.  У  хаты,  на  кирпичиках,  стоялкотел, в нем варилась свинина, она дымилась, как дымится  издалека  роднойдом в деревне, и путала во мне голод с одиночеством без примера. Я  покрылсеном разбитый мой сундучок, сделал из него  изголовье  и  лег  на  землю,чтобы прочесть в "Правде" речь  Ленина  на  Втором  конгрессе  Коминтерна.Солнце падало на меня из-за зубчатых  пригорков,  казаки  ходили  по  моимногам, парень потешался надо мной без устали, излюбленные строчки  шли  комне тернистою дорогой и не могли дойти. Тогда я отложил газету и  пошел  кхозяйке, сучившей пряжу на крыльце.   - Хозяйка, - сказал я, - мне жрать надо...   Старуха подняла на меня разлившиеся белки полуослепших глаз и  опустилаих снова.   - Товарищ, - сказала она, помолчав, - от этих дел я желаю повеситься.   - Господа бога душу мать, - пробормотал я тогда с  досадой,  и  толкнулстаруху кулаком в грудь, - толковать тут мне с вами...   И, отвернувшись, я увидел чужую саблю, валявшуюся  неподалеку.  Строгийгусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул  кземле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белаяшея была разостлана в навозе, и крылья заходили над убитой птицей.   - Господа бога душу мать! - сказал я, копаясь в гусе саблей.  -  Изжарьмне его, хозяйка.   Старуха, блестя слепотой  и  очками,  подняла  птицу,  завернула  ее  впередник и потащила к кухне.   - Товарищ, - сказала она, помолчав, - я желаю повеситься, -  и  закрылаза собой дверь.   А на  дворе  казаки  сидели  уже  вокруг  своего  котелка.  Они  сиделинедвижимо, прямые, как жрецы, и не смотрели на гуся.   - Парень нам подходящий, -  сказал  обо  мне  один  из  них,  мигнул  изачерпнул ложкой щи.   Казаки стали ужинать со сдержанным изяществом мужиков,  уважающих  другдруга, а я вытер саблю песком, вышел за ворота и вернулся  снова,  томясь.Луна висела над двором, как дешевая серьга.   - Братишка, - сказал мне вдруг Суровков, старший из казаков, - садись снами снедать, покеле твой гусь доспеет...   Он вынул из  сапога  запасную  ложку  и  подал  ее  мне.  Мы  похлебалисамодельных щей и съели свинину.   - В газете-то что пишут? - спросил парень с льняным волосом и  опросталмне место.   - В газете Ленин пишет, - сказал я, вытаскивая "Правду", - Ленин пишет,что во всем у нас недостача...   И громко, как торжествующий глухой, я прочитал казакам ленинскую речь.   Вечер завернул меня в  живительную  влагу  сумеречных  своих  простынь,вечер приложил материнские ладони к пылающему моему лбу.   Я читал и ликовал и подстерегал, ликуя, таинственную  кривую  ленинскойпрямой.   - Правда всякую ноздрю щекочет, - сказал Суровков, когда я кончил, - дакак ее из кучи вытащить, а он бьет сразу, как курица по зерну.   Это сказал о Ленине Суровков, взводный штабного эскадрона, и  потом  мыпошли спать на сеновал. Мы спали шестеро там, согреваясь друг от друга,  сперепутанными ногами, под дырявой крышей, пропускавшей звезды.   Я видел сны и женщин во сне, и только сердце мое, обагренное убийством,скрипело и текло.