ГЕДАЛИ

   В субботние кануны меня томит густая печаль  воспоминаний.  Когда-то  вэти вечера мой дед поглаживал желтой  бородой  томы  Ибн-Эзра.  Старуха  вкружевной наколке ворожила узловатыми  пальцами  над  субботней  свечой  исладко рыдала. Детское сердце раскачивалось в эти вечера, как кораблик  назаколдованных волнах...   Я кружу по Житомиру и ищу робкой  звезды.  У  древней  синагоги,  у  еежелтых и равнодушных стен старые евреи  продают  мел,  синьку,  фитили,  -евреи с бородами пророков, со страстными лохмотьями на впалой груди...   Вот предо мной базар и смерть базара. Убита жирная душа изобилия. Немыезамки висят на лотках, и гранит мостовой чист, как  лысина  мертвеца.  Онамигает и гаснет - робкая звезда...   Удача пришла ко мне позже, удача пришла  перед  самым  заходом  солнца.Лавка Гедали спряталась в наглухо закрытых торговых  рядах.  Диккенс,  гдебыла в тот вечер твоя тень? Ты увидел бы в этой лавке древностей золоченыетуфли и корабельные канаты, старинный  компас  и  чучело  орла,  охотничийвинчестер с выгравированной датой "1810" и сломанную кастрюлю.   Старый Гедали расхаживает  вокруг  своих  сокровищ  в  розовой  пустотевечера - маленький хозяин в дымчатых очках и в зеленом сюртуке до полу. Онпотирает белые ручки, он щиплет сивую бороденку и, склонив голову, слушаетневидимые голоса, слетевшиеся к нему.   Эта лавка -  как  коробочка  любознательного  и  важного  мальчика,  изкоторого выйдет профессор ботаники. В этой лавке есть и пуговицы и мертваябабочка. Маленького хозяина ее зовут Гедали. Все  ушли  с  базара,  Гедалиостался. Он вьется в лабиринте из  глобусов,  черепов  и  мертвых  цветов,помахивает пестрой метелкой из петушиных перьев и сдувает пыль  с  умершихцветов.   Мы сидим на бочонках из-под пива. Гедали свертывает и разматывает узкуюбороду. Его цилиндр покачивается над  нами,  как  черная  башенка.  Теплыйвоздух  течет  мимо  нас.  Небо  меняет  цвета.  Нежная  кровь  льется  изопрокинутой бутылки там, вверху, и меня обволакивает легкий запах тления.   - Революция - скажем ей "да", но разве субботе мы скажем "нет"?  -  такначинает Гедали и обвивает меня шелковыми ремнями своих дымчатых  глаз.  -"Да", кричу я революции, "да", кричу я ей, но она  прячется  от  Гедали  ивысылает вперед только стрельбу...   - В закрывшиеся глаза не входит солнце, - отвечаю я старику,  -  но  мыраспорем закрывшиеся глаза...   - Поляк закрыл мне глаза, - шепчет старик чуть слышно. - Поляк  -  злаясобака. Он берет еврея и вырывает ему бороду, - ах, пес! И вот  его  бьют,злую собаку. Это замечательно, это революция! И  потом  тот,  который  билполяка, говорит мне: "Отдай на учет твой граммофон, Гедали..." - "Я  люблюмузыку, пани", - отвечаю я революции. - "Ты  не  знаешь,  что  ты  любишь,Гедали, я стрелять в тебя буду, тогда ты это  узнаешь,  и  я  не  могу  нестрелять, потому что я - революция..."   - Она не может не стрелять, Гедали, - говорю я старику,  -  потому  чтоона - революция...   - Но поляк стрелял, мой ласковый пан, потому что он  -  контрреволюция.Вы  стреляете  потому,  что  вы  -  революция.  А  революция  -   это   жеудовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот.  Хорошие  дела  делаетхороший человек. Революция - это хорошее дело хороших  людей.  Но  хорошиелюди не убивают. Значит, революцию делают злые люди. Но поляки  тоже  злыелюди. Кто же скажет Гедали, где революция и  где  контрреволюция?  Я  училкогда-то талмуд, я люблю комментарии Раше и книги Маймонида. И еще  другиепонимающие люди есть в Житомире. И вот мы все, ученые люди, мы  падаем  налицо и кричим на-голос: горе нам, где сладкая революция?..   Старик умолк. И мы увидели первую звезду, пробивавшуюся вдоль  МлечногоПути.   - Заходит суббота, - с важностью  произнес  Гедали,  -  евреям  надо  всинагогу... Пане товарищ, - сказал он,  вставая,  и  цилиндр,  как  чернаябашенка, закачался на его голове, - привезите в Житомир  немножко  хорошихлюдей. Ай, в нашем  городе  недостача,  ай,  недостача!  Привезите  добрыхлюдей, и мы отдадим им все граммофоны. Мы не невежды. Интернационал...  мызнаем, что такое Интернационал. И я хочу Интернационала  добрых  людей,  яхочу, чтобы каждую душу взяли  на  учет  и  дали  бы  ей  паек  по  первойкатегории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, имей от жизни свое  удовольствие.Интернационал, пане товарищ, это вы не знаете, с чем его кушают...   - Его кушают с порохом, - ответил я старику,  -  и  приправляют  лучшейкровью...   И вот она взошла на свое кресло из синей тьмы, юная суббота.   - Гедали, - говорю я, - сегодня пятница и уже настал вечер.  Где  можнодостать еврейский коржик, еврейский стакан чаю и немножко этого отставногобога в стакане чаю?..   - Нету, - отвечает мне Гедали, навешивая замок  на  свою  коробочку,  -нету. Есть рядом харчевня, и хорошие люди торговали в ней, но там  уже  некушают, там плачут...   Он застегнул свой зеленый сюртук на три костяные пуговицы.  Он  обмахалсебя петушиными перьями, поплескал водицы на мягкие ладони  и  удалился  -крохотный,  одинокий,  мечтательный,  в  черном  цилиндре  и   с   большиммолитвенником под мышкой.   Наступает суббота. Гедали - основатель  несбыточного  Интернационала  -ушел в синагогу молиться.