СОЛНЦЕ ИТАЛИИ

   Я снова сидел вчера в людской у  пани  Элизы  под  нагретым  венцом  иззеленых ветвей ели. Я сидел  у  теплой,  живой,  ворчливой  печи  и  потомвозвращался к себе глубокой ночью. Внизу, у обрыва, бесшумный Збруч  катилстеклянную темную волну.   Обгорелый город - переломленные колонны и врытые-в  землю  крючки  злыхстарушечьих  мизинцев  -  казался  мне  поднятым  на  воздух,  удобным   инебывалым, как сновиденье. Голый блеск луны лился на него  с  неиссякаемойсилой. Сырая плесень развалин цвела, как мрамор оперной скамьи. И  я  ждалпотревоженной душой выхода Ромео из-за туч,  атласного  Ромео,  поющего  олюбви, в то время как за кулисами понурый электротехник  держит  палец  навыключателе луны.   Голубые дороги текли мимо меня, как струи молока, брызнувшие из  многихгрудей. Возвращаясь домой, я страшился встречи с Сидоровым, моим  соседом,опускавшим на меня по ночам волосатую лапу своей тоски. По счастью, в  этуночь, растерзанную молоком луны, Сидоров не проронил ни слова. Обложившиськнигами, он писал. На столе дымилась  горбатая  свеча  -  зловещий  костермечтателей. Я сидел в  стороне,  дремал,  сны  прыгали  вокруг  меня,  каккотята. И только поздней ночью меня разбудил ординарец, вызвавший Сидоровав штаб. Они ушли вместе. Я  подбежал  тогда  к  столу,  на  котором  писалСидоров, и перелистал  книги.  Это  был  самоучитель  итальянского  языка,изображение римского форума и план города Рима.  План  был  весь  размеченкрестами и точками. Я наклонился над  исписанным  листом  и  с  замирающимсердцем, ломая пальцы, прочитал чужое письмо. Сидоров,  тоскующий  убийца,изорвал в клочья розовую вату моего воображения и потащил меня в  коридорыздравомыслящего своего безумия. Письмо начиналось со второй страницы, я неосмелился искать начала:

   "...пробито легкое и маленько рехнулся или, как говорит Сергей,  с  умаслетел. Не сходить же с него, в самом деле, с дурака этого с ума. Впрочем,хвост набок и шутки в  сторону...  Обратимся  к  повестке  дня,  друг  мойВиктория...   Я проделал трехмесячный махновский поход - утомительное жульничество, иничего более... И только Волин все еще там. Волин рядится  в  апостольскиеризы и карабкается в Ленины от анархизма. Ужасно. А  батько  слушает  его,поглаживает пыльную проволоку своих кудрей и пропускает сквозь гнилые зубымужицкую свою усмешку. И я теперь не знаю, есть ли во всем этом не  сорноезерно анархии и утрем ли  мы  вам  ваши  благополучные  носы,  самодельныецекисты из самодельного цека, made in Харьков, в самодельной столице. Ваширубахи-парни не любят теперь вспоминать грехи  анархической  их  юности  исмеются над ними с высоты государственной мудрости, - черт с ними...   А потом я попал в Москву. Как попал я в Москву? Ребята кого-то  обижалив смысле реквизиционном и ином. Я, слюнтяй, вступился. Меня расчесали -  иза дело. Рана была пустяковая, но в  Москве,  ах.  Виктория,  в  Москве  яонемел от  несчастий.  Каждый  день  госпитальные  сиделки  приносили  мнекрупицу каши. Взнузданные благоговением, они тащили ее на большом подносе,и я возненавидел  эту  ударную  кашу,  внеплановое  снабжение  и  плановуюМоскву. В совете встретился потом с горсточкой анархистов. Они пижоны, илиполупомешанные старички. Сунулся в Кремль с планом настоящей работы.  Меняпогладили по головке и  обещали  сделать  замом,  если  исправлюсь.  Я  неисправился. Что было  дальше?  Дальше  был  фронт,  Конармия  и  солдатня,пахнущая сырой кровью и человеческим прахом.   Спасите меня, Виктория. Государственная мудрость  сводит  меня  с  ума,скука пьянит. Вы не поможете - и я издохну  безо  всякого  плана.  Кто  жезахочет, чтобы работник подох столь неорганизованно, не вы ведь, Виктория,невеста, которая никогда не будет женой. Вот и сентиментальность, ну ее  краспроэтакой матери...   Теперь будем говорить дело. В армии мне  скучно.  Ездить  верхом  из-зараны я не могу,  значит  не  могу  и  драться.  Употребите  ваше  влияние,Виктория - пусть отправят меня в Италию. Язык я изучаю и через два  месяцабуду на нем говорить. В Италии земля тлеет. Многое там  готово.  Недостаетпары выстрелов. Один из них я произведу.  Там  нужно  отправить  короля  кпраотцам. Это очень  важно.  Король  у  них  славный  дядя,  он  играет  впопулярность и снимается с  ручными  социалистами  для  воспроизведения  вжурналах семейного чтения.   В цека, в Наркоминделе вы  не  говорите  о  выстреле,  о  королях.  Васпогладят по головке и промямлят: "романтик". Скажите просто, -  он  болен,зол, пьян от тоски, он хочет солнца Италии и бананов. Заслужил  ведь  или,может, не заслужил? Лечиться - и баста. А если  нет  -  пусть  отправят  водесское Чека... Оно очень толковое и...   Как глупо, как незаслуженно и глупо пишу я, друг мой Виктория...   Италия вошла в сердце как наваждение. Мысль об этой стране, никогда  невиданной, сладка мне, как имя женщины, как ваше имя, Виктория..."

   Я прочитал письмо и стал укладываться  на  моем  продавленном  нечистомложе, но сон не шел. За стеной искренне  плакала  беременная  еврейка,  ейотвечало  стонущее  бормотание  долговязого  мужа.   Они   вспоминали   обограбленных вещах и злобствовали друг на друга за  незадачливость.  Потом,перед рассветом, вернулся Сидоров. На столе задыхалась  догоревшая  свеча.Сидоров вынул из сапога другой огарок  и  с  необыкновенной  задумчивостьюпридавил им оплывший фитилек. Наша комната была темна, мрачна, все  дышалов ней ночной сырой вонью, и только окно, заполненное лунным  огнем,  сиялокак избавление.   Он пришел и спрятал письмо, мой томительный сосед. Сутулясь, сел он  застол и раскрыл альбом города Рима. Пышная книга с золотым  обрезом  стоялаперед его оливковым невыразительным лицом. Над круглой его спиной блестелизубчатые развалины Капитолия и арена  цирка,  освещенная  закатом.  Снимоккоролевской семьи был заложен тут же, между большими глянцевитыми листами.На клочке  бумаги,  вырванном  из  календаря,  был  изображен  приветливыйтщедушный король Виктор-Эммануил со своей черноволосой женой, с  наследнымпринцем Умберто и целым выводком принцесс.   ...И вот ночь, полная далеких и тягостных звонов, квадрат света в сыройтьме - и в нем мертвенное лицо Сидорова, безжизненная маска, нависшая  наджелтым пламенем свечи.