ПАН АПОЛЕК

   Прелестная и мудрая жизнь пана Аполека ударила мне в голову, как староевино. В  Новоград-Волынске,  в  наспех  смятом  городе,  среди  скрюченныхразвалин,  судьба  бросила  мне  под  ноги  укрытое  от  мира   евангелие.Окруженный простодушным сиянием нимбов, я дал тогда обет следовать примерупана Аполека. И сладость мечтательной злобы, горькое презрение  к  псам  исвиньям человечества, огонь молчаливого и упоительного мщения -  я  принесих в жертву новому обету.

   В квартире бежавшего  новоградского  ксендза  висела  высоко  на  стенеикона. На ней была надпись: "Смерть Крестителя". Не колеблясь, признал я вИоанне изображение человека, мною виденного когда-то.   Я помню: между прямых и светлых стен стояла  паутинная  тишина  летнегоутра. У подножия картины был положен солнцем прямой  луч.  В  нем  роиласьблещущая пыль. Прямо на меня из  синей  глубины  ниши  спускалась  длиннаяфигура Иоанна. Черный плащ торжественно висел  на  этом  неумолимом  теле,отвратительно худом. Капли  крови  блистали  в  круглых  застежках  плаща.Голова Иоанна была косо срезана с ободранной шеи. Она лежала  на  глиняномблюде, крепко  взятом  большими  желтыми  пальцами  воина.  Лицо  мертвецапоказалось мне знакомым. Предвестие  тайны  коснулось  меня.  На  глиняномблюде  лежала  мертвая  голова,  списанная  с  пана  Ромуальда,  помощникабежавшего ксендза.  Из  оскаленного  рта  его,  цветисто  сверкая  чешуей,свисало  крохотное  туловище  змеи.  Ее  головка,  нежно-розовая,   полнаяоживления, могущественно оттеняла глубокий фон плаща.   Я подивился искусству живописца, мрачной его выдумке. Тем  удивительнеепоказалась мне на следующий  день  краснощекая  богоматерь,  висевшая  надсупружеской кроватью  пани  Элизы,  экономки  старого  ксендза.  На  обоихполотнах лежала печать одной кисти. Мясистое лицо  богоматери  -  это  былпортрет пани Элизы. И тут я  приблизился  к  разгадке  новоградских  икон.Разгадка вела на кухню к пани Элизе,  где  душистыми  вечерами  собиралисьтени старой холопской Польши, с юродивым художником во главе.  Но  был  лиюродивым пан Аполек, населивший ангелами пригородные села и произведший  всвятые хромого выкреста Янека?   Он пришел сюда со слепым Готфридом тридцать лет тому назад  в  невидныйлетний день. Приятели - Аполек и Готфрид - подошли к корчме  Шмереля,  чтостоит на Ровненском шоссе, в двух верстах от  городской  черты.  В  правойруке у Аполека был ящик с  красками,  левой  он  вел  слепого  гармониста.Певучий шаг их немецких башмаков, окованных гвоздями, звучал  спокойствиеми надеждой. С тонкой шеи Аполека свисал канареечный шарф,  три  шоколадныхперышка покачивались на тирольской шляпе слепого.   В  корчме  на  подоконнике  пришельцы  разложили  краски  и  гармонику.Художник  размотал  свой  шарф,  нескончаемый,   как   лента   ярмарочногофокусника. Потом он вышел во двор, разделся донага и облил студеною  водойсвое розовое, узкое, хилое тело.  Жена  Шмереля  принесла  гостям  изюмнойводки и миску зразы. Насытившись, Готфрид положил гармонию на острые  своиколени. Он вздохнул, откинул голову и  пошевелил  худыми  пальцами.  Звукигейдельбергских песен огласили стены  еврейского  шинка.  Аполек  подпевалслепцу дребезжащим голосом. Все это выглядело так, как  будто  из  костеласвятой Индегильды принесли к Шмерелю орган и на  органе  рядышком  уселисьмузы в пестрых ватных шарфах и подкованных немецких башмаках.   Гости пели до заката, потом они уложили в холщовые  мешки  гармонику  икраски, и пан Аполек с низким поклоном передал Брайне, жене корчмаря, листбумаги.   -  Милостивая  пани  Брайна,  -  сказал  он,  -  примите  от  бродячегохудожника, крещенного христианским именем Аполлинария, этот ваш портрет  -как знак холопской нашей  признательности,  как  свидетельство  роскошноговашего гостеприимства. Если бог  Иисус  продлит  мои  дни  и  укрепит  моеискусство, я вернусь, чтобы переписать красками этот  портрет.  К  волосамвашим подойдут жемчуга, а на груди мы припишем изумрудное ожерелье...   На небольшом листе бумаги  красным  карандашом,  карандашом  красным  имягким, как глина, было изображено смеющееся лицо пани Брайны,  обведенноемедными кудрями.   - Мои деньги! - вскричал Шмерель, увидев портрет жены. Он схватил палкуи пустился за постояльцами в погоню. Но по дороге Шмерель вспомнил розовоетело Аполека, залитое водой, и солнце  на  своем  дворике,  и  тихий  звонгармоники. Корчмарь смутился духом и, отложив палку, вернулся домой.   На следующее утро Аполек представил  новоградскому  ксендзу  диплом  обокончании мюнхенской академии и разложил перед ним  двенадцать  картин  натемы из священного писания. Картины эти были  написаны  маслом  на  тонкихпластинках кипарисового дерева. Патер увидал на своем столе горящий пурпурмантий, блеск  смарагдовых  полей  и  цветистые  покрывала,  накинутые  наравнины Палестины.   Святые пана Аполека, весь этот набор ликующих  и  простоватых  старцев,седобородых, краснолицых, был втиснут в потоки шелка и могучих вечеров.   В тот же день пан Аполек получил заказ на роспись нового костела. И  забенедиктином патер сказал художнику.   - Санта Мария, - сказал  он,  -  желанный  пан  Аполлинарий,  из  какихчудесных областей снизошла к нам ваша столь радостная благодать?..   Аполек работал с усердием, и уже  через  месяц  новый  храм  был  полонблеяния стад, пыльного золота закатов и палевых коровьих сосцов. Буйволы систертой кожей влеклись  в  упряжке,  собаки  с  розовыми  мордами  бежаливпереди отары, и в колыбелях, подвешенных к прямым стволам пальм, качалисьтучные младенцы. Коричневые рубища францисканцев окружали колыбель.  Толпаволхвов была изрезана сверкающими лысинами  и  морщинами,  кровавыми,  какраны. В толпе волхвов мерцало лисьей усмешкой старушечье личико Льва XIII,и сам новоградский ксендз, перебирая одной рукой китайские  резные  четки,благословлял другой, свободной, новорожденного Иисуса.   Пять месяцев ползал Аполек,  заключенный  в  свое  деревянное  сиденье,вдоль стен, вдоль купола и на хорах.   - У вас пристрастие к знакомым лицам, желанный  пан  Аполек,  -  сказалоднажды ксендз, узнав себя в  одном  из  волхвов  и  пана  Ромуальда  -  вотрубленной голове Иоанна. Он улыбнулся,  старый  патер,  и  послал  бокалконьяку художнику, работавшему под куполом.   Потом Аполек  закончил  тайную  вечерю  и  побиение  камнями  Марии  изМагдалы. В одно из  воскресений  он  открыл  расписанные  стены.  Именитыеграждане, приглашенные ксендзом, узнали в апостоле  Павле  Янека,  хромоговыкреста, и в Марии Магдалине - еврейскую девушку  Эльку,  дочь  неведомыхродителей и мать многих подзаборных  детей.  Именитые  граждане  приказализакрыть кощунственные изображения. Ксендз обрушил угрозы на  богохульника.Но Аполек не закрыл расписанных стен.   Так началась неслыханная война между могущественным телом  католическойцеркви, с одной стороны, и беспечным богомазом - с другой. Она длилась тридесятилетия. Случай едва не возвел  кроткого  гуляку  в  основатели  новойереси. И тогда это был бы самый замысловатый и смехотворный боец из  всех,каких  знала  уклончивая  и  мятежная  история  римской  церкви,  боец,  вблаженном хмелю обходивший землю с двумя белыми  мышами  за  пазухой  и  снабором тончайших кисточек в кармане.   - Пятнадцать злотых за  богоматерь,  двадцать  пять  злотых  за  святоесемейство  и  пятьдесят  злотых  за  тайную  вечерю  с  изображением  всехродственников заказчика. Враг заказчика может быть изображен в образе ИудыИскариота, и за это добавляется лишних десять злотых, - так объявил Аполекокрестным крестьянам, после того как его выгнали из строившегося храма.   В  заказах  он  не  знал  недостатка.  И  когда  через  год,  вызваннаяисступленными  посланиями  новоградского  ксендза,  прибыла  комиссия   отепископа в Житомире, она нашла в самых захудалых  и  зловонных  хатах  этичудовищные семейные  портреты,  святотатственные,  наивные  и  живописные.Иосифы  с  расчесанной  надвое   сивой   головой,   напомаженные   Иисусы,многорожавшие деревенские Марии с поставленными врозь коленями - эти иконывисели в красных углах, окруженные венцами из бумажных цветов.   - Он произвел вас при жизни в святые! - воскликнул викарий дубенский  иновоконстантиновский, отвечая толпе, защищавшей Аполека. - Он окружил  васнеизреченными принадлежностями  святыни,  вас,  трижды  впадавших  в  грехослушания, тайных винокуров, безжалостных заимодавцев, делателей фальшивыхвесов и продавцов невинности собственных дочерей!   - Ваше священство, - сказал тогда викарию колченогий  Витольд,  скупщиккраденого и кладбищенский сторож, - в чем  видит  правду  всемилостивейшийпан бог, кто скажет об этом темному  народу?  И  не  больше  ли  истины  вкартинах пана Аполека, угодившего нашей  гордости,  чем  в  ваших  словах,полных хулы и барского гнева?   Возгласы толпы обратили викария в бегство. Состояние умов в  пригородахугрожало безопасности служителей церкви. Художник, приглашенный  на  местоАполека, не решался замазать Эльку и хромого  Янека.  Их  можно  видеть  исейчас в боковом приделе новоградского костела: Янека  -  апостола  Павла,боязливого хромца с черной клочковатой бородой, деревенского отщепенца,  иее, блудницу из Магдалы, хилую и безумную, с  танцующим  телом  и  впалымищеками.   Борьба с ксендзом длилась три десятилетия. Потом казацкий разлив изгналстарого  монаха  из  его  каменного  и  пахучего  гнезда,  и  Аполек  -  опревратности судьбы! - водворился в кухне пани Элизы. И вот я,  мгновенныйгость, пью по вечерам вино его беседы.   Беседы - о чем? О романтических временах шляхетства, о  ярости  бабьегофанатизма, о художнике Луке дель Раббио и о семье плотника из Вифлеема.   - Имею сказать пану писарю... - таинственно сообщает мне  Аполек  передужином.   - Да, - отвечаю я, - да, Аполек, я слушаю вас...   Но костельный служка,  пан  Робацкий,  суровый  и  серый,  костлявый  иушастый, сидит слишком близко от нас. Он развешивает перед нами  поблекшиеполотна молчания и неприязни.   - Имею сказать пану, - шепчет Аполек и уводит меня  в  сторону,  -  чтоИисус, сын Марии, был женат на  Деборе,  иерусалимской  девице  незнатногорода...   - О, тен чловек! - кричит в отчаянии пан  Робацкий.  -  Тен  чловек  неумрет на своей постели... Тего чловека забиют людове...   - После ужина, - упавшим голосом шелестит Аполек, - после  ужина,  еслипану писарю будет угодно...   Мне угодно. Зажженный началом Аполековой истории, я расхаживаю по кухнеи жду заветного часа. А за окном стоит ночь, как черная колонна. За  окномокоченел живой и темный сад. Млечным и блещущим потоком льется  под  лунойдорога к костелу. Земля выложена сумрачным  сияньем,  ожерелья  светящихсяплодов повисли на кустах. Запах лилий  чист  и  крепок,  как  спирт.  Этотсвежий яд впивается в жирное бурливое дыхание плиты  и  мертвит  смолистуюдухоту ели, разбросанной по кухне.   Аполек в розовом банте и истертых  розовых  штанах  копошится  в  своемуглу, как доброе и грациозное животное. Стол его измазан клеем и красками.Старик работает мелкими и частыми движениями, тишайшая мелодическая  дробьдоносится из его угла.  Старый  Готфрид  выбивает  ее  своими  трепещущимипальцами. Слепец сидит недвижимо в желтом и масляном блеске лампы. Склонивлысый лоб, он слушает  нескончаемую  музыку  своей  слепоты  и  бормотаниеАполека, вечного друга.   - ...И то, что говорят пану попы и евангелист Марк и евангелист Матфей,- то не есть правда... Но правду можно открыть пану  писарю,  которому  запятьдесят марок я готов сделать портрет под видом блаженного Франциска  нафоне зелени и неба. То был совсем простой святой, пан Франциск. И  если  упана писаря есть в России невеста... Женщины любят  блаженного  Франциска,хотя не все женщины, пан...   Так началась в углу, пахнувшем елью, история о браке Иисуса  и  Деборы.Эта девушка  имела  жениха,  по  словам  Аполека.  Ее  жених  был  молодойизраильтянин,  торговавший  слоновыми  бивнями.  Но  брачная  ночь  Деборыкончилась недоумением и слезами. Женщиной овладел страх, когда она увиделамужа, приблизившегося к ее ложу. Икота раздула ее  глотку.  Она  изрыгнулавсе съеденное ею за свадебной трапезой. Позор пал на Дебору, на  отца  ее,на мать и на весь род ее. Жених оставил ее, глумясь, и созвал всех гостей.Тогда Иисус, видя  томление  женщины,  жаждавшей  мужа  и  боявшейся  его,возложил на себя одежду новобрачного и, полный сострадания,  соединился  сДеборой, лежавшей в блевотине. Потом она вышла к гостям, шумно торжествуя,как женщина, которая гордится своим  падением.  И  только  Иисус  стоял  встороне. Смертельная испарина выступила на его теле, пчела скорби  укусилаего в сердце. Никем не замеченный,  он  вышел  из  пиршественного  зала  иудалился в пустынную страну, на восток от Иудеи, где  ждал  его  Иоанн.  Иродился у Деборы первенец...   - Где же он? - вскричал я.   - Его скрыли попы, - произнес Аполек с важностью и приблизил  легкий  изябкий палец к своему носу пьяницы.   - Пан художник, - вскричал вдруг Робацкий, поднимаясь из тьмы, и  серыеуши его задвигались, - цо вы мувите? То же есть немыслимо...   - Так, так, - съежился Аполек и схватил Готфрида, - так, так, пане...   Он потащил слепца к выходу,  но  на  пороге  помедлил  и  поманил  меняпальцем.   - Блаженный Франциск, - прошептал он, мигая  глазами,  -  с  птицей  нарукаве, с голубем или щеглом, как пану писарю будет угодно...   И он исчез со слепым и вечным своим другом.   - О, дурацтво! - произнес тогда  Робацкий,  костельный  служка.  -  Тенчловек не умрет на своей постели...   Пан Робацкий широко раскрыл рот и зевнул, как кошка.  Я  распрощался  иушел ночевать к себе домой, к моим обворованным евреям.   По городу слонялась бездомная луна. И я шел с ней вместе,  отогревая  всебе неисполнимые мечты и нестройные песни.