КОСТЕЛ В НОВОГРАДЕ

   Я отправился вчера  с  докладом  к  военкому,  остановившемуся  в  домебежавшего ксендза. На кухне встретила меня пани Элиза,  экономка  иезуита.Она дала мне янтарного чаю с бисквитами. Бисквиты ее пахли, как  распятие.Лукавый сок был заключен в них и благовонная ярость Ватикана.   Рядом  с  домом  в  костеле  ревели  колокола,  заведенные  обезумевшимзвонарем.  Был  вечер,  полный   июльских   звезд.   Пани   Элиза,   трясявнимательными  сединами,  подсыпала  мне  печенья,  я   насладился   пищейиезуитов.   Старая полька называла меня "паном", у порога  стояли  навытяжку  серыестарики с окостеневшими ушами,  и  где-то  в  змеином  сумраке  извиваласьсутана монаха. Патер бежал, но он оставил помощника - пана Ромуальда.   Гнусавый скопец с телом исполина, Ромуальд  величал  нас  "товарищами".Желтым пальцем водил он  по  карте,  указывая  круги  польского  разгрома.Охваченный хриплым восторгом, пересчитывал он  раны  своей  родины.  Пустькроткое забвение поглотит память о Ромуальде, предавшем нас без  сожаленияи расстрелянном мимоходом. Но в тот вечер его узкая  сутана  шевелилась  увсех портьер, яростно мела все дороги и усмехалась всем,  кто  хотел  питьводку. В тот вечер тень монаха кралась за  мной  неотступно.  Он  стал  быепископом - пан Ромуальд, если бы он не был шпионом.   Я пил с ним ром, дыхание невиданного  уклада  мерцало  под  развалинамидома ксендза, и вкрадчивые  его  соблазны  обессилили  меня.  О  распятия,крохотные, как  талисманы  куртизанки,  пергамент  папских  булл  и  атласженских писем, истлевших в синем шелку жилетов!..   Я вижу тебя отсюда, неверный монах в лиловой  рясе,  припухлость  твоихрук, твою душу, нежную и безжалостную, как душа кошки, я вижу раны  твоегобога, сочащиеся семенем, благоуханным ядом, опьяняющим девственниц.   Мы пили ром, дожидаясь военкома, но он все  не  возвращался  из  штаба.Ромуальд упал в углу и заснул. Он спит и трепещет, а за окном в  саду  подчерной страстью неба переливается аллея. Жаждущие розы колышутся во  тьме.Зеленые молнии пылают в куполах. Раздетый труп  валяется  под  откосом.  Илунный блеск струится по мертвым ногам, торчащим врозь.   Вот  Польша,  вот  надменная  скорбь  Речи  Посполитой!  Насильственныйпришелец,   я   раскидываю   вшивый    тюфяк    в    храме,    оставленномсвященнослужителем, подкладываю под голову фолианты, в которых  напечатанаосанна  ясновельможному   и   пресветлому   Начальнику   Панства,   ИозефуПилсудскому.   Нищие орды катятся на твои древние города, о Польша, песнь об  единениивсех холопов гремит над ними, и горе тебе.  Речь  Посполитая,  горе  тебе,князь Радзивилл, и тебе, князь Сапега, вставшие на час!..   Все нет моего военкома. Я ищу его в штабе, в саду,  в  костеле.  Воротакостела раскрыты, я вхожу, мне навстречу два серебряных черепа разгораютсяна крышке сломанного гроба.  В  испуге  я  бросаюсь  вниз,  в  подземелье.Дубовая лестница ведет оттуда к алтарю. И я вижу множество огней,  бегущихв высоте, у самого купола. Я вижу военкома, начальника  особого  отдела  иказаков со свечами в руках. Они отзываются на слабый мой  крик  и  выводятменя из подвала.   Черепа,  оказавшиеся  резьбой  церковного  катафалка,  не  пугают  менябольше, и все вместе мы  продолжаем  обыск,  потому  что  это  был  обыск,начатый  после  того,  как  в  квартире  ксендза  нашли   груды   военногообмундирования.   Сверкая расшитыми конскими мордами  наших  обшлагов,  перешептываясь  игремя шпорами, мы кружимся по гулкому зданию с оплывающим воском в  руках.Богоматери, унизанные драгоценными камнями, следят наш путь розовыми,  каку мышей, зрачками,  пламя  бьется  в  наших  пальцах,  и  квадратные  теникорчатся на статуях святого Петра, святого Франциска, святого Винцента, наих румяных щечках и курчавых бородах, раскрашенных кармином.   Мы кружимся и  ищем.  Под  нашими  пальцами  прыгают  костяные  кнопки,раздвигаются разрезанные пополам иконы, открывая подземелья в  зацветающиеплесенью пещеры. Храм этот древен и  полон  тайны.  Он  скрывает  в  своихглянцевитых  стенах  потайные  ходы,  ниши  и   створки,   распахивающиесябесшумно.   О  глупый  ксендз,  развесивший  на  гвоздях  спасителя  лифчики  своихприхожанок. За царскими вратами мы  нашли  чемодан  с  золотыми  монетами,сафьяновый мешок с кредитками и футляры парижских ювелиров  с  изумруднымиперстнями.   А потом мы считали деньги в комнате военкома. Столбы золота,  ковры  изденег, порывистый ветер, дующий на пламя свечей, воронье безумье в  глазахпани  Элизы,  громовый  хохот  Ромуальда  и  нескончаемый  рев  колоколов,заведенных паном Робацким, обезумевшим звонарем.   - Прочь, - сказал  я  себе,  -  прочь  от  этих  подмигивающих  мадонн,обманутых солдатами...