21. Данте Сальваторе

Особняк. Ночь.

Ворота раскрываются медленно, почти лениво — будто не хотят нарушать покой.Как и всё здесь — всё следует моему темпу. Тому ритму, который диктую я.Нет спешки. Нет нужды в лишнем движении.

Машина катится по каменной дороге — тихо, ровно, будто плывёт. По обе стороны — старые платаны, их ветви нависают с обеих сторон, и от них ложатся длинные тени, как ритмы сну, как воспоминания.Я видел это множество раз.И всё же — сегодня всё иначе.

Она — в моих руках.Тёплая. Лёгкая. Живая.И даже сейчас, в бессознании, в ней есть сопротивление.Как будто даже во сне она не позволяет себе расслабиться, не сдаётся, не отпускает последнюю границу.Я чувствую напряжение её тела — и не хочу, чтобы оно исчезало.Я не хочу, чтобы она становилась беспомощной.

И, возможно, именно это — сводит меня с ума.

Лука идёт впереди, отворяет двери, не спрашивая ни слова. Марко позади. Он молча координирует охрану.Все заняты делом. Никто не смотрит прямо. Никто не осмеливается выдать даже намёк на вопрос.Здесь знают правила. Знают, когда говорить — а когда молчать.

Я вхожу с ней в дом.Звук шагов глухо отдается под высокими сводами.Холл огромный, воздух прохладный, будто застоявшийся.Ткань её платья шуршит, цепляясь за мой пиджак, и этот звук — единственное, что по-настоящему живое сейчас.Он — между нами. Он — внутри меня.

Пахнет кожей, лавандой, свежестью, чистотой.Дом — безукоризненно вычищен, до стерильности, как операционная.Но впервые за долгое время мне это не даёт ощущения контроля. Только пустоты.

Я поднимаюсь по лестнице.Медленно. Словно пытаясь задержать этот момент, оттянуть секунды, прежде чем она окажется там, где я её ждал.Я чувствую тяжесть — не физическую. Она приятная. Она настоящая.И я не хочу, чтобы она исчезла.

Спальня.Я знал — она окажется здесь. Не знал когда, но знал как.И знал — точно.

Я укладываю её на кровать.С осторожностью, которую не проявлял ни к кому до неё.Как будто она сделана из чего-то хрупкого, из стекла, которое нельзя тронуть резким движением.Подушка мягко ловит её голову. Плед уже разложен, покрывало приглажено.Тишина не нарушается. Даже воздух будто затаил дыхание.

Я наклоняюсь и отодвигаю волосы с её лица.Вдыхаю запах — он прячется в изгибе шеи, где-то под кожей. Запах напряжения, сцены, её страха, её усталости.И, в то же время, — запах жизни. Такой, какой она есть. Не приглаженной. Настоящей.Это — моё.Это всё — моё.

Я сажусь рядом.Ничего не говорю.Я просто здесь.

Мне не нужно касаться. Не нужно дотрагиваться, чтобы чувствовать.Я наблюдаю, как её дыхание становится тише. Как тело, медленно, почти неохотно, начинает вписываться в постель, признавать, что сейчас безопасно.

Я не знаю, что это за ощущение.Но оно есть. Где-то между рёбрами, глубже привычных схем.Словно сжалось что-то, что обычно молчит.

Часы показывают почти час ночи.На тумбочке — бокал, которого я не касался.В доме всё идёт своим чередом. Но я — на паузе.Не остановка. Просто... тишина внутри.

Я выхожу в коридор.Марко стоит у стены, как тень, словно ждал, что я появлюсь.— Она не просыпалась?— Нет. Всё стабильно.— Хорошо.

Появляется Лука, кивает мне и сразу начинает говорить:— Рико отчитался. Те, кто предал, — устранены. Нью-Йоркская Братва согласна на переговоры.— Усильте охрану на границе. Через день встречаемся с новым Паханом.— Принято.

Марко смотрит на меня. Долго.Я вижу: он хочет спросить. Он взвешивает, стоит ли.И всё же — говорит:— Данте... она... она останется здесь?

Я поднимаю взгляд.Ничего не говорю сразу. Смотрю — долго, слишком долго.Он понимает. Опускает глаза.Так и должно быть.

— Никто не входит в спальню. Никто. Ни ты. Ни горничная. Ни врач.— Стоишь снаружи. Всегда.— Принести воды. И таблетку.

— Понял.

Поздняя ночь.Я возвращаюсь в комнату.

Она лежит на боку.Её ладонь — раскрыта, пальцы будто что-то ищут, будто кто-то приснился, и она хочет удержать этот сон.Я не сплю.Не могу.Сердце — будто что-то вспомнило. Не боль, не страх, не влечение. Что-то более глубокое.Словно после долгих лет, когда ты не дышал — не потому что не хотел, а потому что не умел — тебе вдруг дали воздух.Ты делаешь вдох. Первый. Неуверенный.А потом ещё.И с каждым вдохом — внутри становится теснее. Потому что только учишься дышать.

Я сажусь у изножья кровати.Тихо. Осторожно.Смотрю на неё.Минуты идут.

А я проваливаюсь в воспоминания:

•Данте Сальваторе, 6 лет•

Я помню, как сидел под деревом в саду. Там было спокойно.Наш дом — очень большой. Слишком большой. Мне не нравится. Там слишком много блестящих и дорогих вещей, которые легко разбить. В нём много комнат, в которых никто не живёт. Всё кажется ненастоящим. Я понял, что этот дом нужен, чтобы показывать другим. Мужчинам, которые приходят к папе.

Папу я почти не вижу. Он дома редко. Думаю, ему на меня всё равно. Мне тоже почти всё равно. Мне он нужен только потому, что без него я не смогу здесь жить. А жить удобно. Тут еда, комната, книги. Так что не важно, разговариваем мы или нет.

Обычно я сижу у себя или в саду. Там иногда бывает мама. Она не говорит со мной по-настоящему, но просто сидит рядом. Лучше, чем ничего. Я стараюсь смотреть на неё, чтобы учиться. Я читаю в книгах, как люди чувствуют. Я сам не чувствую. Ни радости, ни страха. Ничего. Но я могу смотреть и понимать, что чувствуют другие. По глазам, по лицу, по голосу. Врач говорил, что это не Алекситимия, потому что у меня нет чувств вообще. Но я умный. Мой IQ — 190. Это выше, чем у всех людей, которых я знаю. Поэтому я учусь распознавать эмоции. Я не знаю, как они ощущаются, но знаю, как выглядят.

Однажды ночью я проснулся.Были крики. Громкие. Я сначала не понял, что это. Но потом вспомнил, что в книге написано: "Отец — это тот, кто отвечает за обеспечение, поддержку и защиту в семье."

Я подумал, что раз кто-то кричит, значит, страшно. А если страшно, надо найти папу. Он сильный. Он должен защитить.Я пошёл к его кабинету.Крики становились громче.Дверь была приоткрыта.Я посмотрел внутрь.

Папа стоял. Он держал в руке толстый шнур и бил маму. Она лежала на полу, закрыв голову руками, и сильно кричала. Он бил её не только шнуром, но и руками, и ногами. Я смотрел на это. Я ничего не чувствовал. Ни злости, ни страха. Но я знал, что это неправильно. В книге написано, что такое поведение — это насилие. А насилие в семье — это плохо. Значит, папа не тот, кто защищает. Значит, книга соврала.

Я смотрел ещё немного и подумал, что если он продолжит, мама может умереть. Если мама умрёт, я останусь один. Со мной никто не будет говорить. А мне нужно учиться. Я должен видеть эмоции.Поэтому я решил сделать глупость.Я открыл дверь чуть шире. Чтобы он увидел меня.

Он остановился.Посмотрел на меня.Сначала он удивился. Потом очень разозлился. Он больше не смотрел на маму. Теперь он смотрел на меня.

Я понял, что зря это сделал.

Он быстро подошёл. Схватил меня за руку. Сильно. Молча повёл вниз. В подвал. Он ничего не говорил. Но мне было не нужно, чтобы он говорил. Я хотел только понять — мама жива?

Когда он вёл меня мимо неё, я посмотрел ей в глаза.Я увидел... облегчение.Она знала, что теперь он будет бить меня, а не её.И это её устроило.

В книге написано, что мама должна защищать ребёнка.Что мама — это любовь.Но если бы это было так, она бы испугалась за меня.А она — нет.Она просто была рада, что теперь её не тронут.

Я это запомнил.

Но мне, если честно, всё равно.Я к ней тоже ничего не чувствую.

В ту ночь отец бил меня плетью.Я не умею чувствовать эмоции, но тело чувствует боль. И боль была сильная.Он сказал:— Ты обязан получить наказание за то, что отвлёк меня.

После того, как он вышел, дверь за мной закрылась с тяжёлым звуком.Я слышал, как щёлкнул замок.Он не сказал ничего. Просто ушёл.Я остался один.В комнате было темно и тихо.Я знал, что это подвал. Тут таких помещений несколько. Я видел, как люди спускались сюда раньше. Но никогда не знал, что внутри.

Дверь была железная. Без ржавчины. Серая. Холодная.В ней — маленькое окошко, совсем узкое. Оно было на уровне глаз.Снаружи можно было заглянуть внутрь. Я не знал, смотрят ли на меня. Но думал, что могут.Иногда я смотрел на это окошко — долго. Оно не отвечало.

Комната была пустая.Бетонные стены, бетонный пол.Воздух — тяжёлый. Немного пахло мокрым, но был ещё один запах — похожий на металл. Я чувствовал его сразу. Потом нашёл пятна на полу. Тёмные, сухие.Наверное, это была кровь.Старая. Или не совсем.Я не знал, кто здесь был до меня. Но понял, что не первый.

Там не было ничего. Ни стула, ни света, ни окна.И не было туалета.Когда я не мог больше терпеть, я просто пошёл в угол.Запах стал хуже. Он наполнял комнату.Мне казалось, что он прилипает к коже.Но мне не было противно. Это просто было.

Я не знал, сколько времени прошло.В темноте всё одинаковое.Иногда я пытался считать, сколько раз я моргнул.Но потом сбивался.Я просто лежал или сидел. Иногда слушал, как дышу. Это был единственный звук, кроме тишины.

Один раз дверь открылась.Я не испугался. Я просто смотрел.Вошёл врач. Он не смотрел мне в глаза.Он проверил раны. Намазал что-то холодное.Не говорил ни слова. И быстро ушёл.

Я понял, что он пришёл не лечить меня. Он пришёл, чтобы я не умер.

Скорее всего, отец оставил меня живым потому, что я его единственный ребёнок. Я тот, кто должен продолжить его род. Для него не важно, каким я буду — целым или нет. Главное, чтобы я был живым.

Когда меня вынесли из подвала, я не выходил из комнаты очень долго. Я понял, что это сейчас самое безопасное место в доме.Если я ещё раз увижу что-то не то и помешаю отцу, он снова будет причинять мне боль.Я не боюсь. У меня нет страха. Это просто инстинкт — не получать боль. Я прочитал про это в книге. Это называется самосохранение.

Когда я всё-таки вышел, я увидел маму.Она была жива. Но ранена.Она сидела в саду и смотрела в одну точку, не мигая.Когда она заметила меня, маска, которую она носила всё это время, слетела.

Я всегда знал, что она не чувствует ко мне тепла.Я видел, что всё это притворство.Я умею читать людей.Я видел это в её движениях, в её взгляде, в голосе, который она пыталась сделать мягким.

Теперь я видел её настоящей.В её глазах были: отвращение. страх. отрицание. ненависть. боль.Я так и записал их в голове.Это были её эмоции.

Но это было недолго.Она снова надела маску. Попыталась быть матерью.Не для меня — для себя.Словно пыталась внушить себе, что она хорошая мать.Но я знаю, что это неправда.Я видел это. Я знаю, как выглядит ложь.

Мне нужно учиться распознавать эмоции, а она — хороший пример.Она как ходячий сборник притворства.Поэтому я наблюдаю.

После того случая мама стала другой. Не совсем другой, но её маска стала трескаться и плохо держаться. Раньше она старалась быть матерью: говорила тихо, пыталась улыбаться, иногда гладила меня по голове — очень осторожно и редко. Иногда читала вслух. Я знал, что всё это притворство. Но теперь даже это у неё получалось хуже.

Она стала больше молчать. Смотрела сквозь меня, как будто меня там нет. Когда я подходил слишком близко, она вздрагивала. Я понял, почему. В её глазах был страх, но не только отца она боялась — она боялась меня.

Поначалу я не понимал, почему. Я ничего не делал — просто стоял рядом, просто смотрел, как всегда. Но потом заметил, что когда я молчу и долго смотрю на неё, она становится напряжённой. Её руки дрожат, слова запинаются.

Она пыталась снова быть матерью — приносила еду, спрашивала, как у меня дела. Но голос у неё дрожал так, что казалось, будто она говорит не со мной, а с кем-то, кто её пугает.

Однажды, когда я подошёл слишком близко, она резко оттолкнула меня. Я упал. Она сразу закричала:— Не смотри так на меня!Я не понял, что значит «так». Я просто смотрел, как всегда.

Потом она тяжело дышала, закрыла лицо руками и заплакала. Я не знаю, как это — плакать, потому что у меня нет таких чувств. Но я понял — это было по-настоящему, не игра.

Позже она извинилась, пыталась говорить ласково, снова надела маску, но теперь она сидела криво и трескалась. Она уже не подходила ко мне так близко.

Иногда, когда думала, что я сплю, я слышал, как она шепчет сама себе:— Он похож на него... Внешне... Но это не самое страшное...— Страшнее — пустота в его глазах...— Вся моя боль и страх — они как будто лежат открытыми...— Когда он смотрит так... я вижу нелюдя, а не сына...

Я не понял всего, но запомнил слова, интонацию и паузы.

Я редко видел, как отец бьёт маму — это происходило за закрытыми дверями. Но я видел синяки и ссадины на её теле. После таких ударов мама часто срывалась на мне — это я понимал точно. Значит, отец снова причинял ей боль, а она — мне.

Я знаю, что отец — человек другой: он вспыльчивый, эмоциональный, жадный, и он не похож на меня внутри. Внешне я похож на него, но внутри у меня пустота. Это пугает маму сильнее всего. Если бы у меня были чувства, может, она смогла бы полюбить меня. Но их нет, и отсутствие эмоций только усиливает её страх и ненависть ко мне.Мама пытается казаться хорошей матерью, но иногда её страх и ненависть прорываются наружу. И я вижу это. Я запоминаю. Учусь.

Но это продлилось не долго.Не так долго, как я планировал.