III

Мне нравится наблюдать за тем, как поздним вечером за окном только начинает садиться солнце. Томным, тяжелым лучом опускается сквозь горизонт. На улице засыпает все живое. Солнечные лучи становятся тусклее с каждой минутой, некоторые попадают на всевозможные стеллажи с книгами в библиотеке. Через небольшие створки окон в здание проникает приятный свежий воздух. — Не понравился цвет, котик? — спрашивает парень у рядом сидящей с ним девушки, которая беспощадно сдирает свой маникюр. — Я думаю, он выглядел неплохо. — Думаешь? Мне кажется, он мне совсем не подходит. — Ну, почему бы и нет? Он довольно милый, — парень оглядывается по сторонам и замечает меня, сидящую с ним за одним столом. Я царственно устроилась в глубоком библиотечном кресле, в самом углу длинного стола, поближе к панорамным окнам. Передо мной лежали конспекты по французской литературе, и я с привычной мне сосредоточенностью вчитывалась в строки, то и дело машинально поправляя свой небрежный пучок. Меня часто называют загадочной и неуловимой, и, пожалуй, в этом есть доля правды. Я и сама ощущаю себя дымкой от сигарет, которые храню в изящном металлическом портсигаре, расписанном мелкими белыми цветами. Он достался мне от бабушки — одно из тех наследств, что несут в себе не только память, но и тень прошлого. Стоит кому-то на мгновение отвернуться, и меня будто бы уже нет. Я исчезаю тихо, не оставляя за собой следов. Мои светло-русые локоны почти всегда обрамляет простой ободок или же они спутаны в нарочито неряшливый пучок. Взгляд незатейливого наблюдателя чаще всего остановится на подвеске, свисающей по шее — ярко-зелёной, словно живая. «Это жадеит», — терпеливо повторяю я каждый раз, когда кто-нибудь снова путает камень. Бледная кожа, холодный блеск камня, чужие ожидания и семейные реликвии — всё это сливается во мне воедино, создавая тот самый образ, который другие называют смертельно прекрасным. — Выглядишь уставшей. Мне приходится оторваться от своих записей, что уже до боли наскучили, и смотрю на ребят, что сидят рядом. — Выдалась тяжелая смена, — устало улыбаюсь. — Я еще не успела подготовиться к завтрашнему занятию, а уже близится очередная смена, - натягиваю рукав свитера, чтобы быстро глянуть на наручные часы. — Хватит корпеть над дневниками Бодлера, — одногруппник показывает на свою подругу, которая до сих пор рассматривает ногти. — Лучше сходим с кафе за мой счет, я настаиваю. — Стефан прав, — девушка протягивает тонкую руку вперед и застывает в ожидание ответа. Мне понадобилось пару секунд осмотреть протянутое запястье, после чего слегка сжать его в своей ладони. — По моему субъективному мнению, если оно интересно, красный больше подошел бы, — Я придерживаю ладонь своей знакомой, пока второй указываю на ногти. — Я так и думала, — на выдохе произносит девушка и устало падает на спинку стула. — Так мы куда-нибудь пойдем? Или я опять мешаю вам учиться? — Стефан, в знак капитуляции, поднимает руки. Я лишь недовольно вскидывает бровь. — Вы такие скучные. На одном природном обаяние вы не вывезете, — парнишка улыбнулся самой теплой улыбкой на свете, словно солнечный луч. Парень выглядит словно щенок. Каштановые волосы, большие, щенячьи глаза шоколадного оттенка. Яркая улыбка. — Мое природное обаяние сегодня поминутно расписано. Ему предстоит очаровывать кофемашину и ночную смену, — Бейли раздражённо укрыла ладонью глаза. На этот раз мне приходится слегка ухмыльнуться, возвращаясь к своим учебникам и конспектам. Частенько в свой адрес приходится выслушивать про уставший, потерянный взгляд, в котором отчетливо читается тоска по отчему дому, усталость от бесконечных ночных смен и какая-то непрожитая, застрявшая внутри грусть. Я мастерски возвожу стены, даже между собой и друзьями. Шутки и сарказм давно стали моим верным, проверенным временем оружием, чтобы ни у кого и мысли не возникло: на самом деле я тону в одиночестве, боюсь остаться в неизвестном и таком чужом для меня городе.То ли от скуки, то ли из-за внезапно приподнявшегося настроения, я снова поворачиваюсь к друзьям, позволяя себе улыбнуться так, будто внутри меня всё в полном порядке. С каким-то преувеличенным вздохом, Бейли разваливается в кресле напротив. — Опять твоя кофейня, работа, — девушка стонет от усталости в пустоту. — Когда ты уже бросишь эту дыру? Я могу поговорить с отцом, он... — Нет, Бейли, спасибо, но я как-нибудь сама справлюсь, — резко, но и в тоже время тихо, не нарушая тишины библиотеки, тараторю я. — Все в порядке, район хороший и платят много. Взгляд на на долю секунды расфокусируется. Вспоминаю свою небольшую квартирку-студию. Ту самую настоящую дыру в неблагополучном районе, которую с теплом на душе называю домом. Взгляд смягчается и тут же становится насмешливым. Знакомые не обратили на меня внимание, лишь препирались, пуская колкости в сторону друг друга шепотом. — Твое дело, — прерываясь от спора, обращается ко мне Стефан. — Но давай ты признаешься, что в последнее время ты какая-то... нервная. Как будто с потолка должна сейчас упасть люстра? С тобой точно все в порядке? Вопрос повисает в воздухе грозовой тучей. Пока все машинально переводят фокус на люстру, я чувствую пропущенный удар сердца от точного попадания друга в самое уязвимое место. Все в порядке? А точно ли так можно сказать? Чувствую, как по спине бежит табун мурашек от внезапного холода. Ощущения не самые приятные. Нет. Уже на протяжении недели в моей жизни творится какая-то паранормальная чертовщина. Это чувство толком то и невозможно описать, просто страшно и все. Поначалу, все было безобидно. Обычное чувство тревоги, каждая клеточка тела кричала о том, что за ним наблюдают, но хватило пары дней для изменения ситуации. Например, дня два назад на ночной смене в дорогом кафе элитного района было спокойно. Изредка заходили компании из бизнесменов, присаживались и занимались рутинной работой в коворкинг зоне. Все было как обычно. Чашки вымыты, как и сама кофемашина, и я уже было собиралась выключить свет в помещение, но пробегаясь сонным взглядом, я замечаю одиноко лежавшую книгу в самом дальнем углу кафе. Она была старая, потрепанная и никому не нужная. Решив, что один из посетителей забыл ее и забежит за ней завтра, я легким прикосновением руки подобрала ее. «Цветы зла». Один из поэтических сборников Шарля Бодлера, которого по счастливой случайности мы сейчас проходим в университете. Нарастающее любопытство взяло верх, и руки инстинктивно начали перелистывать книгу, с характерным шелестом страниц. Вдруг, из книги выпадает белоснежная карточка, больше напоминающая визитку. Немного растерявшись, я щурю глаза, опускаю голову, дабы рассмотреть предмет получше. Осторожно присев, подбираю белую карточку, крутя ее в руках. С одной стороны ничего нет, но с другой только пара написанных от руки слов. Почерк изящный, красивый, даже местами угловатый. «Я знаю кто ты». Дыхание перехватывает, руки покрываются пеленой холода, а лицо бледнеет. Первые пару секунд со стороны могло показаться, что я вообще не подаю признаков жизни, только и делала, что таращилась на белую картонку испепеляющим взглядом. Создавалось ощущение будто в помещении не хватает воздуха. — Какая-то очень злая шутка, — сорвался в пустоту голос.    На вчерашней ночной смене ситуация повторилась. После закрытия, как всегда проходила кофейню взглядом, разыскивая оставшийся мусор. Словно детектор замечаю очередную визитку, которую уже было хотела выкинуть, оставив ее непрочитанной. Но любопытство взяло верх. Будто горячую, я осторожно переворачиваю картонку лицевой стороной ногтями, внимательно вчитываясь в каждое слово.    «Я знаю о твоем укромном местечке». Из потока мыслей меня возвращает рука подруги. Заставляя себя как-то неестественно рассмеяться, протягиваю ладонь к той самой книге на столе, двигая ее ближе к собеседникам. — Просто Бодлер, знаешь ли, — я задумываюсь. — Он всегда вгоняет в депрессию. Я уже поняла, что «Цветы зла» не самое приятное чтиво перед сладким сном, — книга вновь притягивается моим тонким запястьем обратно. — Он заставляет чувствовать себя... уязвимой. Я намеренно подобрала такое литературное слово, передавая академическую меланхолию, а не реальный, липкий страх, от которого невозможно отмыться. После последней записки найденной у себя дома, я начала всматриваться на пейзажи, которые открывались из окна. Долго рассматривала проезжую часть, и в итоге ничего не углядев, с усталостью в глазах я падала на свой мягкий диван. Стефан и Бейли озадаченно переглянулись, после повернулись в сторону мою сторону. Ничуть не смутившись, а наоборот, даже приподнимая уголки губ, тепло улыбаюсь. — Ну если ты настолько уверена, — Стефан сердито еще раз глядит прямо мне в глаза, на что в ответ опять получает улыбку. — Эй, помнишь того парня, о котором я тебе рассказывал на прошлой неделе? Тот с яхтой? — Парень раздраженно поворачивается на сто восемьдесят градусов, с еле уловимым скрипом сиденья, и подозрительно осматривается нет ли кого поблизости, затем складывает руки, расправляет спину и сверлит взглядом в сторону подруг. — Он как раз спрашивал... Приходится лишь кивать, делая вид, что увлеченно слушаю, хотя все мысли были далеко. За окном провожаю взглядом закатное солнце, невольно сжимая страницы книги. Эта чертова книга и эти проклятые карточки не давают покоя. Из под ног словно выбили ту, не самую твердую поверхность, но я так отчаянно нуждаюсь в ней, а теперь мне страшно. Это точно было предупреждение. Чистое и простое, раскрывающее всю подноготную. — Мне пора, кофе само себя не сварит, — разговор был беспощадно прерван звонким шарканьем ножек кресла. — Офисные клерки, оставшиеся без вечерней дозы кофеина будут рвать и метать, — Я ловко собирает все раскиданные на столе бумажки. С усердием запихивает книгу в сумку и поворачивается к друзьям. — Может мы пойдем с тобой? С тобой точно все в порядке? — Absolument! Со мной все хорошо! Увидимся завтра! — Спешно отходжу от столика в библиотеке, почти скрываясь за массивами стеллажей. — Я напишу вам после смены! — выкрикиваю напоследок и скрываюсь. Пулей вылетев из библиотеки, улыбка соскальзывает с лица, оставив после себя усталость и апатию. Коридор на удивление был еще наполнен студентами, хотя на улице уже темнело. Меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают, но каждый раз оборачиваясь, никого не замечала, лишь студенты, болтающие на свои темы. Возможно у меня уже развилась паранойя из-за района, в котором я обитаю. Лишняя осмотрительность не помешает. На улице свежо, даже прохладно. Ночной воздух уже обжигает собой щеки, покрывая их легким румянцем. Бегу вдоль дороги, останавливаясь на автобусной остановке. Впереди меня ждет еще одна спокойная, рабочая смена. По крайней мере, приходится заставлять себя так думать.

***

Студия в неблагополучном районе Майами была моим единственным убежищем, с тех пор как я сбежала из отчего дома во Франции. Побегом это вряд ли можно назвать, скорее сепарация от родителей, от их строгого контроля за жизнью, по их мнению, еще совсем юной девы. Никто из них, кроме бабушки, не знал, что я — Хлоя Мари-Шантель, наследница именитого рода живу в захолустье в Майами, зарабатываю гроши, совершенно не прикасаясь к высланным деньгам. Родители не забыли про меня, нет, совсем наоборот, вечно названивают, даже приезжают, но не сюда, а в дом Бейли Ричел. Мне пришлось устраивать маленький спектакль. Попросила свою подругу притворяться, что я живу в одной из ее гостевых комнат в доме, пока та из раза в раз повторяет, что добром все это не кончится. Рано или поздно им придется столкнуться со всей тяжестью правды, но не сейчас. Еще рано. Поднявшись по скрипучей лестнице, мне с трудом удается вставить ключ в замочную скважину, но дверь поддается подозрительно легко. Дергаю ручку, и дверь не издает щелчка. Она уже приоткрыта. Лед пробигает по спине. Ноги становятся ватными, а руки лихорадочно трясутся. Толкнув ногой дверь, я осторожно приоткрываю ее, вглядываясь во внутрь. Темно и слишком тихо. Аккуратно нащупав выключатель, щелкаю по нему всей ладонью. Входная дверь открывается настежь, а я раскрываю глаза. Мой маленький мир, моя «дыра», мое убежище было уничтожено. На полу валяются распоротые по швам подушки от недавно купленного в рассрочку дивана. Повсюду белое перо, словно снег. Ящики комода вывалены, вся одежда разбросана. Пара банок с любимым чаем в дребезги разбиты, смешавшись с листовым чаем внутри них. Сердце бешено колотится. Ком размером с кулак застревает в горле. Кто? Зачем? В этом месте уж точно нет ничего ценного. Все деньги, что постоянно отправлялись родителями, лежат на счету в банке. Они точно в безопасности.     Этот кто-то знает о маленьком, скрытом от посторонних глаз, мирке, и этот кто-то явно не шутил, оставляя ту записку. Еле перебирая с ноги на ногу, спускаюсь к дивану, усыпанному перьями. Снимаю капюшон и поправляю свои волосы. Бросаю мечущийся взгляд на обстановку вокруг. Взгляд быстро подмечает единственную не тронутую вещь во всем этом хаосе. На столике, возле двери стояла полураскрытая книга, с аккуратно прислоненной к ней визитной карточкой. Это больше похоже все на одну большую шутку, нежели на правду. В порыве гнева, я подбегаю к ней, игнорируя картонку. «Цветы зла». Еще один экземпляр той же книги. Пальцы судорожно приподнимают визитку. Как и в прошлый раз на ней нет опознавательных знаков, ни номера, ни имени, только угловатый почерк. «Пока ты будешь копать под меня, я буду ломать тебя и твой мир». Медленно поднимаю карточку. Внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Обвожу дрожащим взглядом разгром, глубоко вдыхаю. В воздухе витает еле заметный запах чужого присутствия и насилия. Интересный мужской парфюм. Вместо подступающих слез, на лице мелькает что-то острое и решительное — упрямство. Методично, словно читая мантру, с каменным лицом начинаю разбирать разбросанные повсюду вещи. Среди обломков подбираю раскиданные рабочие вещи, бережно стряхивая с них осколки и перья. У зеркала быстро поправляю волосы, распуская их, оставляя небрежную укладку. Снимаю свитер, оголяя нежную грудь. Вместо него надеваю бесформенную рабочую футболку, а сверху такую же безразмерную ветровку. Плечи расправляются, пока я смотрю на свое бледное отражение в зеркале. Кто бы это ни был, он хотел меня просто напугать. Хотел, чтобы я замолчала и сбежала. Значит нет никакого другого правильного пути, есть только правда, которую я поклялась найти и сохранить. Для Джоша. Выйдя из квартиры, и заперев за собой дверь, ловко спускаюсь по лестнице вниз. Воздух стал еще холоднее на ночной неоновой улице. Я не пойду к друзьям, не позвоню в полицию. Путь до работы был невыносим. Каждый огонек, звук, каждая падающая тень, ощущалась совершенно иначе. Тот кто это сделал ожидал увидеть меня в слезах, полностью разбитой, но найдет только волю, выкованную из стали и холодную ярость в глубине души. Теперь мое оружие не только память, но и личная обида. Они вломились в мой дом. Значит, теперь это и моя война.

***

Информация пришла после обеденного времени, на перерыве между совещаниями. Как всегда обрывком, вшитая в сухой отчет среди прочего цифрового шума. «Хлоя Мари-Шантель. Гражданка Франции. Студентка по обмену. Зачислена три недели назад. Общалась с Джошуа Моником во время его последней поездки в Париж. Единственный найденный контакт». Для Кристиана этого было вполне достаточно. «Общалась». Это слово могло означать что угодно — от мимолетной улыбки до многомесячного страстного романа. Но для него, вынужденного целый год, изо дня в день копаться в прахе прошлого, это был первый луч света в абсолютно кромешной тьме. Поначалу, он просто хотел ее запугать, в надежде, что девушка сдастся и покинет Майами первым же рейсом. Но Хлоя не отступала. Рыла, словно крот информацию о Джошуа Монике, пытаясь что-то найти. Она точно знает. Приказ разгромить квартиру бедной девушки, и превратить ее в хаос был отдан спустя неделю, после получения отчета. Моник, ждал. Ждал каждую божью ночь, всматривался в окно Хлои, созерцая, как та невинно расхаживает по квартире в одном нижнем белье, как голая выходит из душа, впитывая воду с волос полотенцем. Как она, зная об угрозе, смотрела на него каждый вечер в окно, но не могла увидеть. Это была его добыча. Слишком ценная. Слишком личная. Он выследил ее сам. Жизнь Мари-Шантель оказалась до безобразия предсказуемой. Университет, дешевая студия в не самом благополучном районе и работа. Всегда одна и та же работа, постоянно одни и те же ночные смены. Она была готова проводить свои вечера, моя кружки и пытаясь учиться между заказами. Именно там Кристиан Моник решил нанести свой первый удар, открыв на девушку самую настоящую охоту. Он вошел на порог не как призрак, а как его тень. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая шум улицы. В кофейне стоял запах жареных зерен в перемешку с одиночеством. Уже было поздно, посетителей не было. За стойкой в центре, спиной к нему стояла она. Хрупкая, слишком хрупкая для мира, в который сейчас ее утянет Кристиан без возможности выбраться. Это болото, из которого еще никому не удалось найти пути назад. Светлые волосы небрежно спадали на напряженные от усталости плечи. С особым усердием, моя посуду, Мари-Шантель услышала его шаги и обернулась. Почти механически, девушка, не обратив на него внимания, здоровается. — Добрый вечер, что будете... Недосказанная фраза застыла на губах. Ее глаза, зеленые, округлившиеся от волнения, встретились с мутно-голубым взглядом напротив. В глазах Хлои не было страха, было что-то более интересное и манящее, животное понимание угрозы. Она могла только догадываться о персоне человека напротив, строить свои предположения, но животные инстинкты подсказывали ей только одно, что этот человек напротив очень опасен. Мари-Шантель подмечает пару золотых колец на мужской руке, корки от засохшей крови на костяшках, маску на лице, покрывающую половину лица, оставляя только взгляд. Он небрежно шарится в карманах черного пальто, потирает шею, задевая золотую серьгу в ухе, сверкнувшую при искусственном освещение, и наконец достает идеально-белоснежную визитку, передавая её прямо на стойку возле девушки. — Хлоя Мари-Шантель. Он не задает вопроса, просто и легко констатирует факт леденяще тихим голосом. Взгляд спускается ниже, и он подмечает, как глоток застревает у нее в горле, как пальцы добела сжимают мокрую, мыльную губку. — Мы знакомы? — голос предательски дрожит. Не так она собиралась отвечать на натиск незнакомца. — Пока нет, — Моник делает медленный шаг вперед, сокращая и без того короткую дистанцию. Теперь между ними только стойка для заказа. Леденящий взгляд бегло пробегается по убогой, на его взгляд, кофейне, губы искривляются в легкой, презрительной усмешке. — Но это можно исправить. — Я не...не понимая вас, — с каждым словом голос становится слабее, увядая, словно цветок. — Ты прекрасно меня понимаешь, просто не хочешь. Жаль, Джош всегда был склонен к... благотворительности, — подбирать слова у него получается хуже всего. — Находить и подкармливать забавных зверушек, превращая их в трофеи, было его любимым занятием. Только вот, он никогда не привозил их с собой. Щеки девушки с каждой секундой покрывались багровым румянцем все сильнее. В этот самый момент в голове сложился пазл. Это брат Джошуа — Кристиан, о котором старший с трепетом рассказывал. Этот мужчина попадает точно в цель, и его это ничуть не волнует. Он видит ее залившуюся красками гладкую кожу. — Убирайся.    Хватает протянутой руки для того, чтобы  напугать Хлою. Парень наклоняется, и облокачивается на стойку. Мари-Шантель не ожидала такого маневра, поэтому, испугавшись, делает пару коротких шагов назад и врезается в кофемашину. Дыхание учащается, воздуха мучительно не хватает. Где-то отдаленно летают нотки мужского одеколона, которые легко уловить, когда практически на расстоянии вытянутой руки стоит их первопричина. — Ты что-то знаешь. И хочешь ты этого или нет — расскажешь мне все. Просто вопрос — как именно это произойдет. За чашкой кофе... — Моник наклоняется еще ближе и шепотом, полным сладкой, смертельной угрозы продолжает. — Или в багажнике моей машины? Девушке вновь пришлось столкнуться со всей тяжестью взгляда незнакомого парня, что уже кажется просверлил в ней дыру. — Выбор, Mon ange, за тобой. Но он будет сделан сейчас. — Я ничего не знаю! — выкрикивает Мари-Шантель, крепко зажмуривая глаза. Не в состоянии их снова открыть, она закрывает лицо руками, ощущая прилив крови к щекам. — Ты совсем не умеешь врать, ange, — мужчина напротив оказывается еще ближе, воспользовавшись уязвимым положением девушки. Он тихо обходит стол выдачи заказов, заходит за рабочую зону, и буквально подходит в плотную, нежно, невесомо касается женских запястий. — agneau, хорошенько подумай над своим ответом, — Кристиан раздвигает худенькие запястья Хлои в разные стороны, открывая для себя невероятное зрелище. Девушка, вся красная, дрожит от страха прямо в руках Моника. Напевая мелодию, парень не спеша удаляется в сторону выхода и резко тормозит возле него, чуть ли не ложась на дверной косяк , оставляя Хлою наедине со своими мыслями. — Завтра утром спрошу еще раз. Кристиан разворачивается и выходит, оставляя девушку одну в ярко освещенной кофейне, дрожащую, напуганную и впервые по настоящему одинокую. Сердце бешено колотится где-то в горле, отдаваясь в висках неровными ударами. Это уже не была абстрактная угроза, не призрачная из-за угла опасность. Это был он. Кристиан Моник. Из плоти и крови, с холодным взглядом, тихим, низким голосом, который сводил с ума. От него пахло дорогим кожаным салоном и властью. Все как описывал его брат. Усталость и страх кристаллизировались во что-то острое, твердое и яростное. Гнев. Хлоя не для того бежала от собственной семьи, не для того ночами ворочалась без сна, пытаясь собрать в одно целое обрывки тайны, которую поведал ей Джош, чтобы этот... это подобие бога одним своим появлением заставило ее сломаться. Выйдя на ночную улицу, воздух своей прохладой остудил пылающий костер внутри Хлои. Она оглянулась, вглядываясь в тени, ожидая увидеть его силуэт, черный автомобиль или же чей-нибудь пристальный взгляд. Но улица совершенно пуста. Он дал ей понять, что может появиться в любой момент, где угодно.     Возвращаясь к стойке заказов, Мари-Шантель замечает клочок белого картона.    «Ты не спрячешься, petit menteur».