Часть пятая. Глава 2

Было девять  или  десять  часов  вечера.  Моросил  дождичек  -  мелкий,серенький, прилипчивый. Длинные струйки текли по стеклу. И  было  ветрено;по двору на свет большого желтого фонаря летели листья. Дядька дня три уженаходился в командировке. В кухне мыла полы и пела под нос что-то  тягучееи божественное старушка Ниловна. А она вообразила себя школьницей, залезлав легкий синий, еще студенческий халатик да так до вечера и не вылезала изнего. Сидела с ногами на софе, грызла огромное красное  яблоко  и  думала:Гуляев при первом же деловом разговоре наедине, выслушав ее,  сказал,  чтораз так, он просит ее  представить  ему  докладную  и  изложить  все  своидоводы.   - Вы понимаете, - сказал Гуляев, - то, что вы и ваш дядя предлагаете, -это, по существу, изменение всей формулы обвинения. И тут, конечно, встаетвопрос: а зачем? Стойте, стойте! Есть новая инструкция:  все  дела  такогорода, если они тянутся более полутора месяцев, посылать в Москву. Хрипушинобязательно этим воспользуется и подаст на вас рапорт. Вот я и  размышляю,дорогая моя Тамара Георгиевна, а не лезем ли мы с вами с самого начала  нетуда, а? Потому что очень уж не хотелось бы, чтоб наш первый блин да вышелкомом. Ведь мы тогда очень огорчим всех наших доброжелателей. Вы этого  небоитесь, а?   Он говорил с ней  уважительно,  ласково  смотрел  в  лицо,  и  она  емуответила так же.   - Нет, Петр Ильич. Вот вы сказали "дела такого рода". Так вот  это  какраз дело совершенно иного рода. За ним ясно выступает второй план.   Он поморщился.   - Ох уж эти мне планы - вторые, и  третьи,  и  четвертые.  Очень  я  ихвсегда боюсь! Ведь у нас  не  театр.  ("Значит,  знает,  что  я  три  годапроучилась в ГИТИСе", - быстро решила она.) У нас же  следствие,  то  естьаресты, тюрьмы, карцеры, этапы, а не... Вот смотрите, - он слегка похлопалладонью по  папке,  которая  лежала  перед  ним,  -  оперативное  дело  пообвинению Зыбина Гэ Эн по статье пятьдесят восемь,  пункт  десятый,  частьпервая УК РСФСР. 96  листов.  Кончено  и  подшито.  Но  надо  еще  ведь  иследственное. По нему и по нашей спецзаписке этот самый социально  опасныйи нехороший гражданин Зыбин безусловно получит свои законные восемь лет. Атам будет видно. Вел это дело майор Хрипушин. Вел,  правда,  не  с  полнымблеском, мы у него за это дело забираем и передаем  вам.  Теперь:  чем  жевы-то нас порадуете? Стойте, стойте! Все, что вы сказали, - это ведь общиесоображения, а я хотел бы знать, как вы поведете самое следствие.  С  чегоначнете?   - С того, что задам этому социально опасному  и  нехорошему  гражданинуЗыбину всего-навсего один вопрос и послушаю, что он мне на него ответит, -"Почему вам так внезапно понадобилось поехать на реку Или?"   - Ну, он вам нахально и скажет - этого ему не занимать: "Да ничего  мнетам особенного и не было надо. Просто купил водку,  захватил  девку  да  ипоехал. Водку пить, а девку..." -  Он  засмеялся  и  вдруг  закашлялся.  Икашлял долго, мучительно, затяжно. - Ну и что вы ему  ответите?  -  сказалон, переводя дыхание и обтирая платком рот и лицо. - Ведь это  и  в  самомделе не погранзона, не полигон, не секретное  производство.  Туда,  может,еще полгорода по таким делам ездит.   Она хотела что-то возразить.   - Постойте. Я-то вас понимаю: все  это  очень  подозрительно.  Сорвалсявнезапно, водки накупил невпроворот, девушку зачем-то захватил - и все этопроизошло в тот день, как приехала его раскрасавица, а тут  еще  и  золоточерез пальцы утекло, - разумеется, что-то не так. Но все это  будет  иметьзначение только при одном непременном условии: если у вас есть еще хотя быодин бесспорный козырь. Так вот ищите же его. Снова просмотрите все  дело,проверьте все документы, перечитайте все протоколы, вызовите  его  самого,прочувствуйте хорошенько, что это за штука капитана Кука, и тогда уж бейтенаотмашь этим козырем. А что у Хрипушина тут ничего не вытанцевалось - этопусть вас не смущает. Ведь известно: плохому танцору всегда... ну,  скажемдля деликатности,  каблуки,  что  ли,  мешают?  -  Он  засмеялся  и  опятьзакашлялся и кашлял снова долго, сухо и мучительно. - И не слушайте  дядю!- крикнул он надсадно в перерывах.  -  Сами  думайте!  Сами!  -  Он  вынулплаток, обтер глаза - пальцы  дрожали  -  и  некоторое  время  сидел  так,откинувшись на спинку кресла. Лицо его было совершенно пусто и черно.  Онав испуге смотрела на него. Наконец он вздохнул, улыбнулся,  выдвинул  ящикстола, вынул из него плоскую  красную  бумажную  коробочку,  разорвал  ее,достал пару белых шариков и положил себе в рот. Потом пододвинул коробку кней.   - Попробуйте. Мятное драже. Специально для некурящих.   Она покачала головой.   - А я курю.   Он строго нахмурился.   - Девчонка! В институте, поди, научилась?   - Нет, еще в восьмом классе.   - Вот когда бы надо было вас выпороть, - сказал  он  мечтательно.  -  Издорово бы! А я уже свое три года как откурил! - Он опять пошарил в  столеи достал коробочку папирос "Осман".  -  Будьте  любезны.  -  Она  покачалаголовой. - Да нет, курите, курите! - Он  достал  из  кармана  зажигалку  ивысек огонь. - Специально для курящих держу  -  никогда  почему-то  у  нихспичек не бывает.   Пришлось закурить. Гуляев сидел, перекатывал языком за  щекой  драже  иулыбался.   - Вы к врачу-то обращались? - спросила она.   - А-а! - безнадежно и тихо отмахнулся он.   Тут ей вдруг стало жалко его, и она сказала:   - В общем-то вы прекрасно выглядите.   - Да? - Он проглотил драже, зло улыбнулся, встал,  вышел  из-за  стола,подошел к шкафу и поманил ее.   Она  подошла,  он  одной  рукой  слегка  обнял  ее,  -  вернее,  толькоприкоснулся сзади к ее плечу тремя пальцами, - а другой распахнул  дверцу.Косо метнулся и погас синий зеркальный свет.   - Посмотрите, - сказал он.   Стояли двое.   Красивая черная молодица - гибкая, длинноногая,  длиннорукая,  с  целойбурей волос - и рядом, по плечо ей, заморыш в военном френче.  Он  казалсяпочти черным от глубоких височных впадин и мертвенно серой  кожи,  похожейна больничную клеенку, и особенно  жалко  выглядела  его  немощная  лапка,лежащая на плече молодицы.   - Ну, - сказал он. - Как я, по-вашему, выгляжу? Хорошо?   Она не нашлась, что сказать, и они еще немного простояли так. Потом  онснял руку с ее плеча, закрыл шкаф, возвратился к столу и сел.   - Ладно, - сказал он, - лет  на  десять  меня  еще  хватит.  А  больше,наверно, и "нэ трэба". К этому времени уже коммунизм построят и всех нас впожарники переведут. Будем в золотых касках ездить по городу. Чем плохо?   - И давно это у вас? - спросила она.   Он подумал.   - Да как сказать. Наверно, с детства, но  в  детстве  я  только  так...покашливал. Да как же не кашлять? Для вас "проклятое старое время"  -  этотак, присказка, а  я-то  его  нахлебался  досыта.  У  меня  отец  холодныйсапожник был, то есть без вывески. Подметки и каблуки подкидывал.  А  жилимы, как полагается, в подвале. Большая комната на пятерых. Шестая - сестраматери из деревни с больным ребенком. Вот кричал, вот кричал!  В  комнате,как положено, всегда темно. Во-первых, окна маленькие, подвальные,  их  ненамоешься, а во-вторых, на подоконниках вот та-акие бальзамины: матери ониот какой-то старухи генеральши достались по наследству -  она  у  нее  полмыла. Так мать их  никому  трогать  не  давала:  "Это  от  чахотки  первоесредство - от них воздух лечебный". И действительно, -  он  усмехнулся,  -чахоткой не болели. А это у меня бронхиальная астма после  плеврита.  Я  вСочи его схватил, в правительственном санатории. Вот такой анекдот.   - Ну, от бронхиальной астмы не умирают, - сказала она.   - Хм! И как уверенно ведь говорит! От нее-то, положим,  не  умирают,  авот с ней-то умирают, да еще как! Ладно, давайте,  как  говорится,  уж  небудем. Так вот, девочка, берите  дело  и  двигайте  его  со  всей  молодойэнергией. Только не слушайте никого. Пошлите этих всех советчиков... -  Онмахнул рукой. - А  мне  подайте  рапорт  с  подробным  обоснованием,  планследствия, чтоб я имел документ.   И вот она сидела, перечитывала свои выписки, грызла яблоко и думала. Налистке блокнота у нее было записано: "Изложить  З.  весь  план  следствия.Ругаться не буду, буду сажать. Затем ответьте:   1) К чему была такая поспешность?   а) Именно в этот день?   б) С Кларой? Ведь приехала Лина;   в) Зачем столько водки -  четыре  поллитры.  Это  на  четырех  здоровыхчеловек. Кто ж они?   2) Что он думает о пропавшем золоте? (его милицейская записка);   3) "Козырь".   После этого "козыря" стояло множество вопросительных знаков,  наверное,столько, сколько поставила рука, и один большой восклицательный знак.   Позвонил телефон. Она сняла трубку. "Слушаю", - сказала она.  В  трубкемолчали. "Да!" - повторила она. В трубке  молчали  и  дышали.  "Ну,  когданадумаете, тогда и позвоните", - сказала она и бросила трубку.   Вошла Ниловна, сухонькая, беленькая старушка с желтой ваткой в  ухе:  унее постоянно что-то стреляло в виске.   - Звала? - спросила она.   - Ниловна, вы смотрите, какая красота! Держите! - И  она  ловко  кинуластарухе пару яблок.   - Спасибо. Не ем! Ну разве в чай для запаха. Вот видишь, - она  пальцемобнажила сиреневую десну и показала бурые  гнилушки,  -  только  кутние  иостались! Что звала-то?   - Да нет, это телефон зазвонил.   - А-а! Это у нас бывает.  Станция  путает.  Кушать  тут  будешь  или  встоловую пойдешь?   - Да я уж накушатая, - ответила она. - А вы сами-то поели?   - Да неуж голодная буду сидеть? - усмехнулась Ниловна. -  Тут  тебе  избиблиотеки звонили, велели какую-то книгу, не то  Франсу,  не  то  Франциюпринести, если уж не нужна. Сказали, ты знаешь.   - Спасибо, Ниловна, знаю.   Она подошла  к  полкам  -  ходить  все-таки  приходилось,  опираясь  напалочку: нога еще болела, - сняла  "Жизнь  Жанны  д'Арк"  Анатоля  Франса,снова забралась на софу, открыла книгу на закладке и переписала в блокнот:   "З) Козырь??   "Прокуроры рисковали более,  нежели  остальные  граждане,  и  не  один,проходя по двору, где приводили в исполнение смертные приговоры, вероятно,размышлял о том, что не пройдет года, как его будут судить на этом  месте"(А.Франс. "Ж.Ж.", стр. 177) - на полях написано хим. кар. "А  наши  дуракини о чем не размышляют и ничего не боятся -  зря!  На  них  и  фонарей  нехватит".   Она наткнулась на эти отчеркнутые строки и пометку на  поле,  когда  ейтолько что прислали эту книгу с посыльным и она  стала  ее  просматривать.Тогда же она показала это место Якову Абрамовичу, он посмотрел и  печальносказал: "Да, только почерк-то не его. Но все равно задержи, это  вообще-тоочень любопытно. Он  тоже  пользовался  этой  библиотекой".  "А  что,  этовообще-то что-то стоит?" - спросила она. Он удивленно посмотрел на  нее  инегромко воскликнул: "Умница! Да это же готовые восемь лет!" Так  книга  унее и осталась.   Снова зазвонил телефон. Теперь женский голос  очень  уверенно  попросилЯкова Абрамовича. Она ответила, что его нет. В трубке помолчали,  а  потомспросили, скоро ли он придет, -  голос  был  молодой,  гибкий  и,  как  ейпоказалось, немного пьяный.   - Не знаю, - ответила она и предложила оставить телефон. В трубке опятьнаступила тишина. - Это говорит  его  племянница,  -  добавила  она.  Тут,наверно, трубку на секунду отняли от уха, потому что она услышала перезвонстекла, голоса и обрывок фразы: "...предпочитаю чему  угодно".  Голос  былгрубый, мужской: очевидно, там пили.   - Да нет, ничего особенного, - сказала трубка, - это звонит одна из егознакомых.   - А-а, - сказала она.   - Из Медео, - добавила трубка, смущенно  засмеялась  и  замялась.  -  Япросто хотела пригласить Якова Абрамовича на свои именины.   - Ах, так, - сказала она,  -  ну  спасибо.  Позвольте  вас  тогда  тожепоздравить. Я обязательно передам. Я его племянница.   В трубке помолчали, подумали и потом спросили:   - А вы тут живете?   - Да нет, - объяснила она словоохотливо. - Я недавно только приехала изМосквы. Закончила институт и приехала отдохнуть, а там видно будет. Может,работать буду.   -  А  здесь  работы  много,  -  заверила  трубка.  -  Вы   по   дядинойспециальности?   - По дядиной, - ответила она весело. Ей очень нравилось так трепаться-снеизвестной женщиной.   - Здесь геологи очень требуются,  -  сказала  трубка  серьезно.  -  Такмилости прошу и вас с дядей. Я теперь не в Медео, правда,  но  это  я  емупозвоню, лично объясню. Меня звать Мариетта Ивановна.   - Спасибо, Мариетта Ивановна. Приеду. Медео - ведь это в горах?   - В самых, в самых горах. В ущелье. Только я-то теперь... не совсем там- ну  да  я  еще  позвоню.  Праздновать-то  там  будем,  -  трубка  совсемуспокоилась и сейчас просто ворковала. Наверно, там уже пили.   - Спасибо, спасибо, Мариетта Ивановна. Обязательно постараюсь приехать.   Она опустила трубку, усмехнулась и пошла на кухню. Ниловна  стояла  надстолом и зубным порошком чистила ножи.   - Дозвонилась? - спросила Ниловна.   Она засмеялась и села на табуретку рядом со старухой.   - Вот пригласила Мариетта Ивановна из  Медео,  -  сказала  она.  -  Этодалеко?   Ниловна положила нож.   - Так туда от Зеленого  базара  автобусы  ходят.  Как  сядешь,  так  напоследней и слезешь. Дальше они не идут. А что это за  Мариетта?  Я  ровнотакой не слышала. Не та, что книгу приносила?   - Та, та самая! (Ах, Яков Абрамович! Ах, шустряк, геолог!)   - Ну съезди,  съезди,  горы  там  замечательные!  "Мохнатая  сопка",  -сказала Ниловна. - Там и перекусить, и отдохнуть, и заночевать  есть  где.Там, не доезжая три остановки, у вас ведь дом отдыха, меня раз туда  МарияСаввишна возила, кто-то  приезжал,  так  надо  было  залу  убрать,  посудупомыть...   - А дядя там часто живет? - спросила она.   - Яков Абрамович-то? Нет, их туда на аркане не затащишь. Их дело - вот!Волга, они на нее все летают да к морю. А туда - нет.  "А  что  я  там  невидел? Я на эти сопки каждый день из окна гляжу. Надоели!.." Вот и весь ихразговор.   "Так, прекрасно, - подумала она, выходя от Ниловны. -  Яков  Абрамович,вы у меня в  кармане!  Мариетта  Ивановна,  скажи  пожалуйста!  А  видать,молодая, стеснительная! Яков Абрамович, вы пропали!"   - Ну кого еще на ночь глядя Господь посылает? -  проворчала  Ниловна  ипошла в переднюю.   Она же быстро юркнула к себе. Для гостей, конечно, поздно,  но  это  недядя - у него ключ.   В передней щелкнул замок и зазвенела цепочка. Молодой сочный бас -  онаузнала Мячина - произнес:   - А вот и его хозяйка! Марья Ниловна, молитвенница вы наша!  Принимайтедорогого  гостя!  Это  брат  Якова  Абрамовича  -  Роман  Львович  -   нашсамый-самый большой начальник.   - Ну, ну, не пугайте хозяйку! - сказал гость. - А где же  наша  молодаяочаровательная родственница? Спит или в гостях?   Она тихонько наложила крючок и на цыпочках подошла  к  шкафу,  бесшумнооткрыла его, посмотрела  и  сняла  вечернее  платье,  но  потом  подумала,отложила его и вытащила строгий костюм в клетку.   Это  был  Штерн  -  десятая  вода  на  киселе  -  ее   троюродный   иличетвероюродный дядя. В доме о нем почти не говорили, но  после  того,  какона поступила в институт, его имя там ей приходилось слышать почти  каждыйдень. Говорили, что это добродушный, обаятельный и  страшноватый  человек.Великий мастер своего дела. Остряк! Эрудит! О встрече с  ним  она  мечталадавно.

   Утром в дверь ее комнаты громко застучали, а затем веселый басок не  топропел, не то продекламировал:

   Я пришел к тебе с рассветом   Рассказать, что солнце встало,   Что оно...

   - С приветом, а не с рассветом, - поправила она с софы через дверь.   - Наплевать. Что оно та-та-та светом по та-та  затрепетало!  Вставайте,соня! Вы посмотрите, что на дворе-то делается!   Она открыла глаза и тотчас  же  зажмурилась.  Вся  комната  была  полнасолнцем.   - Сколько сейчас? - спросила она.   - Здравствуйте пожалуйста! Уже полных десять. Вставайте,  вставайте!  Яуже и кофе сварил.   - Встаю, - сказала она. - Через десять минут буду.   - Да не через десять, а сию минуту!  Сию  минуту!  А  еще  следователь!Следователь должен быть... Знаете,  каким  он  должен  быть?  У-у!  Ладно,вставайте, я расскажу вам, каким он должен быть.   Но в столовой она появилась не сразу. Сначала  перед  зеркалом  бритвойподчистила брови - они у нее всегда норовили срастись, -  потом  прошла  вванную и пробыла там нарочно долго. Вышла с еще влажными волосами,  свежаяи сверкающая.   Роман Львович, Толстенький, добродушненький, в полной  форме,  в  яркомкостюме приветствовал ее, стоя над кофейником. Она протянула ему руку,  онпочтительно приложился к ней.   - Вам крепкого? - спросил он.   Она кофе не пила, пила чай, но ответила, что да, самого  крепкого,  безмолока.   - О, это по-нашему, - похвалил  он.  -  Знаете,  Екатерина  Вторая  разугостила чашкой кофе фельдъегеря. Он только что прискакал к ней с пакетом,а она любила красивых молодых людей, так вот, когда он выпил  ее  кофе,  унего закружилась голова. Вот какой кофе делали в старину!   Был Роман Львович роста невысокого, но сложения широкого и крепкого,  итак же, как и Яков Абрамович, лицом походил  он  на  толстого  полнощекогомладенца, радость мамы, - так в  старину  рисовали  амуров,  а  на  старыхкартах так, с раздутыми щеками, изображались четыре ветра. "А  человек  онхоть и умнейший, но подлейший", - вспомнила она чью-то сказанную про  негов их доме фразу.   - Ну, дорогая, дайте хоть посмотреть на вас при солнце, - сказал Штерн,- а то вчера я вас даже и увидеть не сумел. Что вы так сразу скрылись?   - Ну, у вас были свои разговоры, - сказала она с легким уколом.   - У меня разговоры? С прокурором? - как будто удивился он.  -  Да  нет,какие? О чем? Да, а брови и глаза-то у вас батюшкины. Давно,  давно  я  невидел Георгия, как он?   Она слегка пожала плечами.   - Хорошо.   - А более конкретно?   - Жив, здоров, работает.   - И по-прежнему на пятый этаж бегом? - Он вздохнул. -  Вот  что  значитродиться на Кавказе, а не в Смоленске или на Арбате. Скажите ему  -  когдамне будет совсем плохо, приползу и рухну у него  в  кабинете,  потому  чтобольше никому не верю. И я знаю, он все для меня сделает.   Она слегка улыбнулась. Да в том-то  и  дело,  что  для  него,  человекапостороннего и ему неприятного, отец действительно  сделает  все.  ГеоргийДолидзе был знаменитый сердечник - человек пылкий, страстный,  взрывчатый;спортсмен, альпинист, охотник, прекрасный  товарищ,  заботливый,  как  всесчитали, семьянин, из таких, которые не потерпят, чтоб их семья  нуждаласьв чем-то, но в то же время - и этого почти никто не знал  -  совершенно  кэтой семье равнодушный. Равнодушен он был и к дочери. И  из  этого  самогоравнодушия, вернее, ласкового безразличья, так  и  не  поинтересовался,  вкакой именно юридический институт она поступила, бросив ГИТИС,  и  что  еекольнуло бросить его на  четвертом  курсе.  Родственников  же  со  стороныматери Георгий Долидзе совершенно не терпел, хотя говорил об этом  мало  ислова об "умнейшем и подлейшем" принадлежали не ему  -  Штерна  он  вообщедаже и очень умным не считал.   - Да, давненько, давненько мы  с  вами  не  виделись,  -  сказал  РоманЛьвович. - Последний раз я был у вас когда? - Он задумался.  -  Да,  летом1928 года. Тогда привез я вам из Тбилиси от  родственников  ящик  "дамскихпальчиков". Вот ведь когда я вас увидел в первый  раз.  Вы  тогда  в  садуиграли в индейцев. Так с луком я вас и помню. Лихой индеец вы были! Волосына лицо, а в них белые перья какие-то! Помните, а? - Он засмеялся.   Она не помнила, конечно, но воскликнула: "Конечно!" И так искренне, чтосама себе удивилась. (Опять эти обрыдшие ей индейцы! Этот проклятый лук  истрелы. Взрослые решили за нее, что она обязательно должна  запоем  читатьМайн Рида, бредить индейцами, скальпами,  бизонами,  томагавками,  и  она,чтоб не подвести их, с воинственными криками носилась  по  саду,  собиралагусиные перья и пачкала лицо дикими разводами под глазами - марать  одеждуей запрещали.)   - Да! А вот теперь застаю  такую  очаровательную  взрослую  племянницу.Это, конечно, все приятнее. Я слышал, вы тут будете стажироваться?   - Работать я тут буду, Роман Львович, - сказала она,  -  служить.  Меняберут по разверстке. Я еще думаю тут собрать материал для диссертации.   - Это на какую же тему? - спросил он.   - "Основы тактики предварительного следствия по делам об  КР-агитации",- она отбарабанила это быстро, не задумываясь,  потому  что  эту  тему  ейподсказал и сформулировал руководитель кафедры, в которого она была  давнои, видимо, безнадежно влюблена. Тот самый  молодой  специалист  по  праву,которого однажды пригласили в ГИТИС консультантом на учебную постановку ихкурса. Тогда они и стали встречаться.   - О-о, - сказал Штерн  уважительно  и  стал  вдруг  очень  серьезен.  -Прекрасная тема. Но и труднейшая. Всецело связанная,  во-первых,  с  новымучением товарища Вышинского о преступном соучастии и  сообществе,  знаете?слышали? Это не гроздь, а цепочка, а во-вторых, с новой советской  теориейкосвенных улик. Мы, советские правоведы, впервые... С сахаром, с  сахаром!- закричал он и сунул ей сахарницу. - Два куска на чашку! И пейте  мелкимиглотками. А ГИТИС что же? - Она слегка повела плечами. (Так ли, не так ли,а уже не переиграешь, и потом, это куда более теплое и  верное  место  подсолнцем.) Он отечески положил ей руку на плечо. - Ничего, - сказал  он,  -жалеть не будете. Я вот тоже готовился стать писателем!   - Но вы же и есть крупный писатель! - сказала она.   Он махнул рукой, и на его лице промелькнуло и исчезло быстрое выраженьеболи, наверно, впрочем, наигранное.   - А-а,  что  там  говорить!  Прокурор  я!  Прокурор  прокурорыч,  самыйдоподлинный работник надзора! И все!   - Ну вот видите, а сначала учились в Брюсовском институте.  Это  я  вамотвечаю на ваш вопрос.   - Понимаю. Простите. Ну, со мной все было проще простого. Просто сунулимне в комитете комсомольскую путевку и сказали: "С завтрашнего дня  будешьходить не сюда, а туда". Вот и все. Я и пошел не сюда, а туда. С тех пор ихожу.   - И не жалели?   - Ну как, то есть, не жалел?  Очень  даже  жалел.  Спал  плохо.  Бежатьхотел, комсомольский билет забросить. Ну еще  бы!  Мечтал  о  доблести,  оподвиге, о славе, а тут зубри судебную  статистику,  дежурь  в  отделении,составляй протокол осмотра места  дорожно-транспортного  происшествия.  Даеще и на вскрытие потащат. А люди-то какие? Товарищи  -  это  милиционеры,агенты, сексоты, патологоанатомы, а противники -  абортмахерши,  бандерши,карманники, убийцы - тьфу! И всю, значит, жизнь с ними?!  А  в  той  жизниостались и литература, и Художественный театр, и Блок, и Чехов, и  Пушкин,и Шекспир - вот как я думал тогда.   - А в результате через несколько лет стали  известнейшим  писателем,  -польстила она. - Ваш "Поединок" в "Известиях" у  нас  ходил  с  лекции  налекцию целую неделю.   Он слегка поморщился.   - Да ведь это однодневка, очаровательница (подбирал  же  он  подходящиесловечки). Прочел - и в урну его! На полках такие вещи не стоят.  Не,  моялюба, настоящую вещь я напишу, если хватит силенок, лет так  через  10-15,когда выйду на пенсион, а это все так - вехи, вехи! Этапы  большого  пути!Да, писателем я не стал. Но, - он строго нахмурился, - то,  что  я  выбралименно эту дорогу, я теперь не раскаиваюсь! Нет! Тысячу раз нет! И  знаетепочему? Потому что скоро понял, что никуда я от того же Чехова и  Шекспиране ушел. Все они оказались со мной, в моем кабинете. - Она  хотела  что-тосказать, но он перебил  ее.  -  Стойте!  Слушайте!  Вот  приходит  ко  мнечеловек. Ну, скажем, раз уж мы об этом заговорили,  герой  "Поединка",  тоесть тот врач, судебный эксперт,  который  убил  на  квартире  свою  жену,разрубил ее на куски, а потом пришел ко мне в прокуратуру  ее  искать.  Мыздороваемся,  я  усаживаю  его,  любезно  осведомляюсь   о   здоровье,   онастроении. Он скорбно улыбается: "Ну какое там настроение, когда  у  менятакое горе!" - "Понимаю, понимаю! Ищем, принимаем меры! Авось найдем!" Воттак сидим, курим, потом  переходим  к  самой  сути.  Тоже  полегонечку.  Яподвигаю к себе бланк  протокола  допроса  свидетеля.  Ничего  особенного.Вопрос - ответ, вопрос  -  ответ.  Записываю  все  беспрекословно.  Он  ужуспокоился. И тут вдруг я высовываю уголочек своего джокера:  "А  скажите,уважаемый коллега, почему, если, как вы предполагаете, ваша жена  ушла  отвас с кем-то, осталась ее любимая серебряная  пудреница?  Ведь  женщины  стакими вещами не любят расставаться". Он смотрит на меня. Я на него. И  онсразу все понял, молодец, быстро парирует: "Это был мой подарок ей в  деньсвадьбы, она, наверно, не хотела его брать". Ну что ж? Деловой  ответ,  ноуже все, все! Что-то щелкнуло во мне, и вот человек, сидящий передо  мной,редеет, редеет, и выступает совсем иное лицо  -  преступника,  убийцы,  нетеперешнего, а того, прошлого, который убил жену и расчленил  ее  труп  начасти; и я уж ясно представляю, как это он сделал, что при  этом  думал  икак заметал следы. И он понимает тоже, что  я  расколол  его,  и  начинаетвдруг  метаться,  путаться,   проговариваться,   завираться.   Страх   всеперепутал, все сместил. Ведь до сих пор он жил в одиночке, огородившись отвсех, и думал, что нет к нему входа никому, и вот вдруг дверь распахнулась- и на пороге стою я. Все! Сопротивление кончено, и он сдается.   - Как тот врач? - спросила она.   Роман Львович бросил на нее быстрый острый взгляд, встал  и  подошел  кокну. За окном был мирный, обычный двор,  акации,  зной,  пыльные  мальвы,обессилевшие куры в пыльных ямках, солнцепек и  розовые,  синие  майки  напроволоке. Он постоял, посмотрел, вернулся к столу, сел и спросил:   - Ну, еще кофию?   Это дело с врачом кончилось  тайным,  но  грандиозным  провалом.  Послевынесения смертного приговора убийце (а он был осужден как  террорист.  Нукак  же?  Разве  советские  люди  убивают?  Значит,  убийца   -   личностьантисоветская. Так по какой причине антисоветчик  может  убить  советскогочеловека - свою жену? Только потому, что его жена, как человек  советский,хотела разоблачить антисоветчика.  Значит,  это  не  простое  убийство,  аубийство на политической почве, то есть террор), так вот после  объявленияприговора в зале появилась вдруг убитая. Дело в  том,  что  Роман  Львовичперемудрил. Слишком уж широко он пустил по свету историю  врача-убийцы.  Ипопался номер "Известий" с его "Поединком" и к соседям убитой. А она в  товремя уже третий год преотлично жила на Дальнем Востоке с новым мужем.  Новедь есть люди, которым  всегда  нужно  больше  всех.  Начались  скандалы.Пришел участковый. Составил протокол. Пришлось срочно  ехать  в  Москву  иявляться. Никому другому, кроме Романа Львовича,  эта  дурацкая  хохма  несошла бы с рук  -  но  как  можно  обидеть  такого  чистого,  прекрасного,наивного, честнейшего человека? Ни у  кого  из  властей  на  это  рука  неподнялась бы! Только посмеялись и ткнули: "Вот!  И  не  считай  себя  тожеБогом!" - и поместили в каких-то закрытых бюллетенях статью в рубрике  "Изсудебной практики".   - Да, - продолжал Роман Львович, отодвигая чашку,  -  преступника  надоотпереть, как запертый сейф, и вот вы равномерно перебираете ключи - один,другой, третий. Не дай  Бог,  вам  нервничать!  Это  только  покажет  вашебессилие. Нет,  будьте  спокойны,  улыбайтесь  и  пускайте  в  ход  ключи:психологический, логический, эмоциональный и, наконец, - увы! - когда  этонеобходимо, большой грубый ключ физического принужденья. Пусть он будет  увас последний, но и самый надежный. Понятно? Самый надежный!   - Не совсем, - сказала она. - Что это такое... Бить? Ругаться?   Он поморщился.   - Ну, товарищ следователь, от вас я таких вопросов мог бы меньше  всегоожидать! Люба моя! - закричал он. - А вы умеете, умеете вы бить, ругаться?Так что же вы спрашиваете? Не бить и не ругаться, а просто подать рапорт -вам  в  институте  объяснили,  что  это  такое?  Так  вот,  подать  рапортначальнику, а у него уж там есть-карцеры на  любой  вкус:  и  холодные,  игорячие, и стоячие, и темные, и с прожекторами,  и  просто  боксы,  а  длясамых буйных мокрая смирительная рубаха  из  хо-орошего  сурового  холста.Люди после нее становятся  добрыми  и  послушными!  Но  это  надо  сделатьвовремя, вовремя - не раньше и не позже, а в некий совершенно определенныймомент. И тут я вам скажу: вы не зря были в ГИТИСе. Это великая школа  дляследователя. Все всецело зависит от вашей  способности  входить  в  образ,перевоплощаться. В этом и писатель,  и  следователь,  и  артист  -  едины.Потому что если такая способность у следователя отсутствует, то  грош  емуцена. Ломаный! Если он не чувствует, что такое  трагизм  мысли...  а  ведьдаже из наших великих мало-мало кто  понимал,  с  чем  эту  штуку  кушают!Достоевский - вот это да! Этот понимал! Я часто думаю: какой  бы  из  негоследователь вышел! Вот с кем  бы  мне  поработать!  Он  знал,  где  таитсяпреступление! В мозгу! Мысль - преступна. Вот что он знал! Сама мысль! Этопосле него уже забыли накрепко! Все начинается  с  нее  -  задушите  ее  взародыше, и не будет  преступленья.  Да,  так  вот,  если  следователь  неспособен понять всего этого,  ему  у  нас  делать  нечего,  пусть  идет  вмилицию. Там всегда нужда в честных и исполнительных. А нам нужны творцы.   - Так значит, следователь - творец? - спросила она.

   На следующий день был выходной. К четырем  она  уже  кончила  докладнуюзаписку и отпечатала ее на дядюшкином "Ундервуде". Тут к ней и  постучалсяРоман Львович.   Он только что вернулся из наркомата и весь сиял и лучился.   - Ну племянница! - сказал он входя. - Ну умница!  Очаровали  вы  нашегопочтеннейшего гомункула. После делового разговора - я  тут  выполняю  однопрепотешное поручение, после расскажу - он меня вдруг  спрашивает:  "Ну  акак вы отнеслись к тому, что ваша племянница стала нашей  сотрудницей?"  Итак лукаво-лукаво на  меня  смотрит.  "Ну  как,  -  говорю,  -  радуюсь  игоржусь". "Да, - говорит, - она у вас, видать, умница". "А в  нашем  роду,уважаемый Петр Ильич, - отвечаю ему,  -  дураков  не  бывало,  я  -  самыйглупый!" - Он довольно засмеялся. - Вы его слушайте. Он с башкой и, как нистранно, человек не особенно плохой.  И  всегда  может  подсказать  что-тодельное. Ну, пошли пить кофе.   В столовой он сказал еще:   - И узнал я от него, что он отобрал от Хрипушина  и  передал  вам  делоЗыбина. Знал я этого Георгия Николаевича когда-то.   - Вот как! - негромко воскликнула она.   - Да, было такое! Встретились в Анапе. - Он разлил кофе по чашечкам.  УЯкова Абрамовича были специальные, крошечные,  розовые,  тончайшие,  почтипрозрачные. - Даже раз выпили с ним. Было, было дело. Впрочем, с  тех  портри года прошло. Теперь он, наверно, переменился.   - А каким он был тогда? - спросила она.   Он засмеялся.   - Тот типус! Очень себе на уме. Скользкий, увертливый. Хотел быть душоюобщества. Таскался там с одной дамочкой и всех зазывал в свою компанию. Нуи меня подхватил. Прямо с пляжа. Скука была страшенная, и я пошел.  Ездилимы на какую-то экскурсию, пили, пели, она что-то там читала. Кстати, и онатоже сюда прилетела! Вам, наверно, придется ее вызывать,  хотя  я  глубокоуверен, что это бесполезно: хитрейшая баба! Да, а почему я не нашел в делевашего протокола? Ведь вы уже встречались.   - Именно, мы только встречались, - улыбнулась она.   - Ну и ваше впечатление?   - Да, пожалуй, похоже на ваше. Хитрый и скрытный. Все  время  стремитсяпрощупать. Не прочь, пожалуй, спровоцировать на крик и ругань.  Но  я  егопредупредила, что ругаться с ним не буду.   - Правильно! - воскликнул он. - Умница!   - Да и уговаривать тоже.   - Правильно.   - Но если он будет саботировать следствие или затеет  со  мной  игру  вжмурки, я его просто отправлю в карцер.   - Вот это  уж,  пожалуй,  неправильно.  То  есть  правильно,  но  рано.Подследственный ничего не  должен  знать  о  ваших  планах.  Это  одно  изнепременных условий. Ну, в данном-то случае это,  положим,  не  важно,  новообще-то  все  повороты  в  ходе  следствия  должны  следовать  абсолютнонеожиданно. В особенности с такими, как Зыбин, - это тип,  тип!  Я  видел,как он с этой дамочкой обрабатывал одного, - правда, тот оказался  хитрее,но тут им все было пущено в ход: лодка, водка, луна, гитара! Ну а  как  ондержится, скажите?   - Очень раскованно! Как  в  гостях!  Я  смотрела  протоколы  Хрипушина.Страшно много накладок.  Очевидно,  их  все  придется  уничтожить:  ничегосущественного там нет. А следователь, кажется, опытный, так что странно.   Штерн посмотрел на нее и усмехнулся.   - А Гуляев вам ничего не объяснял? - Она покачала  головой.  -  А  ЯковАбрамович?.. Ну ясно! Кому охота сознаваться в своих глупостях? А тут дажеи не глупость, а политическая незрелость. Они же, олухи царя небесного, дапростит мне Бог, что так про своего любимого  брата  говорю,  они,  олухи,хотели  тут,  в  Алма-Ате,   большой   групповой   процесс   организовать:вредительство в области литературы, науки и искусства в  Казахстане.  Этотнесчастный  Зыбин  -  авантюрист  и  пройда  -  должен  был  быть  главнымобвиняемым. С его бы показаний все бы и началось.  У  них  еще  с  десятокподсудимых намечалось. В общем, все как в Москве, - с полосами в  газетах,речью прокурора, кинохроникой и все такое. Тут на них из Москвы хорошенькои цыкнули. Это что вам за всесоюзный культурный центр -  Алма-Ата!  Почемувсе вредители туда переползли, а  Москва  чем  же  им  не  понравилась?  Аво-вторых, если уже хотите организовать процесс, то прежде всего начинайтетрясти алашординцев, националистов и прочую нечисть, их тут хватает, а причем тут русские? Это же политически неграмотно. Русские в России вредят, аказахи   в   Казахстане!   Зачем   же   все    путать    и    затушевыватьнационалистическую-то опасность? Для Зыбина же облсуда, в  крайнем  случаеОСО, хватит. Вам никто ничего не говорил об этом?   - Нет.   - Ну конечно! И хорошо, что арестованный сразу не  поддался,  очевидно,почувствовал что-то не то, а  то  стал  бы  валить  одного  за  другим,  иналомали бы они дров. Такие  дела  делаются  только  по  прямому  указаниюМосквы, а они, видишь, хотели сюрприз ей преподнести.  А  потом  и  совсемскандал разыгрался. Каким-то образом все это  дошло  до  директора  музея:вот, мол, что хотят устроить. В общем, кто-то  его  предупредил.  Тот,  небудь дурак, - в Москву. Добился приема  и  все  там  изложил.  Человек  онумный, грамотный, весь в орденах, все подал, как  нужно.  В  результате  инагоняй. А что теперь делать с Зыбиным? Вот следствие и забегало.  Пускатьпросто по десятому пункту обидно, пускать по измене Родине  -  невозможно.Вот придумали сейчас какое-то пропавшее золото двухтысячелетней  давности!Сказка! Опера! Что вы качаете головой?   - Золото не выдумано, - сказала она.  -  Оно  действительно  было.  Вотпослушайте...   И она стала ему рассказывать. Он выслушал до  конца,  не  перебивая,  исказал серьезно:   - Да, если все обстоит действительно так, как вы изложили, то да,  этимстоит заняться. Таинственная пропажа,  посещенье  ларечницы,  таинственныйотъезд, водка на четырех человек... и никто из них не известен. Ах, ну чтоже они, идиоты, не дали этому Зыбину доделать все до конца?  Ведь  все  бысейчас было в наших руках! Ну идиоты! У вас уже есть план допроса?  Ну-ка,покажите. Он прочел план до конца и потом сказал:   - Молодец! Умница! Действуйте. Я только чуть-чуть изменил  бы  редакциювопросов. Ну-ка пойдем к вам, посоветуемся.

   Она вызывала на допрос деда Середу - столяра центрального музея. Старикоказался широк в кости, высок и крепок. На нем был брезентовый дождевик  -такие несгибаемые и несгораемые носят возчики - и крепкие кирзовые  сапогив цементных брызгах. Снять дождевик он отказался, сказал,  что  только  изстолярки, а там краски, клей, опилки, стружка, как бы не запачкать дорогуюмебель.  Она  не  настаивала.  Так  он  и  сидел  перед  ней  -   большой,серо-желтый, каменный, расставив круглые колени, и вертел в руках огромныйбурый платок.   Лицом он был хотя и темен, но чист, брил щеки и носил усы.  А  нос  былкак у всех пьющих стариков - сизый и с прожилками.   Она поначалу  пыталась  его  разговорить,  но  отвечал  он  односложно,натужно, иногда угодливо смеялся,  и  она,  поняв,  что  толку  не  будет,перешла на анкету. Тут уж пошло  как  по  маслу.  Старик  на  все  вопросыотвечал точно и подробно.   Кончив писать, она  отложила  немецкую  самописку  с  золотым  пером  испросила Середу,  как  к  нему  обращался  Зыбин.  Старик  не  понял.  Онаобъяснила: ну по имени, по имени-отчеству, по фамилии - как?   - Дед! - твердо отрезал старик. - Он меня дедом звал.   Она покачала головой.   - Что же это он вас в старики-то сразу записал? Ведь вы же  еще  совсемне старый.   Он слегка развел большими пальцами рук.   - Звал.   - А вы его как?   Старик опять не понял. Она объяснила: ну как он к нему обращался  -  поимени, отчеству, фамилии, - как?   - А я его, конечно, больше по имени, ну иногда по отчеству, а если  причужих людях, то, конечно, только товарищ, товарищ Зыбин.   - Значит, вы были в довольно-таки близких отношениях, так? Ну  и  какоеон производил на вас впечатление? - Старик поднес платок  к  лицу  и  сталтереть подбородок. -  Ну,  резкий  он,  грубый  или,  наоборот,  вежливый,обходительный, как говорится, народный?   Старик отнял платок от лица.   - Я ничего от него плохого не видел.   - А другие?   - Про других не знаю.   - Ну как же так? Ведь вот он вас "дед", вы  его  по  отчеству,  значит,были в приятельских отношениях. Так как же не знали-то?   - Хм! - усмехнулся старик. - Какое же у нас может быть приятельство? Онсотрудник, ученый человек,  а  я  столяр,  мужик,  вот  фамилию  еле  могунакорябать - так какое же такое приятельство? Он мне во внуки годится.   - Ну и что из этого?   - Как что из этого? Очень даже многое из  этого.  У  него  и  мысли-то,когда он отдыхает, все не такие, как у меня.   - А какие же?   - Да такие! Пустячные! Познакомиться, встретиться там  с  какой-нибудь,конпанией куда-нибудь смотаться, патефон еще забрать, пластинки  добыть  -вот что у него на уме... Какое же тут приятельство? Удивляюсь!   - А вы, значит, во-всем этом не участвовали?   - Да в чем я мог участвовать? В чем? В каких его конпаниях? Вон где всямоя конпания - на кладбище!   - Ну какие же страсти вы говорите! - рассмеялась она. - Вы  совсем  ещемолодец! Мой дед в восемьдесят на двадцатилетней женился. - Старик  молчали рассматривал бурый ноготь на большом пальце. - Ну а выпить-то вы  с  нимвыпивали?   - Было, - ответил дед.   - Было! И часто?   - Счета я, конечно, не вел, но если подносил, как я мог отказаться?   - Ну да, да, конечно, не могли. Так вот, пили и говорили? Так?   Дед подумал и ответил:   - Ну не молчали.   - О чем же говорили-то?   - О разном.   - Ну а например?   - Ну вот, например: в этом году яблок  будет  много  -  они  через  годхорошо родятся. Надо посылку собрать. Ты мне, дед, ящики с  дырками  сбей,чтоб яблоки дышали. Или: что это у нас перед музеем роют -  неужели  опятьхотят фонтан строить? Или: я кумыс никак не уважаю, у меня от  него  животкрутит. Ну вот! - Дед улыбнулся.   - Ну а о себе он вам что-нибудь рассказывал? Как он раньше жил,  почемусюда приехал? Долго ли тут еще будет?   - Нет, этого он не любил. Он все больше шутейно говорил! Смеялся.   - Над чем же, дедушка?   Дед посидел, подумал, а потом мрачно отрезал:   - Над властью не надсмеивался.   - А над чем же?   - Над разным. Вот массовичку нашу не любил, над ней надсмеивался.   - А еще над кем?   - Ну над кем? Мне тогда  это  было  без  внимания.  Ну  вот  секретаршаглавная в научной библиотеке была. Что-то они там не поладили. На  нее  онздорово серчал.   - За то, что не поладили?   - Нет, за падчерицу.   Она подвинула к себе протокол.   - А что с ней? Он что-нибудь там...   - Нет, - дед резко крутанул головой.  -  Отца  ее,  врача,  забрали,  асекретарша все вещи его попрятала, а дочку перестала кормить: "Ты  мне  недочь и иди куда хочешь". Так она по людям ходила ночевать. Вот ее он оченьжалковал. Меня спрашивал, может, ее к нам в  сменные  билетерши  взять?  Яговорю: "Поговори с директором". - "Поговорю". Вот не успел.   Старик замолк и стал снова рассматривать большой палец.   - Что, болит? - спросила она участливо.   - Да вот молотком по нему траханул. Сойдет теперь ноготь.   Помолчали.   - Жалко вам его?   Он поднял голову и посмотрел на нее.   - Ничего мне не жалко!  Что  мне,  сват  он,  брат,  что  ли?  Всех  непережалеешь, - сказал он досадливо.   - Ну хорошо, - сказала она, - а вот золото  у  вас  пропало.  -  Старикмолчал. - Да ведь как пропало-то? Прямо из музея  утекло.  Что  ж  он  такнедоглядел? Это как, по-вашему? Его вина?   - Не было его вины. Он тогда  в  горах  сидел.  Мы  его  туда  извещатьездили. А был бы он - он бы этих артистов с первого взгляда понял.   - А что же ему понимать?  Он  же  их  хорошо  знал,  -  она  как  будтоудивленно посмотрела на старика. - Ну что ж вы, дедушка, говорите?  Он  жеотлично их знал! Отлично! Нет уж, тут не надо вам...   Старик молчал.   - И он же вам сам говорил, что их знает? - Старик молчал. - Ну, говорилже?   - Никак нет, - отвечал старик твердо. - Этого не говорил.   - Ну как же так? - она даже слегка  всплеснула  руками.  -  Как  же  неговорил, когда говорил. Он и сейчас этого не скрывает. - Старик молчал.  -И они вам тоже говорили, ну, когда вы сидели с ними в этой самой... Ну какее зовут, стекляшка, что ли?   - Так точно, стекляшка-с! - старик ответил строго, по-солдатски и  даже"ерс" прибавил для официальности.   Она поглядела на него, поняла, что больше ничего  уж  не  добьешься,  исказала:   - Ну хорошо, оставим пока это. А как вообще он жил? Ведь вы же  у  негобывали.   - Ну как жил, как вобче все люди живут. Бедно. Только в комнате ничего,кроме кровати да стульев. Ну книги еще. Посуда там какая-то. Ну вот и все.   - А как к нему люди относились?   - А какие как. Плохого от него  никто  не  видел.  Если  какой  рабочийпопросит на кружку - никогда не отказывал.  Ребят  леденцами  оделял.  Ониувидят его - бегут.   - А еще кто с ним жил?   - Кто? Кошка жила. Дикая. Кася! Он ее где-то в  горах  еще  котенком  вкамышах нашел. С пальца выкармливал. Зайдешь к нему рано -  они  постоянновместе спят. Он клубком, она вытянувшись.  Касей  ее  звал.  Высунется  изокна: "Кася, Кася,  где  ты?"  Она  к  нему!  Через  весь  двор!  Стрелой!Знаменитая кошка!   - А сейчас она где?   - Забрал кто-то. А все равно каждое утро  она  в  окно  к  нему  лезет.Дверь-то запечатана, так она  в  окно.  Мявчит,  мявчит,  тычется  мордой,стучит в стекло лапами. Ну потом кто-то выйдет, скажет ей:  "Ну  чего  ты,Кася? Нет его тут". Она сразу же как сквозь землю.   - А наутро опять?   - Обязательно. Опять! Я вот вчера шел по парку. Слышу: сзади ровно  онамявкает. Остановился. А она стоит и смотрит на меня во все глаза.  Забралиего, говорю, Кася, больше его уж тут не будет, и не жди. А она смотрит  наменя, как человек, и в глазах слезы. Мне даже страшно стало.  А  хотел  еепогладить - метнулась, и нет!   - Так что же? Она теперь бродячая?  (Ей  почему-то  стало  очень  жалкодикую кошку Касю, в их доме кошек любили.)   - Да нет, не похоже, гладкая! Нет! Забрал ее кто-то к себе.   - Что ж, он так кошек любит?   - Так он всякую живность любил. Соколенка ему раз ребята  принесли,  изгнезда выпал. Так тоже выкормил.  Все  руки  тот  ему  обклевал,  а  такойбольшой, красивый вырос. Яшей он его звал.  "Яша,  Яша",  -  Яша  прямо  скомеля ему на плечо. Сядет, голову наклонит и  засматривает  ему  прямо  вглаза. Так было хорошо на них смотреть.   - И уживался с кошкой?   - А что им не уживаться? Он вверху, на болдюре, она на кровати  или  наусадьбе мышкует. А вечером он придет с работы, принесет нарезанного мяса икормит их вместе. Очень утешно было на них смотреть. Ребята со всех дворовсбегались.   - Да вот, кстати, - напомнила она и открыла  дело,  -  вы  рассказывалиследователю одиннадцатого сентября, читаю показания. Слушайте внимательно.   "Вопрос: Как вы знали научного сотрудника центрального музея КазахстанаГеоргия Николаевича Зыбина? - Она взглянула  на  деда.  -  Ответ:  ГеоргияНиколаевича Зыбина  я  знаю  как  разложившегося  человека.  Он  постоянноустраивал у себя ночные пьянки со случайными женщинами  и  подозрительнымиженщинами. Даже дети были возмущены  его  оргиями",  -  вот  даже  как,  -усмехнулась она, - "оргиями"... Дедушка, а что такое "оргии"?   Дед усмехнулся:   - Ну, когда пьют, орут...   - Понятно! Раз орут - значит, оргии. Но откуда же ночью дети? Или он  иднем? И как же тогда  директор?..  "Когда  однажды  сын  нашей  сотрудницыпопросил его прекратить эти безобразия, он обругал его  нецензурно,  задевего мать. Она с возмущением рассказала мне про это". А почему фамилии нет?Кто это такая?   - Да Смирнова же! Зоя Николаевна же она! - болезненно сморщился дед.   - А-а. (Ей сразу стало все ясно: в протоколе о Смирновой было записано:"отношения неприязненные".) Так почему они все ссорились? Из-за  этих  вотпьянок?   - Да нет. Она и в этом доме не живет. Из-за портретов. Ну висели у  наспортреты тружеников полей. Зоя Николаевна и говорит: "Снять! Они год назадбыли труженики, а сейчас они, очень легко может  быть,  вредители.  Берителестницу и снимайте!" А он нет. "Вы что же, - говорит, - целому народу  недоверяете? Нельзя так". Вот и поругались. Я тогда же все это  рассказывал,только следователь записывать не стал.   - Ну а что же с мальчишкой было?   - А с мальчишкой этим при моих глазах было. Подбегает  ее  мальчишка  кЗыбину, скосил глаза и спрашивает, свиненок: "Дядя Жо-ора,  а  что  это  ква-ам всякие жен-щины хо-одят, а?" - Дед очень  натурально  и  голосом,  иглазами изобразил этого свиненка. - А Георгий-то Николаевич  усмехнулся  иговорит: "Скажи своей маме - женщины тоже люди, потому и ходят. Понял? Такточно и скажи".   - Понятно. "...Допускал в разговорах  резкие  выпады  против  Советскойвласти, рассказывал антисоветские анекдоты, клеветал на мероприятия партиии правительства". Было это?   Дед хмыкнул.   - Так было это, дедушка, или нет?   - Раз тут записано - значит, было.   Она строго поглядела на него.   - То есть как это "раз здесь написано"? Вы это бросьте. Здесь  записанотолько то, что вы говорили. Так что давайте уж не будем.   Дед молчал. Она поднесла ему протокол.   - Ваша это подпись? Экспертизы не надо? Не отрекаетесь?   - Так точно, не надо, - вытянулся дед.   - А от того, что записано, тоже нет? Так вот, мы вам дадим очную ставкус Зыбиным,  и  вы  это  все  ему  повторите.  -  Старик  пожал  плечами  иотвернулся. - Ну что вы опять? Не желаете очной ставки?   Старик усмехнулся.   - Ну ровно в гостях разговариваете. Ей-богу! "Желаете - не желаете". Дачто я тут могу желать или не желать? Тут ничего моего нет, тут  все  ваше.Надо - давайте!   - А вы сами не хотите его увидеть?   - А что мне хотеть? Какая мне радость видеть  арестанта?  Зачем  я  емунужен? Чтоб потопить его вернее? Так он и без меня не выплывет. Вон  какиестены! Капитальное строительство! Мы такие только в монастырях клали!   Тут она вдруг поняла, что, идя сюда, дед, наверно, пропустил малость  исейчас ему ударяет в  голову.  Она  быстро  подписала  пропуск  и  сказалаласково: "Идемте, я вас провожу".   Дед неуклюже поднялся  было  с  места,  но  что-то  замешкался,  что-тозавозился, и тут она увидела, что на стуле  стоит  туго  стянутый  узел  -красный платок в горошек.   - Что это? - спросила она.   Дед засопел и развел бурыми руками.   - Да вот, - сказал он неловко, - яблочки. Может, разрешается. Шел  сюда- ребята сунули. Это, мол, с тех мест, где он копал. Может, передадите, а?   Но как же он, старый черт, умудрился протащить этакий  узлище?  Хотя  вэтом дождевике... Так вот почему он не хотел его снимать! Вот Дед!   - Эх, дедушка Середа! - сказала она. - Ну к чему это?   Голос у нее звучал неуверенно. В ней что-то ровно повернулось не  в  тусторону. Она могла взять и передать  этот  узелок  Зыбину.  Вполне  могла!Подобную ситуацию даже, пожалуй, следовало  разработать  в  диссертации  оследственной практике: резкий эмоциональный поворот, положительная эмоция,исходящая от следователя  и  своей  неожиданностью  разбивающая  привычныйстереотип поведенья преступника. Это все так.  И  все-таки...  все-таки...Она словно чувствовала, что с этой передачей далеко не все ладно.  Есть  вней особый смысл, привкус каких-то особых отношений, и он-то - этот  смысл- собьет с толку не  только  арестанта,  но  и  следователя.  Она  еще  непонимала, как и чем опасен это узелок. - Старик  торопливо  отдернул  крайплатка,  и  тогда  сверкнули  крутобокие  огненные   яблоки,   расписанныебагровыми вихрями и зеленью, но она совершенно ясно чувствовала,  что  этияблоки и следствие -  вещи  несовместные.  И  тут  она,  кажется,  впервыеподумала о том, что же такое вот это следствие. В  духе  следствия  -  вотэтого следствия, по таким делам, в таком кабинете, с такими  следователями-  была   развеселая   хамская   беспардонность   и   непорядочность.   Нонепорядочность узаконенная, установленная практикой и теорией. Здесь можнобыло творить что угодно, прикарманивать при  обысках  деньги,  материться,драться, шантажировать, морить бессонницей, карцерами, голодом,  вымогать,клясться  честью  или   партбилетом,   подделывать   подписи,   документы,протоколы, ржать, когда упоминали о Конституции ("И ты еще, болван, веришьв нее!" Это действовало как удар в подбородок), - это все  было  вполне  вправилах этого дома; строжайше запрещалось только  одно  -  хоть  на  йотуподдаться правде; старика заставили лгать (впрочем,  зачем  лгать?  Простоему дали подписать раз навсегда выработанные формулы. Так милиция всегда впротоколах пишет - "нецензурно выражался") - и это было правильно; то, чтоона, приняв по эстафете  эту  ложь,  или,  вернее,  условную  правду  эту,собиралась укрепить и узаконить ее очной ставкой - это тоже было правильно(это же операция, а на операции дозволено все); то, что за эту узаконеннуюложь или условную правду Зыбин получил бы срок и, конечно, оставил бы  тамкости - это была сама социалистическая законность, - все так. Но  во  всейэтой стройной, строго выверенной системе не находилось места для узелка  сяблоками. Она это чувствовала, хотя и не понимала ясно, в чем тут дело.   И поэтому сказала первое, что ей пришло в голову:   - Эх, дедушка! - сказала она. - Ну к  чему  это?  Ведь  вы  не  знаете,может, он на вас такое наговорил...   - Да знаю, знаю, - поморщился  старик.  -  Все  знаю!  Зачитывали  мне.Лодырь, пьяница, раскулаченный! Никакой я не раскулаченный, я век в городежил ("Вот это здорово! Ай да Хрипушин! Ай да свинья! Нашел что придумать!"- подумала она с омерзением и уважением). Я вот что вам  скажу.  Я,  когдаотсюда домой шел, все думал. Вот вы видели,  как  гицеля  ловят  собак  погороду. Они их сачками по  всем  улицам  захватывают.  Набьют  ими  клеткудоверху и везут. Как, значит, телега где зацепится, качнется - так они вседруг на друга полетят, и все в  клубок!  Только  клочья  летят!  Даже  проклетку забыли. Гицеля: "Кыш вы, окаянные!" - да по клетке веревкой,  а  имхоть бы что! Грызутся! А телега-то все едет и едет, все везет и  везет  ихна живодерню! А там с них и шкуру долой железными щипцами. Вот так  и  мы.Так что ж нам гневлиться друг на друга? Он на меня, я на  него,  а  телегавсе идет своей путей. А там всем будет одна честь. Так что пустое все это.   - Но вы ведь правду показали? - спросила она. Спорить  с  пьяным  дедомбыло ни к чему.   - Что-с? Правду-с? - Дед  вздохнул  и  усмехнулся.  -  Ему  сейчас  чтоправда, что кривда - все едино! Раз взяли,  значит  -  все!  Покойников  складбища назад не таскают. Ни к чему! Они уже  завонялись.  А  яблочки  вывозьмите, передайте. В этом ничего такого нет. У нас их на пречистый  спасна могилку  кладут.  Около  крестов.  Чтоб  покойнички  тоже  разговелись.Возьмите, это его любимые! Он им радый будет. Пусть поест, пусть!   И она взяла.   И вторая встреча, отнюдь не менее примечательная в ее жизни,  случиласьв тот же день. Она уже собиралась уходить и, стоя в плаще, запирала столы,как вдруг постучали. Пожаловал Штерн. Он весь лучился.   - Знаю, -  сказал  он  еще  в  дверях.  -  Имею  полнейшую  развернутуюинформацию.  Сегодня  один  старый  алкоголик  принес  одному   гражданинуследователю под полой полный мешок  яблок  для  заключенных,  и  гражданинследователь, ничтоже сумняшеся, мешок этот принял. Было так или не было?   - Было, - ответила она, - но меня поражает ваше...   - Все-то ее поражает! Да я уж выговор за вас получил. Что же, как же вывоспитываете вашу дорогую родственницу... А что я? Я  говорю,  она  не  сомной, она все с дядей Яшей, с дядей Яшей... С  него  и  спрашивайте!  Нет,шучу, шучу, конечно. Только  посмеялись.  Они  к  вам  все  там  прекрасноотносятся. Но на будущее помните: начальство должно  знать  все.  Особенното, что вы от него скрываете. Вот телефон - звоните. А ну-ка покажите  мнеэтот сидор! Как? Не знаете, что такое сидор? Вот так  следователь.  Мешок!Сумка! Ой, какая красота! Да такими яблочками, пожалуй, любой  змей  любуюЕву  купит.  Специально   подбирали,   сволочи!   Передайте!   Обязательнопередайте! Потом рапорт подадите! Вот прямо в этом кабинете, как  будто  внарушение всех правил, и передайте. А когда он будет развязывать сидор, выбудто  омрачитесь   немного,   затуманьтесь,   вздохните:   "Эх,   ГеоргийНиколаевич, как же так, а?" Ну, вас этому не учить, конечно, ГИТИС!   - Конечно не учить, - подняла она перчатку и подумала:  "Ведь  вот  каквсе  просто,  а  я,  дуреха..."  -  При  хорошо  продуманных  следователемнеожиданных эмоциональных поворотах, -  строго  сказала  она,  -  ломаетсястереотип поведения преступника, и он не сразу в состоянии обрести прежнююлинию. Это из моей будущей диссертации, годится?   - Умница! - засмеялся Штерн. - "Стереотип поведения"! Умница! Прекрасносформулировано.   - И поэтому, - продолжала она, - беря этот узел, я решила: так, сначалая ему яблоки, а потом очную ставку с их автором.   - Еще раз умница. Правильно  решила.  Только  вот  еще  что:  когда  выначнете его спрашивать о золоте,  он  может,  особенно  после  этой  очнойставки, просто замолчать. Вот не давайте ему этого. Всячески вовлекайте  вразговор. В любой. Пусть в самый к делу не  относящийся  -  только  бы  немолчал. Кто  говорит,  тот  обязательно  проговорится.  Вот,  скажем,  этияблочки. Ах, какие прекрасные яблочки! Откуда они в Алма-Ате?  Ведь  такихнигде нет. А достать их легко? А где? В горах? Ах, это там, где вы копали?Ну и так далее. А что он еще любит?   Ей вдруг почему-то все это стало очень неприятно, и она отрезала:   - Кошек любит, зверье любит, чужих детей любит.   - Вот, вот, вот! Обязательно заинтересуйтесь зверями. Кстати, вспомнитеему  рассказ  О.Генри.  "Вы,  любящий  зверей  и  истязующий   женщин,   яарестовываю вас за убийство жены". У Якова есть О.Генри, прочтите.  И  этобудет переход к разговору о жалобах на него со стороны женщин. Кстати, тамвместе с украшениями они нашли женский череп. Вот второй переход к золоту.Продумайте и выработайте его. Ну? Рабочий  день  у  вас  кончился.  Насчетяблочек уж завтра позвоните. Значит, пошли со мной. Покажу  я  вам  одногозамечательного старикана. Настоящего экселенца - аристократа  духа.  Другамолодости товарища Сталина.   - А как он здесь очутился?   - А так же, как все! По тяжким грехам своим, конечно. Десять лет пробылза колючей проволокой и вот освобожден по личному приказу Вождя. А на менялично возложен приятный долг принять, освободить и доставить в  Москву,  атам уж его сын встретит. Вот ведь жизнь, час назад он сидел и думал, зачемвыдернули: убьют или помилуют. Здорово?   - Здорово, - вырвалось у нее. Несмотря на то, что она почти четыре годаприучала себя к мысли о работе в этом месте и о всем с ним связанном,  чтоона отбывала практику, присутствовала на допросах и  сама  вела  их,  дажесумасшедшую бабку сумела расколоть прямо с ходу, несмотря на это, то,  чтоона  увидела  за  эти  два  дня,  поразило   ее   своей   фантастичностью,неправдоподобностью, привкусом какого-то кошмара.   - Очень даже здорово! - подтвердил Штерн. - И знаете еще  почему?  Ведьстарик, по всему видать, далеко не мед.  Я  смотрел  его  дело.  Так  вот,следователь,  бедняга,  не  выдержал  и  влепил  ему  за  гнусный  нрав  иковарство, кроме ПШ  -  подозрение  в  шпионаже  -  литеры,  так  сказать,обыденной, еще и ТД  -  троцкистская  деятельность.  Чувствуете?  С  такойлитерой, чтоб уцелеть, надо под особой звездой родиться.  Но  вот  видите,родился, освобождают.   - Ну а я вам зачем нужна?   - А  вот  зачем,  моя  хорошая.  Сейчас  его  нам  приведут  побритого,помытого, постриженного, в новом костюме с галстуком, и повезем мы  его  вкрейковский ресторан. - Он засмеялся. - Действительно, черт знает где  этоеще может быть? Только у  нас!  Недаром  говорят  "страна  чудес".  Да,  асидел-то он с вашим возлюбленным Зыбиным. И, судя  по  рапортам  дежурных,говорили они там не  переставая  день  и  ночь,  целые  сутки.  Затронули,конечно, и золото.   - Ну и что? - спросила она.   Он пожал плечами.   - Да вот, к  сожалению,  ничего.  Оперативная-то  часть  не  сработала.Говорит, не имела инструкций. Я ведь тоже  ничего  не  знал.  А  тюрьма  ипонятия не имела, зачем его привезли. Вот и произошла,  как  вы  говорите,накладочка. Так вот теперь  вам  предоставляется  полная  возможность,  нанеофициальной почве, в личной беседе о том о сем,  после  бокала  хорошеговина, в креслах... Мы  не  будем  скрывать,  что  вы  следователь,  но  вытакой... Вы - хороший следователь. У них у всех  есть  легенда  о  хорошемследователе, волшебная сказка, что сидит где-то один честный,  порядочный,человечный следователь. А старик, видать, все эти годы не  видал  женскоголица, и ему будет приятно... Так вы не возражаете?   Она пожала плечами.   - Делайте, конечно, как считаете необходимым. Я такая же гостья, как  ион. Если это нужно...   - Это нужно, дорогая! Нужно! Так вставайте, пойдем, это этажом выше.  Вкабинете замнаркома. Кстати, он только что вернулся и вас не видел. Пошли.

   Вот что произошло за неделю до этого. В столице нашей Родины -  Москве,верстах где-то в 25 от нее, в тот вечер было еще  светло,  тепло  и  даже,пожалуй, солнечно, хотя небо с утра усеивали легкие белые тучки.   Товарищ Сталин работал в саду. Перед ним на столике  лежали  бумаги,  исколотые, и просто так - он уже успел пробежать их  все  и  сейчас  простосидел, откинувшись на спинку ивового кресла, смотрел на  тучки,  на  верхидеревьев и отдыхал. "Вот солнышко выглянуло, - думал  он,  -  хорошо!  Вответерок прошумел в березнячке, тоже очень хорошо! А ночью,  может,  еще  идождик пойдет, это хорошо для грибов, их в этом году что-то совсем нет,  акакое же лето без грибов?"   Он  уже  разговаривал  с  садовником  -  нельзя  ли  что-нибудь   такоепридумать, чтобы тут росли белые и подберезовики? "Нет, -  твердо  ответилсадовник, - ничего уж тут не придумаешь, вот шампиньоны, те пожалуйста, тевырастим, где прикажете, а боровики, подберезовики,  подосиновики  и  дажемаслята - это грибы вольные, чистые, лесные, они  где  вздумается,  там  ирастут".   - Да что ж они себе такие вольные? -  спросил  он,  развеселившись,  ужбольно уважительно говорил садовник о маслятах. - Где вздумают,  так  там,значит, и растут? Это же ведь непорядок, а? - И засмеялся. И садовник тожеслегка посмеялся, но так - очень-очень в  меру:  смеялся,  а  в  глаза  несмотрел, смотрел не выше подбородка. Хозяин  терпеть  не  мог,  когда  емуглядели прямо в глаза. Но и взгляд  мимо  тоже  подмечал  и  делал  вывод:"Нехороший человек, неискренний, говорит, а в глаза  не  смотрит.  Значит,совесть нечиста". А  сейчас  он  снова  вспомнил  этот  разговор  и  опятьзасмеялся. "Вольный гриб боровик! - сказал он с удовольствием. -  Где  емувздумается, там он и вырастет! Ах ты..."   И в это время солнышко - рассеянный и жаркий луч его - упало  прямо  набелое ивовое кресло,  залило,  ослепило,  затормошило,  и  товарищ  Сталинминуты три посидел так, закрыв глаза и ласково щурясь. Но потом на  солнценабежала тучка, все погасло, и он разом резко выпрямился и взял  со  столатонкую книгу большого формата и открыл ее на закладке. Это был типографскиотпечатанный  и  сброшюрованный  в  большой  лист  "Циркуляр  Министерствавнутренних дел департамента полиции по особому отделу от 1 мая  1904  годаза номером 5500".   Он усмехнулся. 1 мая 1904 года - этот день ему запомнился особо. Провелон его в Тифлисе, за городом, на маевке, среди  деревьев  и  камней.  Былотогда солнечно, весело, вольно.  Много  произносилось  речей,  поднималисьтосты, пили сперва за революцию, за рабочий класс, за  партию,  за  гибельврагов, потом за всех присутствующих, потом за всех  отсутствующих,  затемза всех, кто томится в ссылках и  тюрьмах  (в  каторге  из  членов  РСДРП,партии большинства, не было  никого  -  департамент  полиции  в  то  времябольшого значенья ей не придавал). За тех, кто из них вырвался и находитсясреди нас, за то, что если погибнуть придется...   В  общем,  было  очень  хорошо,  тепло  и  спокойно,  и  уж  совсем  невспоминались ни Сибирь, ни та  темная  и  холодная  половина  сырой  избы,которую он снимал у одинокой старообрядки, чернолицей старухи,  строгой  имолчаливой, ни побег, ни все с ним связанное. И  хотя  обо  всем  этом  намаевке и говорилось - но так, очень, очень общо, без всяких  подробностей.Просто: и среди нас есть такие мужественные и несгибаемые борцы за свободурабочего класса, которые... и т.д. до конца.   И далеко не все из присутствующих, а может, только два или три человеказнали, что это говорится о нем, и тосты  поднимаются  тоже  за  него.  Этобыли, пожалуй, первые тосты за него и первые речи  о  нем.  Поэтому  он  изапомнил их.   Да, да, думал он тогда, если придется погибнуть  в  ссылках  и  тюрьмахсырых, то дешево он свою жизнь не отдаст.  Он  был  весь  переполнен  этимвысоким чувством паренья и освобожденья от всего личного и мелкого.   Так рождаются герои, так  совершаются  подвиги.  Так  бросают  бомбы  вскачущие кареты и идут на смерть.   Но погибнуть  ему  не  пришлось.  Руки  у  департамента  полиции  тогдаоказались коротковатыми. А циркуляр этот расползался по стране,  переходилиз рук в руки, от  него  отпочковывались  новые  циркулярные  и  розыскныелисты, и может быть, что-то подобное находилось даже в кармане  у  кого-тоиз присутствующих. Но он не боялся. Он не  мог,  конечно,  знать  об  этомциркуляре, но что его разыскивают и, может, даже нащупали  место,  где  онсейчас находится, это он знал твердо. И был поэтому как взведенный курок -пил, но не пьянел, шутил, но не расслаблялся, был беззаботен, но  зорок  икаждую секунду был готов ко всему -  таким  он  остался  и  сейчас,  черезтридцать лет.   Это чувство постоянной настороженности дает ему полную свободу  выбора,право молниеносно и единолично принимать любые  решенья  и  видеть  враговвсюду, где бы они ни притаились и какие бы личины ни надевали. И  это  ужедаже не чувство, а что-то более глубокое и подсознательное и перешедшее  вкровь и кожу.   "Господам    губернаторам,    градоначальникам,    обер-полицмейстерам,начальникам  жандармских,   губернских   и   железнодорожных   полицейскихуправлений, начальникам охранных отделений и во все пограничные пункты..."   Да, солидно было поставлено-дело. Это  обложили  так  обложили,  нечегосказать, работали люди. Сколько же  они  разослали  таких  тетрадок?  Штуктысячу, не меньше. Во  все  пограничные  пункты!  Во  все  железнодорожныеуправления! Во все охранки! Нет, конечно, много больше тысячи!   "Департамент полиции имеет честь препроводить  при  сем  для  зависящихраспоряжений..."   Он  всегда  любил  этот  язык  -  точный,   безличный,   литургический,застегнутый на все  пуговицы.  Он  отлично  чувствовал  его  торжественнуюплавкую медь, державно плывущую над градами и весями, его  жесткий  абрис,сходный с выкройкой военного мундира. Одним словом, он любил  его  высокуюгосударственность...  На  таком  языке  не  разговаривали,  а  вступали  вотношения. И не люди, а мундиры и посты их. На таком языке невозможно быломельтешить, крутить, отвечать неясно и двусмысленно. Как жаль, что  сейчасв делопроизводство не введено  ничего  подобного.  А  надо  бы,  надо  бы!Подчиненный должен просто глохнуть, получив от начальства что-то подобное.   Нет, стиль - это великое дело. Раньше люди это отлично понимали. Вот онтоже старый человек и поэтому понимает.   Итак: "Список лиц, подлежащих к розыску по делам  политическим,  списоклиц, розыск которых  надлежит  прекратить,  и  список  лиц,  разыскиваемыхпредыдущими  циркулярами,   в   отношении   коих   по   обнаружению   оныхпредставляется нужным принять меры, указанные ниже".   Хорошо. Но вот под этой тетрадкой  лежит  другой  список:  "Посылаю  наутверждение четыре списка подлежащих суду военного трибунала. Список номеродин. Общий. Список номер два. (Бывшие военные  работники.)  Список  номертри. (Бывшие работники НКВД.) Список номер четыре. (Жены  врагов  народа.)Прошу санкции осудить всех по первой категории. Ежов".   Таких списков он получил уже несколько сотен. В каждом тысячи  человек.Первая категория - пуля в затылок. Мужчинам и женщинам, старым и  молодым,ужасное дело! А вот берешь в руки  -  и  не  страшно,  и  ни  капельки  нестрашно. И не потому, что привык, а потому, что "посылаю на  утверждение","прошу  санкции",  и  не  смерть,  а  "первая  категория".  Слова,  слова,канцелярщина!   Ну тут, положим, чем  меньше  слов,  тем  лучше.  Это  прочтут  два-тричеловека, остальные - машинистка, начальник тюрьмы,  исполнители  -  не  всчет. На них тоже, когда придет их время, будет особый список.   Но вот ведь и приговоры пишутся так же, а ведь это  документы,  которыепрочитают сотни миллионов,  агитаторы,  их  заучат  наизусть  и  будут  насобраниях читать как молитву.  "Являясь  непримиримыми  врагами  Советскойвласти, такие-то имярека по  заданию  разведок  враждебных  государств..."Ведь вот как сейчас пишется. "Являясь"! Передовица, фельетон  Заславского!Кольцов  уже  так  не  напишет!  Нет,  не  просто  "непримиримыми  врагамиСоветской  власти",  а  "ныне  разоблаченными  врагами  народа"  их   надоназывать. Злодеями-убийцами! Предателями Родины! Иудами! Чтобы  эти  словавбивались в голову гвоздями, чтобы невольно вылетало из глотки не  просто,скажем, Троцкий,  а  непременно  -  "враг  народа,  иудушка  Троцкий"!  Неоппозиция, а "банда политических убийц"! Эти слова понятны всем.   Итак:   "Список N_1 лиц, подлежащих розыску по делам политическим. Страница 20,N_52.  Джугашвили  Иосиф  Виссарионов.  (Вот  он,  казенный  язык,  -   неВиссарионович,  а  именно  Виссарионов,   значит,   по-старому,   согласнокрепостному праву), крестьянин  села  Диди-Лило,  родился  в  1881  году".Неточно, неточно, на два года раньше,  милейшие,  а  может,  и  больше.  Азаписывали так, чтобы позже забрали  в  солдаты.  Впрочем,  это  было  вамхорошо известно. Но форма есть форма.   "Обучался  в  Горийском  духовном  училище  и  в  Тифлисской   духовнойсеминарии". Точно. Забыли прибавить, что  исключен  в  мае  1899  года  зареволюционную деятельность. "Холост".  Точно.  Не  то  время  было,  чтобыженихаться!   "Отец   Виссарион   Иванович,   по    профессии    сапожник,местонахождение неизвестно". Точно. Неизвестно вам его местонахождение!  Имне до сих пор неизвестно тоже. Знает только мать, но попробуй-ка дознайсяу нее! Вот и она: "Мать Екатерина,  проживает  в  городе  Гори  Тифлисскойгубернии". Точно. Все точно.   Он встал и пошел по саду. Сильно пахло осенними  увядающими  травами  ипалой листвой. Запах был терпкий и какой-то постоянный. Он во все входил ибыл частью всего - и этим садом, и вечерним небом, и  травой,  и  даже  имсамим -  Иосифом  Виссарионовым  Джугашвили,  как  было  записано  в  этойрозыскной карте. Потому что на короткое время он действительно как бы сталтем Джугашвили, которого разыскивали по этому циркуляру  еще  1  мая  1904года...   Иосиф Джугашвили  поднял  с  земли  желтый  лист  и  растер  его  междупальцами. Вот когда это случилось с отцом, тоже была осень. Он уже засыпали очнулся от негромкого тревожного возгласа матери, и  сразу  же  там,  зазакрытой  дверью,  зашумели,  зашептало  много  людей,   сначала   громко,возбужденно, но все-таки приглушенно, а потом все тише и тише. Он поднялсяи хотел выйти, но тут быстро вошла мать  с  керосиновой  лампой  в  руках.Глаза у нее были красные и сухие. Она слегка уперлась ладонью в его лоб  иприказала: "Спи". Люди же за дверью говорили все  тише  и  тише,  и  вдругчто-то там случилось еще, кто-то вошел или вышел, и за ним  вышли  все,  имать вышла тоже. А утром, когда он проснулся, отца не оказалось.  Все  егонехитрое сапожническое хозяйство осталось на месте; табуретка, ящик вместостола, колодки, иглы, кусок вара, клубок дратвы - а его не было. И осеннееего пальто осталось, и хороший костюм, и почти  ненадеванные  сапоги,  всеосталось, а его не было. Наутро  мать  сказала:  "Нас  теперь  двое.  Отецуехал". "Куда?" - спросил он. "В Баку, - ответила она, - а потом, может, идальше". "А когда он вернется?" - спросил он. "Когда можно будет, тогда  ивернется, - отрезала мать. - А пока мы с тобой вдвоем... Только ты об этомникому не говори". "Почему?" - спросил он. Она хотела что-то ответить,  новдруг слегка ударила его по затылку. Даже не  ударила,  а  быстро  провеларукой сверху вниз по волосам. "Я же сказала, что  не  надо  об  этом".  Онмолчал" и смотрел на нее. "Ну, вчера была большая драка, -  объяснила  онанеохотно, - кто-то пырнул одного человека ножом. Кто - неизвестно. А  отецс убитым был в ссоре и грозился его зарезать. Ну вот, того и  зарезали,  аотцу приходится бежать. А  то  его  тоже  зарежут.  А  наш  дом  опечатаетполиция, и нас выбросят на улицу... Понял, да?" Он понял. Когда с ним  такговорили дома, он понимал. Понимал он последнее время и  другое:  с  отцомнепременно должно что-то случиться. Последнее время в их  доме  нависло  ивсе сгущалось что-то черное,  тяжелое,  недоговоренное,  а  при  нем  даженепроизносимое. До этого они жили как все люди, а  сейчас  в  их  доме  токричали, то говорили шепотом, то молчали. До  этого  отец  часто  приходилнавеселе, и мать тыкала ему в лицо  бутылкой:  "На,  съешь  ее!  Она  тебедороже всего!" А тут он однажды пришел совершенно трезвый,  и  как  толькомать отворила ему дверь, он ударил  ее  по  лицу.  Потом  выхватил  кривойсапожный нож и, замахнувшись, пошел на нее. "Вот, - сказал он, - помни,  унас в роду еще никогда..." Но мать закричала,  бросилась  в  дверь,  и  онушел. Пришел только под утро, пьяный, и мать его уже не  ругала.  За  этимнаступила пора молчания. Никто ни с кем не  говорил.  Мать  утром  кормилаотца,  отвечала  на  кое-какие  вопросы,  смотрела  на  него  спокойно   истрашновато. А затем все пошло  как  обычно.  Но  он  уже  знал:  с  отцомобязательно скоро что-то должно случиться. С этих пор на их дом опустиласьтайна, то есть тишина. Он чувствовал эту тайну почти физически. Она мешалаему вольно дышать, болтать, интересоваться посторонним,  сидеть  на  однойпарте с товарищами, бегать на переменах. Сначала все это страшно  тяготилоего: ничего о себе, ничего о родителях, никого к себе и никуда из дома. Даи  товарищи  поглядывали  на  него  странновато,  и  ему   казалось,   чтоперешептывались. Был один верзила, который усмехался, когда он проходил, иоднажды они с ним даже подрались,  но  тут  зашел  законоучитель,  молодойвысокий преподаватель гомилетики Давид Эгнатошвили и, хотя  ударил  первымон, ничего не спрашивая, подошел прямо  к  верзиле,  взял  его  за  плечо,сильно тряхнул туда и сюда и увел за собой. А  потом  возвратился  и  тихосказал: "Джугашвили". В комнате, куда он его привел, сидели двое учителей,и один из них, старший, ласково сказал ему: "Ну разве можно верить каждомудураку? Мало ли что он тебе ляпнет! Ты хороший  ученик,  иди  учись,  еслиснова к тебе полезут, только скажи мне. Понял?" "Не полезут", - ответил занего Давид и как-то очень значительно улыбнулся. И  действительно,  с  техпор к нему не лезли. А время шло, и тайна стала легкой и почти  невесомой.В семинарии он так сжился с ней, так сумел ее приручить, что вскоре создалсвой особый, принадлежащий только ему мир. Он был почти такой  же,  как  увсех, но только там, в его мире, все подчинялось только ему одному,  и  онбыл в нем самым  главным,  самым  удачливым,  красивым,  ловким  и  умным.Русское слово "мудрый" он уже знал,  но  оттенков  его  не  чувствовал,  имудрец для него всегда был стариком. А красивым он не был никогда. И когдаиз этого мира переходил в тот - к матери, к училищу, к товарищам, -  то  ипонимал это очень здраво и спокойно: нет, никак не красавчик,  не  джигит,но и незачем быть ему джигитом. Так тайна не только стала ограждать его отмира и неприятностей, но и поднимать  над  ними.  Он  был  единственным  ипонимал это. "Мать Екатерина проживает в городе Гори". Да, она и после  низа что не хотела переезжать. А тогда, 33 года назад, она была еще  молодойи красивой. В последний раз они виделись за месяц до  его  ареста.  Потом,после ограбления банка, к ней  приезжали,  допрашивали,  думали,  что  он,может быть, прячется у родственников, у соседей, спрашивали ее об этом,  иона отвечала как надо, то есть ничего. Так от нее и отстали ни с чем.  Этоон узнал от людей. Молодец мать! Кремень! Сталь!  И  как  хорошо,  что  онвыдался весь в нее, а не в отца. Погиб бы тогда, как отец, вот и все.   "На основании высочайшего повеления, последовавшего 9 мая 1903 года, загосударственное преступление выслан в Восточную Сибирь под гласный  надзорполиции и водворен в Балаганском уезде Иркутской области, откуда скрылся 5января 1904 года". Все верно, все точнее точного. Только бежал он в  самыйдень Нового года, когда все начальство лежало  в  лежку:  собрал  в  сумкукраюху хлеба, соль, нож, шматок сала в чистой тряпке, дошел до  последнегопогоста, а там его уже ждали сани. Вот и все.   "Приметы: роста  два  аршина  четыре  с  половиной  вершка,  производитвпечатление обыкновенного человека. (Здорово!  Вот  уже  когда  в  полициипоняли,  что  он  особый  человек   и   только   "производит   впечатлениеобыкновенного".) Волоса на  голове  темно-каштановые,  на  усах  и  бородекаштановые". Да, темнеет он с годами. Темнеет. Мать-то была совсем  рыжая."Вид  волос  прямой  (грамотеи  -  сразу  видно,  что  тут   уже   работалканцелярист), без пробора, глаза темно-карие, склад  головы  обыкновенный,лоб  прямой,  невысокий,  нос  прямой,  длинный,  лицо  длинное,  смуглое,покрытое рябинками от оспы" (тут он  улыбнулся,  вспомнил  -  на  квартиреГорького, когда была знаменитая встреча Вождя с литераторами, один  старыйдурак расчувствовался и начал ему жаловаться:  "Уж  больно  прижимают  насГлавлит и редактора, товарищ Сталин. Вот у вас,  Иосиф  Виссарионович,  налице рябинки, а не напишешь ведь об этом", - проблеял этот старый идиот).   "На  правой  стороне  нижней  челюсти  отсутствует  коренной  зуб.  Ротумеренный, подбородок острый, голос тихий, уши средней величины, на  левойноге второй и третий пальцы сросшиеся".   Так, все верно.  Действительно  сросшиеся.  "Примета  антихриста",  каксказал ему кто-то еще в семинарии. И тогда это ему понравилось. Но  сейчасоб этом нельзя говорить, сейчас это клевета, ложь, он во всем совершенен -и никаких там рябинок, выбитых зубов, сросшихся пальцев.   А вообще-то,  конечно,  приятный  документ.  Он  сегодня  принесет  егодочери. Пусть знает, что было время, когда отец ее был самым  обыкновеннымгрузином. С рябинками и без коренного зуба, и что он был каштановый, почтисветлый.   Тут он увидел, что к нему подходит референт  по  делам  государственнойбезопасности вместе с провожатым,  поднялся,  собрал  бумаги  и  пошел  имнавстречу.  И  референт  тоже  увидел  хозяина.  Веселого,   добродушного,улыбающегося. Он посмотрел на провожатого, и тот сразу растаял в воздухе.   Они прошли в дом, и тут хозяин быстро прошел вперед и  сел  за  стол  вмаленькой комнате, примыкающей к террасе.   В такие комнаты, уютные, небольшие,  с  выходом  на  улицу,  с  большиммягким диваном и  нешироким  столом  (широкий  стол  стоял  только  в  егонастоящем, законном кабинете), Вождь любил переселяться время от времени.   - Ну, что же он там натворил? - спросил он, усаживаясь. - Кстати, о томли самом мы говорим? Ведь это целая семья.   - Я захватил фото тех лет, - ответил референт и раскрыл папку.   - Сын дал? - спросил хозяин, беря и рассматривая снимок.   - Сын!   Фотографию,  конечно,  не  сын  дал,  ее  забрали  вместе   с   другимиматериалами и должны были сжечь за ненадобностью, но  каким-то  чудом  онасохранилась. Хозяин смотрел и улыбался. Он любил  держать  в  руках  такиеосколки мира, разбитого им вдребезги. А фото, конечно, было  именно  такимосколком. На  широком  паспарту  цвета  голубоватого  пепла  с  серебрянымобрезом стояли и смотрели в упор на Вождя народа двое -  красивый  молодойгрузин с острыми усами и белая ажурная сказочная красавица.  А  сзади  нихгромоздилась несложная вселенная поставщика его императорского величества,его фамилия и звание золотой загогулиной вились внизу  паспарту,  все  этизеркала, пальмы в кадочках, пни из папье-маше и, наконец, нарисованный  нахолсте  дремучий  лес  и  луна  среди  косматых  вершин.  Молодые   стоялисовершенно прямо. Рука невесты с букетом ландышей была опущена долу. Юношасмотрел  на  Вождя  с  выражением,  в  котором  перемешались   дикость   ибеспомощность. Жесткие полы его фрака резали глаза.  Все  это  производилонеясное, тревожащее и, во всяком случае, совсем не свадебное впечатление.   - Поставщик двора, а дурак, - сказал крепко  хозяин,  -  ну  зачем  этизеркала и пальмы? Это что тебе, ресторан? Караван-сарай? Бардак?  Народныйдом графини Паниной? - Он положил фотографию. - Русская?   - Княжна Голицына, - ответил референт.   - Ну вот и все! - качнул он  головой.  -  Вот  и  вся  наша  кавказскаядемократия! Недаром он вскоре и вышел из партии. Сын этот от  нее?  Да,  -повторил он, обдумывая, - да, да! Красивый был человек, красивый.   Он знал, что кроме этого полукабинетного портрета в папке  у  референтаобязательно должен лежать и другой снимок, наклеенный на тюремную  учетнуюкарточку, и на нем снят тот же самый человек, постаревший на тридцать лет,но эту фотографию лучше не смотреть.   Он отложил портрет в сторону.   - Докладывайте, - сказал он референту.   - Лагерных нарушений не  числится,  -  сказал  референт,  -  в  баракахусиленного режима не содержался, три года назад был сактирован  по  поводусердца. Последний раз лежал  в  больнице  три  месяца  назад,  работает  винвалидном бараке старшим дневальным.   - А выдержит? - осведомился хозяин.   - Да он не так чтобы уж очень стар, - ответил референт.   Хозяин посидел, выстукал трубку и сказал:   - Вот недавно мы тут обсуждали  лесную  и  угольную  промышленность.  Азатем я вызвал обоих наркомов и спросил: "Почему вы так  плохо  работаете,товарищи?" А они мне отвечают:  "Потому  что  нет  рабочих.  Навязали  намдоговор с ГУЛАГом, прислали заключенных, и  пошел  у  нас  полный  развал;приписки, подтасовки, прямое вредительство - и виновных не  найдешь".  Вототчего это так, почему  ГУЛАГ  поставляет  такой  негодный  материал?  Какдумаешь?   К этому разговору референт тоже уже был подготовлен.   - Ну, причин тут несколько, - ответил он солидно. - Во-первых...   - А-а, во-первых! - обрадовался хозяин. - Значит, сначала у тебя  будетво-первых, потом  у  тебя  будет  во-вторых,  потом  пойдет  в-третьих,  анапоследок еще, может быть, и в-четвертых. А я скажу просто -  заключенныеи работают как заключенные, так?   - Так, - ответил порученец (все шло пока как надо).   - Значит, это надо учитывать, - негромко прикрикнул Сталин  и  взмахнултрубкой. - Кормить! Кормить, одевать, обувать, лечить, поощрять. В  особыхслучаях даже освобождать, и так,  чтобы  все  знали  об  этом.  Объявлениявешать по лагерям, с фамилиями. Вот хорошо работал и освободился до срока.- Он подумал и посмотрел в упор на референта. - В царское  время  казеннаянорма хлеба была три фунта - сейчас сколько даете?   - Сейчас больше  даем,  -  сказал  референт,  -  на  подземных  работахвыписываем мясо, молоко и даже рис.   - Рис? - удивился хозяин. - Ну, ну! Нет, - сказал он  печально,  -  намрис не давали, тогда это был заграничный продукт, колониальный, как  тогдаговорили, но сыты мы были. Говорите, стар, болен? Значит, не доживет.   Референту объяснили, что хозяин, очевидно, пожелает освободить  старика- своего близкого знакомого, живого свидетеля его  боевой  славы,  но  привсем том нужно быть очень осторожным:  нельзя  проникать  в  мысли  Вождя.Нельзя подсказывать, забегать вперед,  великодушничать,  надо,  чтобы  всеполучалось само собой.   - Ну а что у него за дело? - спросил хозяин.   Референт достал из папки бумагу  и  протянул  хозяину,  но  тот  тольковзглянул и отдал обратно.   - Агитация! Так как же все-таки будем решать? - спросил он.   Теперь референт понял так: хозяин хочет освободить старика, но  решениеоб этом взваливает на него, то есть  на  советский  народ,  -  что  скажетнарод? Это была его постоянная позиция. Ведь Вождь никого не  карает,  егодело - борьба за счастье людей, на все остальное партией и  правительствомпоставлены другие люди: пусть они сами все и решают, с них за это и ответ."Партия, - говорил он работникам УГБ, -  поручила  вам  острейший  участокработы и сделала все, чтобы вы с ней справились. Если еще чего-то  вам  нехватает - просите - дадим. Но работайте! Не щадите ни мозгов, ни сил!" Всеэто повторялось сотни раз, и  только  очень-очень  немногие  из  ЦК  и  изсамых-самых  верхов  наркомата  знали  о  том,  как  конкретны,  четки   иопределенны всегда были указания  Вождя:  взять,  изолировать,  уничтожитьили, как он писал в резолюциях, "поступить по закону". Посылались и простосписки смертников за тремя  подписями  членов  Политбюро,  это  называлось"осудить по первой категории". И конечно же, ни один вопль, ни одно письмоиз внутренних тюрем или смертных камер не доходили до Вождя. То, что вчераБерия передал Вождю одно такое письмо, был случай совершенно  необычайный.Это референт понимал.   - Вину свою он признал полностью, - сказал референт.   - Да я не об этом, - поморщился хозяин, - вина, вина! Меньшевик он, воти вся его вина. Но как ГПУ (он так всегда называл органы)  считает,  можноего освободить или нет? Вот  можем  мы,  например,  возбудить  ходатайствоперед президиумом ВЦИКа о помиловании? Как вы считаете?   - Безусловно! - воскликнул референт.   Вождь, молчал.   - Прикажете подготовить такое ходатайство, товарищ Сталин?   Вождь молчал.   - Да, - произнес он наконец. - Вот - подготовить ходатайство. Но как жемы, вот, например, я, будем обращаться  во  ВЦИК?  На  каком  же  законномосновании? Я ведь не самодержец, не государь император всероссийский,  этотот мог казнить, миловать, мог все, что хотел, -  я  не  могу.  Надо  мнойзакон! Что из того, что этот Каландарашвили был хорош? Советской власти он- плох! Вот главное!   Референт молчал.  Он  понимал,  что  все  испортил,  и  даже  не  успелиспугаться, у него только защемило в носу.   - Наши товарищи, - продолжал Вождь методически и поучительно  глядя  нареферента, - признали его социально  опасным,  я  не  имею  причин  им  неверить. А решение о временной изоляции социально  опасных  элементов  былопринято Политбюро и утверждено ВЦИКом. Так на каком же основании мы  будемего отменять?   "Пропал старик, и я, дурак, пропал вместе с ним, - решил референт. -  Исын его пропал, и начальник лагеря пропал, и оперуполномоченный  пропал  -все-все пропали!"   Вождь встал, прошелся по комнате, подошел  к  стене  и  что-то  на  нейпоправил, потом вернулся к столу.   - На каком основании? - спросил он. -  Я  совершенно  не  вижу  никакихоснований! - И слегка развел ладонями.   Порученец молчал. Вождь хмыкнул и покачал головой.   - Но вот он болен, умрет он в тюрьме,  а  сыновья  будут  обижаться,  -сказал Вождь, словно продолжая ту  же  мысль.  -  Зачем,  скажут  сыновья,Советская власть держала в лагере больного человека, разве больной человеквраг? Он калека, и все. Так что же будем делать, а? - Он смотрел в упор нареферента. "Ну думай  же,  думай!  -  говорил  этот  взгляд.  -  Крути  жешариками, ну? Ну?"   Шарики в голове референта вращались с бешеной, сверхсветовой скоростью.Все вокруг него гудело и свистело. А Вождь смотрел и ждал,  но  ничего  неприходило в голову. И вдруг Вождь лукаво улыбнулся, чуть подмигнул, слегкапогладил себя по левой стороне френча.  И  тут  ослепительный  свет  сразувспыхнул перед референтом.   - Можно обойтись и без ВЦИКа, - сказал он.   - Это как же так? - поднял брови Вождь. - Просто отпустить, и все? Так?   Но референт уже крепко держал в руках за  хвост  свою  жар-птицу  и  несобирался ее упускать. Он провел языком по пересохшим губам.   - Очень просто, - сказал он методично, даже  не  торопясь.  -  СогласноУПК,  больного,  которого  невозможно  излечить  в  условиях   заключения,освобождают от отбывания наказания согласно 458-й статье. Вот! - Он  полезв папку.   - Не надо, - милостиво поднял руку хозяин. - Верю вам. Да, да, я теперьвспомнил, есть у нас такая статья. И очень хорошо, что она у нас  есть.  -Он поднялся, подошел к референту и как-то по-доброму коснулся его плеча. -Видите, как она может  пригодиться.  Так  вот,  надо  освободить  больногостарика  Георгия  Матвеевича  Каландарашвили,  как  того  требует  от  насгуманный  советский  закон.  Вот  это  так.  Пойдем,  побродим  по   саду.Солнышко-то, солнышко какое!

   Кабинет был  огромный,  светлый,  с  розовыми,  цвета  зари,  шелковымизанавесками, с пальмами в кадках и кожаной мебелью. Когда она  вошла,  ужесобралось несколько человек. За письменным столом  сидел  сам  замнаркома.Смуглолицый круглый человек неопределенных лет в  роговых  очках.  Чем-то,может быть, сверканьем крепких  зубов  и  улыбкой,  он  напоминал  японца.Поодаль, за  двумя  другими  боковыми  столиками,  находились:  женщина  ввоенной форме, рядом с ней лежала  красная  папка,  и  высокий  ясноглазыймолодой человек с красивым породистым удлиненным лицом и светлыми волосаминазад. Он походил на поэта  или  философа.  Его  портфель,  туго  набитый,оттопыривающийся, лежал на отдельном столике.   Замнаркома, улыбаясь, с кем-то разговаривал по телефону. Увидя  их,  онбыстро что-то сказал в трубку и бросил ее на рычаг.   - Почему же так долго? - спросил  Штерн  недовольно.  -  Уже  два  часапрошло, я звонить должен.   - Обработку-то кончили, да  вот  звонят,  что  костюм  не  подберут,  ясказал, чтоб Шнейдер занялся.   - Да, костюм обязательно  должен  сидеть  хорошо,  -  серьезно  заметилШтерн, - его могут захотеть увидеть лично.   - Имею это в виду, -  кивнул  замнаркома,  -  ну  ничего,  Шнейдер  всесделает. Он у нас волшебник. Так! А это, если не  ошибаюсь,  и  есть  нашановая сотрудница... племянница нашего уважаемого...   - И моя тоже, - без улыбки, так же серьезно заметил Штерн, - моя  точнотакая же, как и его.   - Ну, очень рад, - зам вышел из-за стола и почтительно отрекомендовалсяи пожал ей руку.   - Очень рад, - повторил он, - скажу по совести, у нас  работать  можно.Люди мы  простые,  коллектив  у  нас  крепкий,  дружный,  много  молодежи,спортсменов, альпинистов, есть школа западных танцев. А вы, кажется, -  онпоглядел на Штерна, - на артистку учились?   - Кончила, - ответил за нее Штерн.   - Слушайте, так вы для нас, так сказать,  клад!  Находка!  -  даже  какбудто слегка удивился замнаркома. - Моя жена третий год  в  драмколлективезанимается. Вы  знаете?  Мы  получили  вторую  премию  на  республиканскомсмотре.   - Только вторую! Значит, в Москву опять не поедете, - засмеялся Штерн.   В дверь робко постучали.   - Попробуйте, - сказал замнаркома.   Вошла с черным ящичком в  руках  молоденькая  красивая  женщина,  почтидевушка, в белом халате, похожая на левитановскую осеннюю березку. Молодойчеловек встал и быстро подошел к ней.   - Спасибо, - сказал он, беря-ящик, - я скоро приду, Шура.  Ты  кончила?Иди прямо домой.   Березка украдкой кивнула на его портфель. Он  кивнул  ей  ответно.  Онаулыбнулась и вышла.   - Так что это такое? - спросил Штерн, кивая на ящик.   - Прибор, купленный за валюту, - ответил молодой человек. -  Определяеткровяное давление.   - Зачем?   - Чтоб я заранее знал, будет у вас инфаркт или нет.   - Будет! У меня уж обязательно будет, - вздохнул серьезно Штерн. -  Ещегод-два такой работы...   - А у меня есть к вам один  разговор,  Роман  Львович,  -  сказал  тихомолодой человек. - Дело в том, что моя жена врач-гематолог... И вот у  нееесть предложение... - Он подошел к портфелю.   - Нет, брать я ничего не буду, - строго обрезал его Штерн, - мне сейчаспросто даже запрещено что-нибудь брать. Я завтра уезжаю в Москву.   Но молодой человек словно и не слышал. Он  подошел  к  столику,  открылпортфель, достал из него толстую переплетенную рукопись  и  вынул  из  неележащий  сверху  красиво  отпечатанный  отдельный  лист  с   десятью   илипятнадцатью строками.   - Вы только взгляните, - сказал он с мягкой настойчивостью.   Штерн недовольно взял лист в руки, прочел  что-то,  затем  поглядел  намолодого человека, усмехнулся и подал лист Тамаре.   - Откройте мой портфель, суньте туда, - сказал он и снова, но как-то ужпо-иному, поглядел на молодого человека.   - Хорошо. Я возьму. А вы, видать...   В дверь постучали снова.   Ввели старика.   Был он высок и очень худ, но наркоматовский портной Шнейдер и  в  самомделе оказался магом и волшебником: костюм сидел  отменно,  и  галстук  былподобран к нему тоже отменный - пестрый, цветастый, - такие тогда  любили.Да и воротничок, лиловатый от свежести, и манжеты с малахитовыми запонками- все было одно к одному. Замнаркома подошел и  протянул  старику  руку  -Штерн держался в стороне.   - Садитесь, пожалуйста, Георгий Матвеевич, - сказал замнаркома серьезнои радушно, - рад вас приветствовать. Мы всегда  радуемся,  когда  человекаосвобождают, а тут...   - Благодарю, - ответил старик, опускаясь в кресло,  и  слегка  наклонилголову.   Она    -    Тамара    Георгиевна    Долидзе,    следователь     первогосекретно-политического отдела  (идеологическая  диверсия)  -  смотрела  настарика во все глаза. Ведь это, наверно, были первые его шаги  без  конвояза много лет. И вот он вошел, сел и сидит, положив руки на поручни кресла.Он очень костляв. У него широкая кость. На висках темные впадины,  и  лицотоже темное. Через некоторое время она заметила, что к тому же он сутул, акогда он  снова  поднялся,  поняла,  что  он  походит  на  черного  худогоодногорбого верблюда - такого она раз видела из окна вагона,  проезжая  поГолодной степи.   - Вы как себя чувствуете? -  спросил  замнаркома.  -  Ну  и  прекрасно!Костюм на вас  сидит  как  влитой.  Тут,  Георгий  Матвеевич,  надо  будетпровести кое-какие формальности. Ну, паспорт вам, во-первых, выдать. Вы жев Москву едете.  Вот  сидят  хозяева  этого  дела  -  наш  доктор  и  нашазаведующая учетно-статистического  отдела,  товарищ  Якушева,  я  же  тут,откровенно говоря, лицо совершенно постороннее, даже случайное. Вот  РоманЛьвович...   Но Штерн уже подходил кошачьим шагом,  мягкий,  добродушный,  округлый,прозрачный весь до самого донышка.   - Вы проверьте все данные, Георгий Матвеевич, - сказал  он  серьезно  иблагожелательно. - Правда, все взято из вашего формуляра, так  что  ошибкикак будто не должно быть, но все-таки...   Но старик только листнул паспорт, сунул его в карман  и  расписался  накаком-то бланке.   - Благодарю, - сказал он. - Все правильно. Благодарю.   Штерн посмотрел на врача и как-то по-особому улыбнулся.   - Теперь, доктор, дело за вами, - сказал  он.  -  В  состоянии  ГеоргийМатвеевич следовать в Москву на самолете...   Молодой человек подошел к старику, установил около него на  столе  свойприбор, открыл его и сказал:   - Я попрошу вас расстегнуть манжеты.   Потом он щупал пульс, слушал сердце и легкие. Обследованье продолжалосьминут пять, затем молодой человек сказал "спасибо", отошел к другому столуи сел писать.   - Ну как? - спросил Штерн, подходя и пристально вглядываясь в его лицо.- Мы сможем завтра лететь?   - Да, конечно, - ответил молодой человек,  легко  встречаясь  лучистымиясными глазами с потяжелевшим внезапно взглядом Штерна. - Но сейчас  я  быпорекомендовал Георгию Матвеевичу покой. Просто пойти и лечь. И попытатьсязаснуть.   - А что? - спросил Штерн, не меняя ни взгляда, ни голоса. -  Что-нибудьтревожное?   - Да нет, ну, умеренные шумы в сердце и легких - это уж  возрастное,  азатем несколько пониженное давление кровяного русла - отсюда  слабость,  атак... - Он сделал какой-то неясный жест.   - А так? - спросил Штерн.   - Надо на месте, конечно, показаться врачу. Он, вероятно, порекомендуеткакой-нибудь санаторий.   - Переливания крови не потребуется? - спросил Штерн с нажимом.   - Нет, не потребуется, - улыбнулся врач.   - А если потребуется - у вас  соответствующая  группа  найдется?  Запасесть?   Штерн все не сводил с него глаз,  а  тот  невозмутимо  застегивал  свойпортфель.   - Конечно, - ответил он просто.   - Хорошо. Вы свободны, - кивнул Штерн.   Врач подхватил ящичек, портфель, поклонился и вышел.   - Что это вы его так? - спросил зам. Он  с  самого  начала  смотрел  наобоих.   - А эта Шура, которая приходила, его жена? - кивнул Штерн на дверь.   - Да. Приятная женщина, правда?   - А где она у вас работает?   - В больнице. В хирургическом отделении. Больные  ее  обожают.  Мягкая,заботливая, добрая.   - На переливании крови сидит? Диссертацию об этом готовит? - Он  что-топроглотил и повернулся к Каландарашвили. - Ну, дорогой Георгий  Матвеевич,теперь вы свободны как ветер. И разрешите вас...   Старик вдруг встал  с  кресла.  Он,  наверно,  очень  волновался,  еслиперебил гражданина начальника на полуфразе.   - Я хотел бы обратиться с одной просьбой,  -  сказал  он  тихо  и  дажекак-то руки прижал к груди.   - Хоть с десятком, - великодушно разрешил Штерн.   - Если она будет в нашей компетенции, с большим удовольствием, - слегкапожал плечами замнаркома.   - У меня здесь, в комендатуре, остался мешок  с  продуктами,  -  сказалстарик, - я привез их из лагеря. Я бы хотел попросить, нельзя ли  передатьмоему соседу по камере.   - Ну, об этом, - слегка  нахмурился  зам,  -  надо  будет  говорить  соследователем. Если он ничего не имеет...   - Узнаем, узнаем, поговорим, - засмеялся Штерн. - Я сам  поговорю.  Такразрешите вас познакомить. Моя племянница Тамара  Георгиевна.  Для  нас  свами, стариков, просто Тамара.  Наш  молодой  сотрудник.  Недавно  кончилаинститут по кафедре  права.  Да,  и  такие  у  нас  теперь  есть,  ГеоргийМатвеевич! И такие!   Старик поклонился. Тамара протянула ему  руку.  Он  дотронулся  до  неехолодными мягкими губами.   - Ну вот! - весело провозгласил Штерн.  -  Будьте  здоровы,  полковник.Пошли.   Старик вдруг взглянул на нее. И тут произошло что-то такое, что  у  неебыло только однажды, когда она заболела малярией. Все словно вздрогнуло  ирасплылось. Словно кто-то играл ею - играл и смотрел  с  высоты,  как  этополучается. Она чувствовала неправдоподобие  всего,  что  происходит,  какбудто она участвовала в каком-то большом розыгрыше. Все  казалось  тонким,неверным, все  дрожало  и  пульсировало,  как  какая-то  радужная  пленка,тюлевая занавеска  или  последний  тревожный  сон  перед  пробуждением.  Иказалось еще: стоит еще напрячься - эта тонюсенькая пленочка  прорвется  ипроступит настоящее. Потом она только поняла, что это шалило сердце.   - Я буду вам по гроб жизни благодарен,  -  сказал  почтительно  старик,обращаясь к ней  тоже,  -  если  вы  исполните  мою  нижайшую  покорнейшуюпросьбу.   - Поможем, - сказала она, - мы поможем, конечно.

   - Ну, как ваше самочувствие? -  следовательница  мельком  взглянула  назека и снова наклонилась над бланком допроса.   Зыбин сидел на своем обычном стульчике у стены и смотрел на нее.  Такиестульчики - плоские, низкие, узкие, все из одной дощечки - изготовлялись вкаком-то лагере специально для нужд тюрьмы  и  следствия.  Сидеть  на  нихможно было только подобравшись или вытянувшись. Так  он  сидел,  прямой  исухой, с обрезанными пуговицами, но все равно вид у него  был  молодецкий.Он даже ногу закинул за ногу и слегка покачивал ботинком без шнурков.  "Нуподожди, подожди, герой", - подумала она и спросила:   - Так вы хорошо продумали все, о чем мы с вами говорили в прошлый раз?   - Ну конечно! - воскликнул он.   - Отлично! Работаем. - Она быстро заполнила бланк и положила ручку. - Апод конец я вас порадую маленьким сюрпризом.   - Это от гражданина прокурора? - усмехнулся он. - Так зачем под конец -бейте уж сейчас. Наверно, довесок к старой статье - пил, гулял, нецензурновыражался, опошлял советскую действительность, что-нибудь из  этой  оперы,да?   - Ну, этого добра, по-моему, и без меня у вас хватает. Вот целый том. -Она погладила папку.  -  Нет,  просто  мне  пришлось  беседовать  с  вашимприятелем, дедом Середой. Очень он мне понравился.   - Дед - клад, - охотно согласился Зыбин. - Выделки, как он сам говорит,одна  тысяча  восемьсот  семидесятого  года.  Так  что  кое  с  кем   дажеровесничек! Так что он вам про меня показал?   - Ну, что показал, на это будет свое время. А передал  он  вам  узел  сапортом и лимонками. А с кем вы там пили, гуляли и нецензурно выражались -это меня, Георгий Николаевич, меньше всего интересует. Вот вы мне  другое,пожалуйста, объясните. В день вашего ареста вы в  семь  часов  утра  вдруготправляетесь на Или, там вас и забирают. В чем смысл вашей  поездки?  Чтовам понадобилось на Или?   Он слегка пожал плечами.   - Да ничего особенного, - ответил он легким  тоном,  -  поехал  немногопроветриться, покупаться, на солнышке поваляться.   Она улыбнулась.   - Да уж верно, там песочек! Я была там, Георгий  Николаевич,  смотрела.Негде там купаться и валяться, одни кремни да колючки. А берег  словно  изкамня вырублен. Так что нет, не поваляешься.   - Это вы, Тамара Георгиевна, там не повалялись бы,  а  я...  -  ласковоответил он.   - И вы тоже. Хорошо. Записываю вопрос:  объясните  следствию,  с  какойцелью в день ареста вы отправились на Или?   - Ну а что это, криминал - поехать на Или в выходной? - поморщился  он.- Ну хорошо, если вы так хорошо обо всем осведомлены, то, значит,  знаете,и с кем я поехал. Пишите: хотел отдохнуть, поразвлечься. Мне наши музейныедела во как горло переели, ну вот и сговорился я с молоденькой сотрудницейи поехал с ней в выходной. Так вас устраивает?   - Записываю! - Она записала ответ и положила ручку. - Тут  все  бы  насустраивало, если бы не одно. Уж слишком вы не вовремя,  как  вы  говорите,решили поразвлечься. Извините, тут приходится касаться ваших интимных дел,но... Весь этот день вы метались, через десять минут звонили по  телефону,вас вызвали в угрозыск по поводу пропажи, так вы там устроили скандал, чтовас задерживают, вы пропускаете свиданье, вырвались наконец,  бросились  кпарку, звонили из будки - не дозвонились!!! Пришли  домой  и  тут  наконецнашли свою Лину вместе с этой вашей сотрудницей. Через час они ушли, вы ихпроводили, вернулись и легли спать. Все.  И  вдруг  утром  вы  срываетесь,сговариваетесь с этой девчонкой по телефону, что-то ей там такое заливаетеи мчитесь с ней на Или. Как все это объяснить? - Он молчал. - Ну,  я  жду.Говорите.   Он вдруг как-то очень озорно улыбнулся и даже как будто подмигнул ей.   - Так что ж тут еще говорить! Наверно, сами уже  обо  всем  догадались!Грешен, батюшка.   - А вы без шуточек, - сказала она строго, не  принимая  его  улыбки.  -Говорите - я буду писать. Так в чем вы себя признаете виноватым?   - В том, что хотел обойтись без шума. Ну как же? Приехала моя  любимая.А у девочки глаза красные, нос с грушу! Что  делать!  Скандал!  Подумал  ирешил: завтра же, до того, как снова увижу Лину, под любым предлогом увезудевчонку на Или и там с ней накрепко поговорю. Хоть узнаю, чем она дышит ичто от нее можно ожидать. В городе она и убежать может и сдуру  что-нибудьсотворить и раскричаться. А там что сделаешь, куда побежишь? Пустыня!  Вотсказал ей, что  есть  казенная  надобность,  назначил  время  выезда,  онасогласилась, мы и поехали.   "Резонно, - подумала она, - вот тебе и козырь! Главное, что с этого егоуж не собьешь. Эх, дура! Развела канитель, начала правильно, а свела  чертзнает к чему!" Но у нее оставалась еще одна выигрышная  карта,  и  она  еесразу швырнула на стол.   - Ну, положим, я вам поверила, - сказала она. - Оставим женщин в покое.Но вот опять странности. Вы прежде всего заявились  в  контору  колхоза  истали спрашивать каких-то людей. Каких? Зачем? Затем - вот протокол вашеголичного обыска: четыре бутылки  по  ноль  пять  русской  горькой,  бутылкарислинга, круг колбасы 850 граммов, кирпич хлеба 700 граммов,  пара  банокбычков в томате - солидно, а? Вот чем вы это объясните? Неужели  все  былонужно для объяснения с девушкой? Это  же  для  хо-орошенькой  компании  напять-шесть мужчин. Ну что вы на это скажете? - Он молчал. -  Видите:  кудани кинь - всюду клин.   Наступило молчание.  Он  сидел,  склонив  голову,  и  о  чем-то  думал.("Ничего не знают и не подозревают, и никого, конечно, не разыскивали. Этохорошо, держись. Мишка! Больше у них за пазухой, кажется, нет  ничего.  Носейчас узнаем".)   - Да, - сказал он тяжело, - надо, пожалуй, говорить. Надо!   Она встала и подошла к нему.   - Надо, надо,  -  сказала  она,  убеждая  просто  и  дружески,  и  дажекоснулась его плеча. - Вот увидите, будет лучше. Поверьте мне!   Он слегка развел ладонями.   - Что ж, приходится верить. Ничего не попишешь.  Да,  вы,  конечно,  неХрипушин! Так вот... ваша  правда.  Замышлял!  -  Он  остановился,  поднялголову   и   произнес:   -   Замышлял   серьезное   преступление    противсоцсобственности.  Указ  от  седьмого   восьмого   -   государственная   иобщественная  собственность  священна  и  неприкосновенна.  Хотел  подбитьколхозников на хищение государственной собственности.  Неучтенной  и  даженевыявленной, но все равно за это десять лет без применения амнистии -  ахты дьявол!   Он снова замолчал и опустил голову.   - Да говорите, говорите! - прикрикнула она. - Вы хотели забрать  золотои... ну говорите же!   Он поморщился.   - Да нет, какое, к бесу, золото! Откуда оно там? Маринку  хотел  купитьтайком у рыбаков - килограммов пять, вот и все!   - Какую еще маринку? - возмутилась она. - Что вы мне голову крутите?   - Да ничего я вам не кручу! Обыкновенную маринку. Там  же  ее  ловят  икоптят! Она ведь только на Или и водится! Вот и  я  хотел  ее  обменять  уколхозников на водку. Заходил в правление, узнавал где  что  -  ничего  неузнал.  Сидела  какая-то  чурка.  Так  как  это   будет?   Покушение   илиприготовление? Через 19 это пойдет или через 17? Это ведь в сроках большаяразница.   - Постойте, - сказала она. Происходило опять что-то несуразное, но  онаеще не могла ухватить что. Сознавался он или опять ускользал?  -  Маринка?Зачем вам маринка? В день приезда...   - Так именно в день приезда! Именно! - воскликнул он.  -  Так  сказать,великолепный трогательный дар не только сердца, но  и  памяти.  О,  памятьсердца! Мы же с Линой ходили, рыбу ловили.  Краба  необычайного  купили  урыбака.  Не  знаю,  может,   он   тоже   посчитался   бы   государственнойсобственностью, но тогда, кажется, не было  еще  такого  указа.  Так  вот,хотел споить рыбаков и забрать  рыбу.  А  она  государственная.  Обнаружилпреступный умысел. Пишите  -  сознаюсь.  Десять  лет  строгой  изоляции  сконфискацией имущества и без применения амнистий! Эх, поел я рыбку на  Илии других угостил! Пишите.

   Гуляев прочел протокол допроса, отодвинул его в сторону и сказал:   - Да! - И снова: - Да-а! - Потом улыбнулся и спросил: - А что, ж вы  некурите? Вы, пожалуйста, курите, курите. Вот пепельница, пожалуйста.   - Да нет, я... - слегка замешалась она, -  тут  только  один  вопрос  иответ. Он просил прервать допрос. Ему было трудно  говорить.  Он  чуть  нерасплакался.   - Даже так? Курите, курите, пожалуйста. - Она вынула  папиросы,  потомучто он уже держал зажигалку. - Ну что ж. Раз сознался, отошлем дело в суд.   - Вы считаете, что можно прямо в суд?   - Ну а как же? Раз есть сознание, то пошлем прямо по месту жительства врайонный нарсуд.   - В нарсуд? - Ей показалось, что Гуляев оговорился. В  этих  стенах,  вэтом кабинете, а особенно у этого человека слово "нарсуд" слышалось  почтихохмачески, как цитата из рассказов Михаила Зощенко,  где  оно  попадаетсянаряду с другими такими же смешными словами: "милиционер",  "самогонщица","отделение", "карманник", "карманные часы срезал", "мои дорогие граждане".Она выглядела такой расстроенной, что Гуляев взглянул на нее и рассмеялся.   - Ну что вы так смотрите? А  куда  еще  посылать  это  дело  про  рыбкумаринку? До облсуда никак не дотянем. Мелковат  материален.  Ведь  это  несамо же хищение и даже не покушение на хищение, а на-меренье!  Вот  как  увас стоит: "обнаруженье умысла". А  оно  вообще  по  другим  преступлениямненаказуемо. Тут, конечно, иной коленкор - закон от  седьмого  восьмого  -раз, сама личность подсудимого - два; значит, судить его будут,  ну  а  ужтам что Бог даст.   - А ОСО? - спросила она безнадежно.   - Ну, ОСО! ОСО-то тут и вообще ни при чем. Оно хищениями не занимается.Ведь пакета сюда не приложишь.   - Почему? - это вырвалось у нее почти криком.   - Ну а как его прилагать-то? К чему? В пакете - меморандум,  а  седьмоевосьмое - преступление открытое, хозяйственное. Тут никаких секретов  бытьне может. Поэтому референт в Москве наш пакет и вообще не  распечатал  бы.Посмотрел бы на заголовок и завернул все обратно.  "Мы  такими  делами  незанимаемся. Посылайте в суд". Вот и все.   - И все, - повторила она бессмысленно.   - И все до копеечки, Тамара Георгиевна. И знаете, что будет? Уйдет ведьот нас Зыбин! Как колобок в сказке, уйдет! Такими  делами  занимается  илипрокуратура,        или,         в         крайнем-крайнем         случае,экономически-контрреволюционный   отдел   -    ЭКО,    а    мы    СПО    -секретно-политический.  Правду  говорят,   что   политика   от   экономикинеотделима, но это не про нас. - Он улыбнулся и провел маленькой худенькойладошкой сначала по  чахлому,  но  резкому  мартышечьему  лицу,  потом  попрекрасным иссиня-черным волосам на  зачес.  -  Значит,  дело  пойдет."  врайонный суд, а он на Ташкентскую аллею в  общую  тюрьму.  Это,  очевидно,сейчас и есть предел его мечтаний.   - А суд? - спросила она.   - А суд будет его судить по  УКА.  Вы  бывали  в  районных  судах?  Ну,понравилось? Там демократия полная. Заседания открытые, с участием сторон.Адвокат выступает, свидетелей вызывают. Вот он их  и  вызовет.  Директора,деда, Корнилова, а эту самую  его  штучку,  с  которой  ездил  за  рыбкой,вызовет уж сам суд. И что получится? На работе  у  него  ажур,  растрат  ихищений  нет.  Даже  наоборот,  имеет  Почетную  грамоту   за   проведениеинвентаризации.  Выявлены  и  учтены  какие-то  ценности.  Об  этом  и   в"Казахстанской правде" было. Все это он,  конечно,  сразу  же  выложит  настол.  Свидетели  покажут  то  же:  там  они  бояться  не  будут,  не   таобстановочка! Значит, что  же  остается?  Намеренье?  Намеренье  незаконноприобрести у рыбаков рыбу. А он скажет: "Нет,  я  хотел  приобрести  черезправление, а ездил узнавать, есть вообще рыба  или  нет".  Да  и  у  кого,скажет он, индивидуально я хотел ее приобрести? Что это за люди? Где  они?Я их и не видел ни разу. Да их и вообще на свете нет. Вот вы,  скажет  он,допрашивали ларечницу, к которой я заходил.  Она  говорит,  я  называл  ейкакие-то фамилии, но она их не помнит. Граждане судьи, да  если  бы  такиелюди действительно состояли в колхозе, как бы она не помнила  их  фамилии?Логично ведь? Ну конечно, вспомнила бы. Это и я вам скажу.   - Так неужели же оправдают? - воскликнула она.   - Не исключено! Будем, конечно, стараться, чтоб лет пять  ему  все-такисунули,  но  не  исключено,  что  и  оправдают.  За  отсутствием   составапреступления. Или пошлют на доследование - он оттуда уйдет. Ну хорошо,  неоправдают, влепят пять лет. Так он из колонии  писать  будет,  родные  егоначнут бегать - дело бытовое - и года через два очутится на  воле,  а  тамвполне может встретиться  с  вами  на  улице  и  раскланяться.  А  что  выудивляетесь? Ведь неопровержимы только мы, а все  остальное...  Демократияже! - Он махнул рукой и засмеялся. - Так что вполне может и  раскланяться.Он, говорят, человек вежливый, так это?   - Не будет этого! - вскочила она с места. - Головой, честью ручаюсь, небудет! Разрешите идти?   -  Не  разрешу!  -  Он  улыбнулся,  встал,  подошел  к  ней  и   слегкапо-давешнему обнял ее за плечи. - Ух! Уже загорелась, закипела,  вот  она,кавказская кровь! Сядьте, сядьте, я вам говорю. - Он нажал кнопку,  вызвалсекретаршу и заказал два стакана чаю. - Ну и хитрая бестия этот Зыбин!  Нето за ним действительно ничего нет, не то он такое натворил... Не знаю, незнаю!   - А вы допускаете, что, может быть, и ничего нет?   Он вдруг быстро и строго взглянул на нее.   - Я-то допускаю, а вот вы допускать этого не имеете права.  Раз  я  егопередал вам, значит, он точно виноват. Вот как вы должны  думать.  И  еще:кто посидел на нашем стульчике, тому уж никогда не сидеть на другом -  этодва. И третье - раз вы работаете здесь, то вы не можете допускать мысли обошибке.   - А вы для себя допускаете такую мысль?   - Безусловно, - улыбнулся он и снова стал добрым и простым, - а как  жеиначе? Как же иначе я могу проверять вашу  работу,  девочка?  Как  я  будузнать, кто у меня сколько стоит? Куда кого передвинуть? Без таких сомненийя и шагу ступить не могу. Я должен знать все. Все, как оно есть  на  самомделе.   - Все? -  спросила  она.  И  вдруг  ей  показалось,  что  Гуляев  пьян."Неужели?" - подумала она, вглядываясь  в  его  чистые,  ясные  глаза.  Онпоймал ее взгляд и засмеялся.   - Все, все, девочка, все! - сказал он веселой скороговоркой. - На то  яи начальник. А начальство - оно ведь все знает.  А  вот  и  чай  принесли.Берите свой стакан, посидим, поговорим  и  подумаем.  Вы  кончили  на  егопризнании. Знаете? Давайте-ка попробуем вот как...   - ...Ну вот, - сказала она, - мы кончили на  вашем  признании.  Значит,так: закон от седьмого восьмого. Десять лет без применения амнистии, -  онмолчал и глядел на нее, - так? Смотрите. - Она вынула из  папки  протокол,аккуратно сложила его вдвое, потом вчетверо и  медленно  (он  смотрел)  совкусом разорвала над пепельницей. - А теперь я вас  спрошу,  -  продолжалаона, - не хватит ли, а? Не хватит ли считать, что  все  вокруг  дурачки  итолько вы один умник? А? А вот я возьму да, как обещала,  действительно  иотправлю вас в карцер. За издевательство над следствием. Вот прямо сейчас.Как вы на это смотрите?   - Прямо сейчас? - спросил он, что-то соображая.   - Да, прямехонько с этого вот стула. Так суток на пять.   - На пять? - опять спросил он. - Ну что ж. Хоть отосплюсь там.   - За пять-то суток? Конечно,  поспите,  подумаете,  а  если  ничего  непридумаете, то мы продолжим еще на пять и еще на пять...   - Значит, получается уже на пятнадцать, - подытожил  он,  -  полмесяца.Да, это впечатляет, но разрешите один вопрос: меня в карцер, а вас куда?   - То есть как? - удивилась она. - Я останусь тут.   - В этом самом кабинете? Вот это уж навряд ли. Что же вы в  нем  будетеделать-то? Книги читать? Ведь положение-то вот какое:  у  каждого  из  вастолько один зек. Только один! На большее вас не хватит. Вы и он почти односущество. Вы сидите на нем и выдавливаете из него душу по  каплям.  Месяц,два, три! И двух взять на себя никак не можете. Это была бы уже  работа  впол лошадиной силы.  А  двух  лошадок  вы  через  ваш  конвейер  никак  непротащите. Не та это машинка. Положим, первые пять  суток  у  вас  пройдутлегко, начальник вам все подпишет, а вот когда начнутся следующие пять, товызовет он вас да и скажет ласково: "Вы что  же,  девочка,  гулять  к  нампришли? Зек в карцере, а вы сидите, романы расчитываете? Зачем же мы тогдаХрипушина-то сняли? Он  хоть  работал,  а  вы  что?"  Вот  и  конец  вашейследовательской карьере, лейтенант Долидзе.   - Ну и воображение у вас, - покачала она головой, - что откуда берется.Просто я возьму маленькое дело, какую-нибудь  самогонщицу,  и  отличнейшимобразом за полмесяца все кончу.   - Да нет у вас маленьких дел! Нет! И самогонщиц у вас тоже нет! А  естьу вас одни мы, враги народа, бешеные псы буржуазии. И нас у  вас  столько,что скоро мы у вас будем сидеть друг на друге. Попы говорят, что так сидятгрешники в аду. Так что бездельничать вам не дадут. А я после десяти сразуже схлопочу еще  десять.  Просто  приду  и  обложу  вас  матом  прямо  привертухае. Ну и что вы будете делать?  Ну  меня,  конечно,  тут  же  забьютсапогами - у вас же все тут рыцари. Но,  как  говорится  в  том  еврейскоманекдоте, "чем такая жизнь"... А  вас  пошлют  в  УСО,  к  майору  СофочкеЯкушевой карточки заполнять. Знал я когда-то  эту  Софочку,  еще  в  однойшколе с ней учился, аккуратная такая девочка,  чистюлечка,  мамина  дочка.Или в оперативку засунут,  это  значит  на  студенческие  пикники  ездить,сводки строчить, ну что ж? Наружность  у  вас  подходящая  -  там  женскиепривлекательные чуткие кадры вот  как  нужны!  А  то  набрали  шоферюг  даколхозниц! Вот что у нас с вами получится. Хотите, давайте попробуем.   Он говорил спокойно, ровно. Было  видно,  что  все  это  у  него  давнопродумано. "Зря я впуталась! Может быть, заболеть?" -  подумалось  ей,  ноименно только  подумалось,  отказаться  она  не  могла.  Но  и  вспыхнуть,разозлиться, почувствовать себя хозяйкой положения тоже не  могла.  Вместоэтого к ней пришло совсем другое - сухая досада, раздражение на себя. Ведьесли у этого прохвоста хватит духа сделать то, что он обещает...   - Неужели вам невдомек, - сказала она досадливо, - что  отсюда  уже  невыходят. Я человек тут маленький, не было бы меня, так был бы  другой.  Ниповредить вам, ни помочь я не могу. Хоть это-то вы должны понять.   - Да, должен, должен, - согласился он, - и, конечно, понимаю.  Спасибо,что хоть тут сказали правду. Только не хочу я  понимать  и  принимать  этувашу правду, нет, никак не хочу! Вот в чем дело-то, лейтенант Долидзе.   - Правду? - И тут ее вдруг наконец взорвало. Но это была не  злость  нанего, а какое-то чувство глубокого неуважения к себе, к той роли,  которуюее заставили играть. Что, ему на потеху ее отдали, что ли? Да разве она посвоей вольной воле сказала бы с ним хоть одно слово  или  хоть  бы  простоподошла к нему? На дьявола он был бы ей нужен: А  ведь  нужен  же,  нужен!Больше всех на свете нужен! Он действительно часть ее. Она все время о немдумает, гадает, старается проникнуть в его мысли, характер, настроение. Ниобо одном любимом человеке, даже о нем, о нем  самом,  она  так  много  недумала, как вот об этом развязном оборванце.   - А что вы знаете о нашей правде? - спросила  она.  -  Да  и  вообще  овсякой правде, если она не касается вашей шкуры? Что вы знаете? Вот такой,как вы?   - А какой же я-то? - спросил он очень  спокойно.  -  Шпион?  Диверсант?Приехал с заданием взорвать  эту  вашу  малину?  Убить  железного  чекистаХрипушина?   Она поморщилась. Все опять понемногу вставало на свои места.  Тоже  мнетеррорист!   - Да нет, - сказала она, - ну какой же вы террорист?  Террорист  -  этомасштаб, мужество. А вы просто алкоголик, или, как говорят блатные, шобла,ботало. Интеллигентская шобла, конечно. С простыми-то легче, они  честнее,а вы просто скользкий, юркий, неприятный человечишко. Неряха! Вот штаны  увас все время спадают, вы их подтянете, а они снова сползут... Знаю,  знаю- пуговицы обрезали?.. Так ведь у всех обрезали, а в таком виде на  допросчто-то ходите только вы  один.  И  эти  ваши  дурацкие  раскопки,  пьянка,бутылки,  девка,  хохмочки,  анекдотики,  маринка!   Ох,   как   все   этонесимпатично! Во время гражданской таких, как вы, просто ставили к стенке,а сейчас  вот  приходится  возиться,  что-то  писать,  оформлять,  как  выговорите верно, валять дурака...   Она старалась говорить спокойно, а внутри ее все ходило, и  голос  тожеподрагивал. Она взяла папироску и закурила.   - Только я вот одного не понимаю,  -  продолжала  она  тоном  легким  иразговорным, - зачем вам сейчас дурака валять? Ведь вы этак  действительноноги протянете. Ну хорошо, вы добились своего  -  меня  сняли.  Ну  и  чтодальше? В этом вот здании шесть этажей, и мы сидим на третьем.  А  комнатаэта - 325. В каждой  такой  комнате  по  два  человека.  Говорит  вам  эточто-нибудь?   - Да, - ответил он задумчиво, как-то даже печально. - Да, шесть этажей,комната триста двадцать пять...  Говорит,  говорит,  и  очень  даже  многоговорит,  лейтенант  Долидзе!  В  прошлом-то  году  этажей  было  пять,  впозапрошлом четыре, а когда я приехал, тут  вообще  стояло  серое  длинноедвухэтажное здание. Разносит вас, разносит, как утопленников.  Года  черезтри придется уж небоскребы возводить. Вы же чудесное учреждение.  Сами  насебя и сами для себя работаете. И чем больше сделали, тем больше  остаетсянесделанного. -  Он  усмехнулся.  -  Есть  такая  былина,  как  перевелисьбогатыри на святой Руси. Видели, наверно, "Богатырский разъезд" Васнецова.Ну  вот,  выехала  эта  троица  в  степь.  Едут,  посвистывают,  в  седлахпокачиваются. А навстречу по шляху, по обочинке, ковыляет,  ковыляет  себестарикашечка - калика  перехожий,  серенький,  старенький,  в  лапоточках,сумочка у него за плечами эдакая, идет аккуратно, дорогу посошком пробует.Как налетела на него эта богатырская силища! Рубанул его Алеша  Попович  иразвалил до пояса. И стало двое старичков. Ах ты вот  так!  Ты  оборотень!На! Раз!  Раз!  И  стало  четыре  старичка,  потом  дважды  четыре,  потомчетырежды четыре! Тут уж вся эта  сволочь  богатырская  в  дело  вступила.Бьют, рубят, топчут, в крови с ног до головы, а старичков-то все больше  ибольше. И наконец как сомкнулась эта несметная рать! Как гаркнула она! Какдвинулась - и побежали богатыри. А те,  рубленые,  обезглавленные,  битые,потоптанные, за ними гонятся, гикают, хлещут, давят! И догнали их  так  досамого Черного моря, а там богатыри в скалы и превратились. Дошел  до  вассмысл этой истории? Только скал-то из вас не получится,  а  так,  песочкомрассыплется, перегноем, горсткой пепла.   - Так вы нас ненавидите? - спросила она. Эта единственное,  что  сейчасей пришло в голову.   - Вас? То есть лейтенанта Долидзе? - он слегка развел руками. Она давноприметила у него этот жест. Он так разводил ладонями, когда искал какое-тонужное слово и не сразу его находил.   - Нет, вот вас мне, пожалуй, даже жалко. Да, определенно  жалко.  Ну  ачто касается остальных... так что же, пожалуй, тут  ненавидеть.  Они  ведьдаже не существование, а так, нежить. Сами не знают, что творят. А зло  отних расходится кругами по всему миру. Ведь это они вырастили Гитлера.   - Новое дело! - воскликнула она. - Как же так?   - А так, очень просто. При Ленине Гитлер был бы невозможен. При  Ленинеон ведь в тюрьме сидел да мемуары сочинял... При Ленине  только  этот  шутгороховый,  Муссолини,  мог  появиться.  Но  как  явились  вы,  архангелы,херувимы и серафимы, как это поется: стальные руки-крылья и вместо  сердцапламенный мотор, -  да  начали  рубить  и  жечь,  так  сразу  же  западныйобыватель испугался до истерики и загородился от  вас  таким  же  стальнымфюрером. Конечно, его могли бы обуздать еще рабочие партии. Но вы их  тоженатравили друг на друга, и такая началась среди них  собачья  свалка,  чтоони сами же встретили Гитлера как Иисуса Христа. А как он  пришел,  так  ивойна пришла. И вот теперь стоит война  у  порога,  стучится  в  дверь,  иполучается: сейчас мы с вами сидим по разным  концам  кабинета,  а  придетГитлер, и мы будем стоять рядышком у стенки.  Если  вы,  конечно,  к  томувремени  не  переметнетесь,  но  ох!  переметнетесь,  очень  похоже,   чтопереметнетесь вы. И еще нашими расстрелами, поди, будете командовать.   - Да как вы смеете! - воскликнула она.   - Да что ж тут не сметь? - спокойно пожал он плечами. - Кто  вы  вообщетакие? Кто ваши вожди? Чему вы служите? Вот я приду  к  Гитлеру  и  спрошуего: "Адольф, зачем  ты  людей  уничтожаешь?  Погромы  устраиваешь,  жидовбьешь, половину человечества истребить сулишь, каких-то чистых и  нечистыхвыдумал". А он ответит мне: "Ты читал мой труд  "Майн  кампф"?  Это  же  яобещал народу, когда еще не фюрером был, а узником, и с этим я и пришел  вмир". И что я отвечу? Только одно: "До чего же ты, фюрер, последователен!""Да, - скажет он, - и потому я фюрер, а ты шайзе, говнюк, и иди  от  меня,говнюк, вон, не мешай мне переделывать мир по-моему". А что ж?  Ничего  неподелаешь, пойду - он прав. А теперь я вас  спрошу:  вот  над  вами  виситтоварищ Сталин, так знает он, что вы тут его сапогами творите или  нет?  Аможет быть, у вас есть от него какая-нибудь специальная инструкция? Может,он сам велел вам так работать?  Может,  по  его,  это  сталинский  путь  ксоциализму? Скажете, что да, - я поверю!   - Замолчите! - крикнула она и вскочила с места. - Сейчас же  замолчите,а то... - Она была в самом деле испугана.   Он улыбнулся.   - Слабо, слабо! Мата  вам  не  хватило!  Вот  Хрипушин  нашел  бы,  чтоответить. Но вообще это  то,  что  и  следовало  доказать.  Вы  не  можетеответить ни так, ни этак, ни да, ни нет. Знаете игру: "Барыня вам прислаласто рублей, что хотите, то купите, "да" и  "нет"  не  говорите,  черное  сбелым не берите; что вы купите?" Вот в это мы с вами сейчас и играем. "Да"и "нет" не говорим, боимся. Так вот, с Гитлером  все  ясно  и  честно:  онрастет из своей людоедской  теории,  а  вы-то  откуда  взялись?  Кто  вашиучителя? Ведь любой, кого вы ни назовете, сразу от вас шарахнется. "Нет, -скажет, - чур меня, не я вас таких породил". Так  опять-таки:  кто  же  вытакие? Планктон, слизь на поверхности океана? Ну, исторически так и есть -слизь! Но лично-то, лично  -  кто  вы?  Воровская  хаза?  Шайка  червонныхвалетов? Просто бандиты? Фашистские наймиты? Вот вы, например,  безусловноне с улицы сюда пришли, а кончили какой-то  особый  юридический  институт.Конечно, самый лучший в нашей стране. Ведь у  вас  все  самое  лучшее.  И,очевидно, там преподавали самые лучшие учителя, профессора, доктора  наук,это значит, что вам четыре или пять лет вдалбливалась наука о  праве  и  оправде, наука о путях познания истины.  А  она  ведь  очень  древняя,  этанаука. Ее вырабатывали, проверяли, шлифовали в течение тысячелетий. Небосьвы  по  ней  и  всякие  курсовые  работы   писали   на   кафедре   "Теориядоказательств". И вот, все познав, поняв и уразумев,  вы  приходите  сюда,садитесь на это кресло и кричите: "Если не подпишешь  сейчас  же  на  себято-то и то-то, то я из тебя лягушку сделаю!" Это  еще  вы.  А  ваш  мощныйпредшественник -  тот  сразу  матом  и  кулаком  по  столу:  "Рассказывай,проститутка, пока я из тебя лепешку дерьма не сделал! Ты что,  в  гости  ктеще пришел, курва?" Ну а наука-то, наука куда девалась? Та самая, что вампять лет вкладывалась в голову? Не нужна она вам, значит  -  мат  и  кулакнужен! Так что ж, вы и наука несовместимы? Так кто же вы на самом-то деле?Или это опять ложь, клевета?   Он заметно волновался (она никогда его таким еще не видела), тихонько ибыстро провел рукой по лбу и украдкой обтер руку о пиджак.  Это  почему-товдруг тронуло ее.   - Воды хотите? - спросила она.   Он покачал головой.   - Выпейте, выпейте, - она налила ему полный стакан, вышла из-за стола иподнесла стакан к его губам. Губы у него были сухие, запекшиеся.  Он  взялстакан, пальцы дрожали, и осушил его не отрываясь. Она  покачала  головой,налила еще и поднесла ему, но он отвел  ее  руку,  и  она,  поколебавшись,поставила стакан на пол рядом со стулом. - Ну что же  вы  с  собой  толькоделаете, - сказала она, - зачем? Может, отправить  вас  в  камеру?  -  онаснова покачала головой.   - Нет, нет, я отлично себя чувствую. Поговорим еще, - сказал он  бодро.- Вы говорите,  мы  изолируем  социально  опасные  элементы.  Скажите,  выдевочкой любили играть у моря в камешки?   - В какие еще камешки? - спросила она досадливо.   - В самые обыкновенные: белые, черные,  серые,  красные.  Собирать  их,отбирать, сортировать? Одни в одну кучку, другие в другую?   Она пожала плечами.   - Ну и что? - спросила она, ничего не понимая.   - А вот то, что подошел бы к вам какой-нибудь добрый дяденька и  сказалбы: "Девочка, девочка, можешь мне дать только  одни  светлые  камушки?"  -"Ну, делов-то!" Взяла и отобрала светлые, а темные в море  бросила.  "Вот,пожалуйста!" И сказал бы вам  добрый  дядя:  "Умница!"  Вот  и  вы  сейчасотбираете, только людей, а не камушки. Но ведь камень-то  -  он  цвета  неменяет, а человек - он, сволочь, хитрый, переменчивый. Сегодня он светлый,а завтра он темней осенней ночки. И вот ваши светленькие  у  вас  в  рукахсереют, сереют, через месяц-другой совсем станут черными. Но  это  внутри,внутри, а снаружи цвет у них все тот же. Даже, поди, они  еще  посветлеют.Вы вспомните, как вам свидетели отвечают. Что вы ни  спросите,  то  они  иподтвердят; что ни попросите, то они и выложат: чужую  жизнь,  так  жизнь,честь, так честь... С превеликим  удовольствием  даже!  От  угодливости  ипреданности аж по носу пот течет! Подлость по  всем  прожилкам  гуляет!  Вголову бьет. Только бы выбраться из этой морилки!  Вышел!  Боже  мой,  вотсчастье-то! Жив, жив! Свободен, свободен! Люди ходят, солнце светит, ветердует, а я живой и домой иду! А что друга своего лучшего продал - так кто жвиноват? Государство потребовало - вот и продал. Все это  так,  но  почемутогда ему же и вас, судей неправедных и бессовестных,  не  продать,  когдаваш черед подойдет? Да с превеликой радостью он вас продаст  кому  угодно.Меня-то он, как свою душу, только  по  великому  страху  и  горькой  нуждеотдал, а вас-то с великим ликованием и облегчением отдаст.  Есть  все-такиБог, сволочи, есть! Вот получайте! В одной римской трагедии муж спрашиваетжену: "В каких меня винишь ты преступленьях?" И жена отвечает:  "Во  всех,свершенных мною для тебя!" Вот за эти свои преступленья он вас и  продаст.И будут вас сажать и стрелять, как паршивых псов! И не кто-нибудь, а  вашисобственные коллеги! Пробьет для вас такой час! Обязательно он пробьет!  Ивы увидите тогда лицо своего брата. Своего брата Каина! И узнаете, сколькотаких братьев сидело с вами за одним  столом!  И  ждало  только  часа!  Датолько поздно будет. И для вас, и для Каина. Да!  Для  Каина  тоже  позднобудет! Вот в чем настоящая беда! Вы защищаете страну? Эх,  вы!  Каинов  вывыводите! Вот что вы делаете!   - А вы разве не брат Каин? - спросила она.   - Да нет, - ответил он просто. - Я вообще вам не брат, а  потому  и  неКаин. Ладно! На других наплевать, вот вас-то мне очень жалко!   - Нас? - спросила она тупо.   - Да нет, черт с вами  со  всеми!  Вас  одну  жаль!  Одну  вас,  ТамараГеоргиевна! - Он поднял с пола стакан и спокойно выпил его до  дна.  -  Нучто ж, потешу вас еще одной сказочкой.  У  персидского  царя  Камбиза  былсудья неправедный. Так царь повелел его казнить, кожу содрать, выдубить  иобить ею судейское кресло, а потом на это кресло посадил сына казненного ивелел ему судить. И, говорят, тот судил уже правильно. Так поинтересуйтеськогда-нибудь, сколько кож на этом  вашем  кресле.  Ведь  нормальная  жизньследователя вашего толка - пять лет, а потом в собачий ящик. Ну а что  ещеделать с уголовником, когда он свое сработал? Шкуру с него долой, и в яму!И нарком ваш там, и все его помощники там же! И начальники отделов -  все,все смирнехонько рядышком лежат! И вам туда же прямой  путь!  А  мне  жальвас, молодость вашу, свежесть, а может быть, даже и душу - все, все  жаль!Не такая она у вас  уж  скверная,  как  вы  себе  это  внушили,  лейтенантДолидзе! И выглядит она совсем не так, как вам кажется.  Взбалмошная  она,глупая, вот беда! Ведь и сейчас вы играете роль, а  не  ведете  следствие.Артисткой вам бы быть, а не следователем. Эх, девочка!  Куда  вы  полезли?Зачем? Кто о вас плакать-то будет? Отец-то жив?   "Но как он узнал о ГИТИСе, - подумала она, почувствовав косую тоскливуюдрожь, - как узнал? Но узнал же, значит, значит..."   Она вздохнула и подняла трубку - вызвать конвой, а он поглядел на  нее,хотел что-то сказать еще и вдруг увидел, что  ее  нет,  как  нет  стола  икомнаты с серо-желтыми обоями,  а  есть  только  какая-то  мутная  пелена,что-то ровное, подернутое легкой  рябью,  зеленое  и  черное.  Оно  слегкаколебалось, падало и поднималось - над ним мелькали  белые  пятна,  чайки,что ли?   - "Как бы меня не стошнило, -  подумал  он,  -  в  углу  плевательница,надо..."   ...Когда зека заколотило и затрясло  и  он  стал  зеленым,  страшным  имертвым, с вытянувшимся лицом и какими-то перекрученными руками и  ногами,она бросила трубку и кинулась к нему. И тут он встал,  постоял  с  секундуочень ровно и рухнул во  весь  рост,  не  сгибаясь.  Тут  стоял  маленькийстолик, и он угодил виском прямо об его угол. Она закричала.   Он лежал недвижно, на его лбу набухала красная груша. Она опустилась наколени  и  осторожно  подняла  его  голову.  Под  ее  пальцами  все  времяпо-стрекозиному билась упрямая тонкая жилка, пальцы у нее стали липкими.   В Большом доме по-прежнему стояла тишина, шла ночная смена,  никого  небыло на этом этаже, кроме них двоих, и она стояла перед  ним  на  коленях,держала его голову  и  повторяла  сначала  тихо,  а  потом  уже  громко  ибессмысленно: "Ну что же я...  Ну  что  же  я...  ну  что  же  я  в  концеконцов..." А трубка висела, раскачивалась, и в ней уже слышались голоса.   Так их и застал конвой.

   - ...И вы так ни разу не болели? - спросил Штерн. - Ну, чудо! Ну просточудо, и все... В больнице-то хоть раз лежали?   - Да нет, не лежал, -  ответил  Каландарашвили  и  вдруг  как-то  оченьпрямо, с улыбкой поднял на Штерна глаза. "Ты вот мне подыгрываешь, а  я  стобой не играю", - поняла его улыбку Тамара.   Они сидели в отдельном кабинете ресторана НКВД. Помещался этот ресторанв самом Большом доме, в нижнем этаже  его,  и  поэтому  окна  их  кабинетавыходили на двор - на длинное и низкое здание внутренней тюрьмы. Но сейчастюрьмы видно не было. Ее закрывали нежно-золотистые занавески. И от  этогов кабинете стоял тихий, мягкий полусвет, и все выглядело уютным,  белым  испокойным: скатерть, бокалы, фарфор, серебро.   - Да, но тогда вы поистине железный человек, - вздохнул Штерн, - не  точто мы, совслужащие, люди эпохи Москвошвея. У нас и то и се; и гастрит,  иколит, и бронхит, и еще черт знает что. Но я вам вот что скажу:  лагерь  увас тоже был какой-то особенный, не лагерь, а северная здравница!  Ну  какбы  там  ни  было  -  за   ваше!   За   ваше   мужество,   жизнестойкость,жизнерадостность, Георгий Матвеевич, за то, что вы с нами. Тамара,  а  каквы?   - Я не буду, - ответила она тихо.   - Ну и не надо, дорогая. Не надо! Красивая женщина не  должна  пить.  Авот мы за вас... Ух, хорошо!  Давно  такой  коньяк  не  пил.  И  все-таки,Георгий Матвеевич,  какой  же  лагерь-то  у  вас  был?  Может,  инвалидныйкакой-нибудь?   - Да нет, - пожал плечами гость, - зачем инвалидный? Лагерь как лагерь.Как все концлагеря  Советского  Союза:  зона,  барак,  колючая  проволока,частокол,  вышка,  часовой  на  вышке,  за  вышкой  рабочий  двор,   ночьюпрожектора. Подъем в семь, съем в  семь.  Уходишь  -  темно,  приходишь  -темно. Рабочая пайка - семьсот граммов, инвалидная - пятьсот,  штрафная  -триста. Вот и все, пожалуй. Если не касаться эксцессов.   - А если касаться?   Старик поднял  бокал  из  дымчато-рубинового  стекла  с  геральдическимзолотым леопардом в медальоне  и  посмотрел  его  на  свет.  Потом  слегкащелкнул по краю - звук получился нежный, печальный, замирающий.   - Фамильная вещь, - вздохнул старик. - Венецианское стекло. В музей  быего. Если касаться эксцессов.  Роман  Львович,  жизнь  там  была  тяжелая.Бывали времена, когда утром не знаешь, доживешь ли до  вечера.  Ну  да  высами знаете, что было.   Лицо Штерна сразу посуровело.   - Не только знаю, но  вот  этой  рукой,  что  поднимаю  за  вас  бокал,подписывал обвинительное заключение. Все эти негодяи  прошли  по  военномутрибуналу. Так что большая часть из них вот... - Он слегка щелкнул себя повиску.   - Да? - взглянул на него старик. - Хорошо.   - А вот в  лагере  заключенные  небось  об  этом  ничего  не  знают,  -усмехнулся Штерн. - Думают, что они сейчас домами отдыха командуют. Так?   Старик усмехнулся.   - Да нет, пожалуй, не совсем так. Что их расстреляли - в это верят.   - И что ж говорят об этом?   - Да разное говорят. Одни говорят, что это были японские шпионы и их заэто расстреляли...   - Здорово! Умно! А другие?   - А другие говорят, что это были  советские  люди  и  их  тоже  за  эторасстреляли.   Тамара не выдержала и хмыкнула.   - Да, - согласился Штерн и тоже улыбнулся. - Смешно, конечно ("Смешно",- подтвердил старик), но  ведь  и  печально,  Георгий  Матвеевич.  Неужелиникому из этих здравых взрослых людей не приходит в голову  самая  простаямысль, что все эти расстрелы были вражеской  диверсией  -  и  не  японцев,конечно, нет, это глупость! - а вот этих  бандитов-троцкистов,  ягодинцев,блюмкиных - людей, у которых руки по локоть в крови?! Неужели не приходит?   - Нет, - покачал головой старик, - это в голову никогда не приходило. -Он вдруг усмехнулся. - Да и  как  оно  может  прийти?  Ведь  все  мы  былидиверсанты, их люди. Так, значит, диверсанты  пробрались  в  лагерь,  чтобуничтожить свои же кадры? Зачем? Непонятно.   - Чтоб возмутить народ! - вставила Тамара.   Старик повернулся к ней.   - Да, действительно, очень нужны  мы,  диверсанты,  советскому  народу.Ведь на следствии нам растолковывали, что народ все знает и ненавидит  наскак бешеных псов и наймитов капитала. Поэтому, мол, и дети  отрекаются  ототцов,  а  жены  сажают  мужей.  И  разве  вы  сами  не   говорите   своимподследственным, что если бы не органы, то народ давно бы  разнес  нас  покусочкам ("К счастью, еще не успела", - подумалось Тамаре), нет,  мудрено!Очень это уж мудрено, Роман Львович. Никак  эта  сложнейшая  стратегия  неуместится в наши примитивные зековские головы.   - А что власть может без всякого закона уничтожать своих граждан -  этов примитивные головы легко укладывается? - горько покачал головой Штерн. -Эх, люди, люди! Граждане великой страны, творцы пятилетки! И легковерны-товы, и слабы, и малодушны, и как только прижмет вам  палец  дверью,  готовывы... Да что говорить? Сам человек и сам, наверно, такой!   - А бить эта власть может, - сурово перебил его старик,  -  а  отбиватьлегкие на следствии она может? Сажать отца за сына она может? А "слушали -постановили" - это что такое? Мы же юристы, Роман Львович, так скажите мне- что же это такое? А?   Штерн пожал плечами.   И по кабинету на мгновенье, как призрак, прошла  короткая,  до  пределанапряженная, душная тишина. Тамара привстала, взяла  графин,  налила  себеполовину фужера и выпила. Все молча, отчетливо, резко.   - А вас били? - спросил Штерн обидчиво. Ему  испортили  его  любимейшуюарию, не дали допеть до конца.   - Меня нет, - с каким-то даже сожалением покачал головой старик. - Нет,меня они что-то не били. Слушайте, Роман Львович, да я отлично  знаю,  чтоэто делала не Советская власть.   - Тогда кто же?   - Не знаю. Черт! Дьявол!  Сумасшедший!  Но  только  умный  сумасшедший!Такой, который отлично все понимает. Ведь как было? Приезжает...   - Георгий Матвеевич, милый вы мой! - вдруг взмолился Штерн и  поднял  кгруди обе толстые волосатые руки с золотыми  запонками.  -  Ну  зачем  намопять все это? Пайки, расстрелы, карцеры! Ну к чему  они?  Вот  графинчик,вот закуска! Я виноват - завел эту бодягу, а дама  вон  уж  соскучилась  иначала без нас. Давайте и мы...   - Нет, я вас  очень  прошу,  продолжайте,  -  сказала  Тамара  железнымголосом. - Приезжает...   Старик посмотрел на Штерна, тот вздохнул.   - Да, заставили мы даму ждать, заставили! Вот она и... Нехорошо!   - Приезжает... - повторила Тамара зло, не сводя глаз с Каландарашвили.   - Ну, если вам так уж  угодно...  -  слегка  пожал  плечами  старик.  -Приезжает на рабочую трассу новый начальник. Пять  машин,  охрана,  свита,женщины в белом, штатские. Их уже неделю ждали. Работают вовсю.  Тачки  подоскам  так  летают,  что  доски  гудят.  Бригадир   ходит,   поглядывает,покрикивает. Как будто никто никого и не  ждал.  Обычный  бодрый  лагерныйденек. И вдруг - "Внимание!" Все застыли. Пять машин. Вылезает  из  первойсамый главный начальник и подходит  к  бригадиру.  Здоровается.  Принимаетрапорт. "Ладно. Одень, одень шапку! Это твои все орлы? Та-ак! А что же ты,бригадир, с такими орлами план-то не выполняешь, кубики стране  не  даешь?Ведь ты у меня в отстающих числишься. А?" - "Да гражданин начальник, да  ябы... Но ведь то-то и то-то..." -  "Та-ак!  Объективные  причины,  значит?Работаешь по силе возможности? Кто ж у тебя главный филон?" - "Да  филоновнет, а вот такой-то, верно, отстает".  -  "Да?  А  ну,  такой-то,  подойдисюда". Подходит такой-то. "Вот ты какой, значит! Хорош! Слышал я  о  тебе,слышал. Какая статья-то? ОСО?  Что,  КРТД?  А!  Троцкист,  значит?  Бывшийпартийный работник? Что ж ты, бывший  партийный  и  такой  несознательный?Тебе  власть  дала  полную  возможность  заслужить  перед   народом   своипреступленья, а ты все гнешь свою линию? А? А?" - "Да болею  я,  гражданинначальник. Сердце у меня! Ноги все в язвах - вот, взгляните!"  -  "Закрой,закрой! Не музей! На то врач есть, чтоб глядеть! Врач, ну-ка иди сюда. Такчто ж ты мне больного-то на работу выгнал? Ведь вот он  говорит,  что  елеходит, а ты гонишь его на работу! Как же так?" А врач тот же  заключенный.У него зуб на зуб не попадает. Он сразу в  крик:  "Да  какой  он  больной,гражданин начальник! Филон он, филон! А на ногах сам наковырял!"   - Да, вот так они и губят друг  друга,  -  солидно  вздохнул  Штерн.  -Правда, правда.   - Да нет, врач тоже не  виноват!  У  него  же  норма!  Не  больше  двухпроцентов больных. Так те проценты все на блатных уходят. Они  к  нему  наприем с топором приходят! "Так, значит, говоришь, злостный филон. Как  былврагом, так им и остался? Да? Нехорошо! Ладно! Мы с ним поговорим,  убедимего! Посадите в машину". Все. Походили. Уехали. А через неделю  приказ  поОЛПам: "Такой-то,  осужденный  ранее  за  контрреволюционную  троцкистскуюдеятельность на восемь лет лагерей, расстрелян за саботаж". Вот и  все.  Ато и еще проще. Тащили двое работяг бревно и один носком зашел за зону, тоесть черточку на земле пересек. Конвоир приложился и положил его. Здесь жебьют сразу! Снайперы! Конвоиру отпуск на две недели,  работяге  на  вечныевремена. Тоже все. Так  что  же  это,  приказ?  Закон?  Пункт  сторожевогоустава? Или сумасшедший из смирительной рубахи выскочил да и начал  рубитьнаправо и налево? Не знаю, да и знать не хочу.  Знаю  только,  что  такогобыть не может,  а  оно  есть.  Значит,  бред,  белая  горячка.  Только  нечеловека, а чего-то более сложного! Может быть, всего человечества. Может.Не знаю!   Он говорил спокойно и только под конец немного разволновался,  но  тожене повысил голос, а просто пальцы  стали  подрагивать,  а  сам  он  как-тостранно и натянуто заулыбался.   "Так как же его освобождать? - подумала Тамара. - Ведь он будет  ходитьи рассказывать. Тут и расписка о неразглашении ни к чему".   Она не могла сидеть и встала, но Штерн больно сжал ее руку у  запястья,и она села.   - Конечно, все это ужасно, - сказал он, - и я понимаю, что  делается  ссамой психикой заключенных, но...   Старик вдруг тихо, добродушно засмеялся.   - Да аллах с ними, с заключенными, - сказал  он  просто.  -  Они  врагинарода, ну и получают свое. Вы знаете, - обернулся он вдруг  к  Тамаре,  -нигде, наверно, нет столько самоубийств, как в лагерях среди вольнонаемныхили военнообязанных. И все они какие-то беспричинные, сумасшедшие.   - То есть как же это беспричинные?  -  неприятно  осклабился  Штерн.  -Совесть их замучила, вот они и вешаются или стреляются. Ведь вы это хотитесказать нам, Георгий Матвеевич? Совесть. - Он засмеялся. - Вы на их  ряшкипосмотрите и увидите, что у них за совесть! Вы  знаете,  сколько  они  тамзагребают?  Здесь  не  каждый  нарком  столько  в  год  получает,  сколькокакой-нибудь начальник отделения за лето оторвет! А вы - совесть! Идеалиствы, Георгий Матвеевич, вот что я вам скажу.   - Да нет, я ведь не  говорю,  что  это  совесть,  -  слегка  нахмурилсястарик. - То есть нет,  нет!  Это,  конечно,  совесть,  но  совесть-то  нечеловеческая, а волчья, что ли? - Он замолчал, собираясь с мыслями. - Ведьчто получается? - заговорил он снова.  -  Вот  ОЛП  -  отдельный  лагерныйпункт. Он действительно от всего отдельный. Вокруг него тайга или степь, ион как остров в океане. Люди свободные тут не живут и там не появляются, иполучается две зоны - одна, внешняя, охрана, другая внутренняя, зеки.  Двакруга земли. В каждом круге свои законы. Зеки работают весь день, а  ночьюспят. У них вся жизнь по квадратикам - подъем, работа, съем, ужин,  отбой,сон, подъем. Вот и все. Но чтоб прожить по этим квадратикам, их  еще  надовыгадать. Ежечасно, ежеминутно,  на  протяжении  всего  срока  выгадывать.Потому что если не выгадаешь, то пропадешь. Придет к тебе Загиб Иванович -и все! Смерть тут  мужского  пола,  и  зовут  ее  по  имени-отчеству,  какнарядчика. Тосковать, размышлять, грустить, вспоминать тут некогда. Так вовнутреннем круге. А во внешнем другое -  там  и  жизнь.  И  ее  тоже  надовыгадывать на десять лет вперед. И  выгадывают  -  работают.  А  работа  -пятьсот или тысяча живых трупов: куда их тащат - туда они и волокутся.  Нотолько это очень хитрые покойнички - это упыри, - они притворяются живыми,а все от них пропахло мертвечиной, и вот на вольных,  гордых,  независимыхсоветских гражданах начинает сказываться  трупное  отравление.  Это  оченьмягкий, вялый, обволакивающий яд, поначалу его даже не почувствуешь -  такчто-то, ровно  подташнивает,  мутит,  угарно  как-то,  расслабленно,  а  восновном-то все хорошо. Работа - не бей  лежачего,  баб  хватает,  тут  ихзовут чуть не официально "дешевками", так что заскучаешь -  утешат.  Денегнавалом. За плитку чая можно любой костюм в зоне получить.  Паек  военный,спирт свой - пей, пока не сорвет. Вот  и  пьют.  Сначала  стопками,  потомстаканами, а затем  поллитровками.  Каждый  вечер  драки.  Дерутся  молча,только сопят; а бьют страшно: сапогами по ребрам, втаптывают в снег. И вотв одну темную ночь - это все больше происходит осенью или  зимой  -  чепе!Застрелился часовой. Прямо на вышке. Скинул сапог и большим пальцем  нажалспуск.  Череп,  конечно,  вдребезги.  Весь  потолок  в   мозгах.   Причинынеизвестны. Наутро в красном уголке собрание.  Комиссия,  выговоры,  речи,покаяния. Недосмотрели. Не учли. Не  проявили  бдительности.  Постановили,осудили,  дали  обещание.  А  через  неделю  опять  чепе.  Только   теперьпосерьезнее. Пустил себе пулю  в  висок  старший  лейтенант,  и  такую  онзаписку на столе  оставил,  что  ее  сразу  же  на  спичке  сожгли.  Опятькомиссия. Теперь уже московская. Старший же лейтенант! Вызывают по одному,спрашивают, и опять ничего никто понять не может. Человек был как человек,работал добросовестно,  по-советски.  Имел  благодарности,  копил  деньги,сберкнижку показывал. Фото в бумажнике носил. Домик  беленький  на  Черномморе. Это он себе присмотрел. Ему уж и срок выходил. Пил? Ну а  кто  здесьне пьет? Много не пил. Значит, видимых причин нет.  А  невидимые...  Чужаядуша потемки. Но вот в этих самых потемках он и запутался, и затосковал, изаискал выхода. И нашел его. Вот как  это  бывает.  Непонятно?  Непонятно,конечно! Но я же и говорю - бред! Угар! Белая горячка! Отравление  трупнымядом!   Тамара сидела и накручивала на палец кончик скатерти, рвануть -  и  всепосыплется на пол.   - Да! - Штерн крякнул и поднялся с места. - Пойду потороплю  официанта.Что-то они хотят, я вижу, нас голодом заморить.   Он пошел и вдруг, проходя, наклонился над Каландарашвили.   - Спасибо вам за  это,  Георгий  Матвеевич,  большое  спасибо!  Образноговорите! Очень образно. Заблудился в собственной душе. Хорошо. Вот  нашимбы писателям такой образ найти! Да, вы правы, плохо получается. Жаль нашихсолдат. Очень их жаль, бедняг. Спасибо вам  за  вашу  жестокую  человечнуюправду. Но пусть теперь эти вопросы вас больше не волнуют. Мы подумаем.  Авы свободный человек! Тамара, моя хорошая, а что вы ровно затуманились?  Ану-ка налейте нам скорее  по  полной!  Вот  так,  вот  так!  Ура,  ГеоргийМатвеевич! - Он опять пошел и опять задержался. - А сына вы  не  огорчайтетакими вот вопросами, ладно? Зачем?  Наша  вина,  наш  и  ответ.  Мы  самисправимся. А за вашу правду спасибо, большое  спасибо.  Она  вот  как  намнужна! Ладно, иду за официантом [Звали его по-настоящему Бибинеишвили.  Онумер через несколько дней после освобождения.  (Рассказал  писатель  ЧабукАмирэджиби.)].

   Нейман вернулся из командировки на следующий день на попутной машине. Исразу же, не заезжая домой, подъехал в  Большой  дом.  Его  гнали  неясныепредчувствия. И недаром. Его вдруг посетил нарком. Такого еще, кажется, небывало. Нарком ниже шестого этажа (там помещался его  секретариат)  вообщене спускался, а если надо - вызывал к себе, на седьмое небо, так работникиБольшого  дома  окрестили  надстройку,  где  помещался  личный  кабинет  икрохотный зал заседаний.   Стоял ясный осенний вечер. Нарком постучался, вошел и поздоровался. Былон тихий, благожелательный, в сиреневом костюме со светлым галстуком.   - Сидите, сидите, - милостиво приказал он Нейману, - а я  вот...  -  Онподошел к полуоткрытому окну, распахнул его и вдохнул всей грудью  воздух.- Благодать, - сказал он, - нет, надо, надо и мне к вам сюда  перебраться,а то у нас такая вверху парилка, - он опять втянул воздух. - Хорошо! Моремпахнет. Сосна, сосна! - Он еще постоял, поглядел на деревья,  на  красные,зеленые и синие гирлянды огня  в  аллеях,  послушал  детский  крик,  скрипкаруселей, потом подошел к столу и сел сбоку. - Что это  вы  подписываете?А-а! Ох уж эти бумажки! Одна с ними морока!   Это  были  запросы  второго  секретно-политического  отдела.  По   этимзапросам оперуполномоченному  лагеря  надлежало  вызвать  такого-то  зека,находящегося там-то, и снять с него свидетельские  показания.  Чаще  всегочеловек, о котором запрашивали, ходил еще по воле и был не просто знакомымопрашиваемого, а  либо  его  недругом,  либо  другом,  давшим  "уличающие"показания на суде или на  очной  ставке.  Поэтому  и  предполагалось,  чтосейчас, когда зеку наконец разрешили, он охотно сведет счеты с другом  иливрагом. (В этом случае и в этих стенах  и  друг  и  враг  звучат  примерноодинаково.)   - Так, - сказал нарком, выслушав Неймана о том, что запросов посылаетсямного, а выполняют их медленно и спустя рукава, - но вот тут, я  вижу,  выполучили полный отказ. И даже, я бы сказал, отказ с ехидцей: "Знаю его каксоветского человека и патриота". А кто снимал показания? Лейтенант Лапшин!Ну и дубина же этот лейтенант! Наверно, из только  что  мобилизованных.  Ичасто вы получаете вот такие цидули?   Нейман пожал плечами.   - Да бывают.   - Не надо, чтоб бывали.  Скажите,  вы  думали,  почему  приходят  такиеответы? Ну хотя бы в данном случае? Вот почему  заключенный  так  ответил?Или тот тоже на него не стал показывать? Но если так, то и запрашивать егоне стоило.   "А что его так заело?  -  подумал  Нейман.  -  Ведь  обычное  же  дело,Формальность! Тот так и так будет сидеть! И  зачем  он  вообще  пришел?  Вштатском. В желтых ботинках. Галстук! А ведь все в форме  ходил.  С  женойпоругался, что ли?"   -  Да  нет,  показывать-то  показывал,  -  ответил  он,  -  но   ничегосущественного, правда, не сказал, да и повредить ему он  уже  не  мог.  Новообще-то вы правы, товарищ нарком. Этот свидетель  -  повторник,  наглый,хитрый тип, в карцере у нас сидел два раза, можно было предвидеть, как  онответит.   - Значит, все дело в характере, - усмехнулся  нарком  и  слегка  двинулстулом. - Сидите, сидите! Характер, конечно, следует учитывать, но главноене это. Главное, кто допрашивает. Понимаете? Нет? Зря! Вот  поступает  вашзапрос к такому недавно мобилизованному Лапшину. Вызывает он зека.  Сажаетна стул, и что тот скажет - слово в слово записывает. Так ведь, а?   Нейман слегка развел ладонями. Он все-таки  не  понимал,  что  от  негохотят.   - Так? Ну а как же иначе? Во-первых, он действительно  там,  в  лагере,ничего не знает о деле, а во-вторых, ну  на  кой  дьявол  ему,  откровенноговоря, это дело  нужно?  Вот  вы  следователь  управления,  вы  живете  встолице, получаете хороший оклад, у вас прекрасная квартира, ну а он  что?Он же ничего этого не имеет! И обязанность у него совсем другая - собачья,- и оклад другой, отсюда и психология такая: "А не  пошли  бы  вы  все..."Нет, я в эти заочные бумажки совсем не верю. - Он встал. - Тут путь  один:если что нужно, поезжай  сам.  Приезжай  в  управление  лагеря,  садись  вкабинет, вытребуй заключенного, обязательно со спецконвоем,  продержи  егоденек в одиночке, пусть он там  посидит,  подумает  что  и  как,  а  потомвызови, усади на кончик стула  у  стены  и  допрашивай.  Но  по-нашему,  светерком, не так, как они там. "Знаю как советского  патриота!"  Ах  ты...Если бы не наша теперешняя загруженность, я бы  вообще  всю  эту  бумажнуюсамодеятельность давно запретил бы.   - Да, - солидно вздохнул Нейман, - загруженность у нас страшная. Мы-то,старые кадры, еще держимся, а молодые... Двоих мы уже отправили в  нервнуюклинику, одного прямо на "скорой помощи" из кабинета.   - Ну вот, вот! - воскликнул радостно нарком. - Людей  у  нас  уносят  сработы на носилках, а они там думают: сидят столичные штучки,  бездельники- и строчат. И все у них в кармане! Театр! Первые экраны!  Квартиры!  Душ!Дача! Рестораны! А мы тут сидим в степи с заключенными и собаками да спиртглушим! Только у нас и радости! Да они рады любую пакость нам подложить, -он поймал взгляд Неймана и хмуро окончил, - ну не все, конечно.  Ничтожноеменьшинство, но все равно...   "Нет, с ним определенно что-то случилось, - решил  Нейман.  -  Но  что?Что?"   Был нарком штучкой  столичной  -  приближенный,  взысканный  милостями,украшенный всяческими  чекистскими  добродетелями  и  орденами,  вхожий  вКремль, въезжий в Кунцево, в "Ближнее", в "Дальнее", и то, что очутился онвдруг в Алма-Ате, вызывало разные толки. То есть формально-то то, что  он,начальник  областного  управления,  стал  наркомом   большой   республики,выглядело даже, пожалуй, как повышение, но  люди-то  понимали:  Москву  наАлма-Ату  такие  тузы  так  не  меняют!  Значит,  что-то  есть.   Впрочем,рассуждали и иначе. Просто-напросто из  столицы  прислали  новую  метлу  -работали мы плохо, вот и приехал на нас новый "Всех  давишь".  И  если  быэтот "Всех давишь" стал бы сажать с места в карьер, снимать и  перемещать,то все было бы просто и ясно. Но в том-то и дело, что он" оставил все  какбыло и даже тронную речь на общем собрании произнес не больно грозную.   Тогда  заговорили  о  наркомше  -  волоокой,  полной,  стареющей   дамевосточного типа.  Она  была  младшей  сестрой  той,  не  то  скоропостижноскончавшейся, не то (но тес! Только вам! А вы об этом, пожалуйста, никому)- застрелившейся. (Застреленной! застреленной! конечно  же  застреленной!)Так вот, может, чтоб не вызывать ненужные  ассоциации,  и  решили  его  изМосквы - сюда?! Что ж? Может быть, и так. А  наркомша  с  первых  же  днейстала показывать себя: прежде всего она погнала всех вохровцев из прихожейв их сторожевые будки на улицу. Румяные полнощекие парни, конечно, взвыли.Наркомше попытались доказать, что это неразумно, не по  правилам.  Но  онаочень коротко спросила: а что ж, собственно, значит ВОХР? Внешняя  охрана?Ну и пусть охраняют с улицы.   И вот вохровцы сидели в  будках  с  окошечками,  а  наркомша  вместе  сдевушкой Дашей и бородатым мордвином-садовником ходила по  саду,  обрезаларозы и высаживала тюльпаны. За эти вот тюльпаны ее  и  возненавидели  пущевсего. И, конечно, особенно те сошки  и  мошки,  которые  об  наркомовскойприхожей даже и помышлять не смели. Но помилуйте, так ли должна вести себяпередовая советская женщина, жена  наркома,  члена  самого  демократичногоправительства в мире? Пример-то, пример!   Но скоро все успокоились. Как-то  внезапно  выяснилось,  что  вместе  сновым наркомом в Большой дом впорхнул и целый женский рой гурий  -  личныесекретарши  (их  звали  секретутками  и  боялись  пуще  огня),   секретныемашинистки, буфетчицы, официантки в наколочках и с  белыми  крылышками  заплечами. Словом, такие валькирии и девы гор зареяли по всем  семи  этажам,что у солдат и молодых следователей при одном взгляде становилось тесно  вбрюках. А на седьмом небе, в башенке, где  царил  вечный  сумрак  и  покой(висели золотистые занавески), заработала новая стойка и  голубая  комнатаотдыха. Наркомша там не показывалась, и это очень всех утешало. Это  тебе,мадам, не тюльпаны сажать! Но опять-таки снятые такое себе  не  разрешают.Снятых истерика бьет, они благим матом орут, они громыхают  на  собраниях,они гайки завинчивают так, что резьба с них  срывается  к  дьяволу.  Однимсловом, вокруг наркома - тяжелого  и  широкоплечего  человека  с  жесткимичерными прямыми волосами и сизым сильным подбородком  -  все  время  стояллегкий туман недосказанности и недоуменья.   А работал он споро и четко. Все читал  сам,  каждую  неделю  выслушивалотчеты начальников  отделов.  "А  бумаги  оставьте,  -  говорил  он  последоклада, - я посмотрю". И действительно смотрел, потому  что  возвращал  спометками. В Москве с ним считались.  Быстро,  без  всяких  дополнительныхобъяснений, утвердили дополнительную смету на  расширение  штатов,  а  ОСОперестало  возвращать  дела  на  доследование.  Областных  прокуроров   поспецделам новый нарком не жаловал и принимал туго, на ходу.  Но  прокурорареспублики, высокого, рябоватого, патлатого доброго пьяницу любил и каждыйсезон выезжал с ним в балхашские камыши на кабанов.  Милосердия  или  дажепростой справедливости новый нарком не знал и не понимал точно так же, каки все его предшественники, и до сути дела никогда не докапывался. На одномсовещании он высказался даже так: есть  правда  житейская  и  есть  правдавысшая, идейная, в  данном  случае  следственная.  Для  каждого  работникаорганов строго обязательна  только  она.  Однако  лишнего  накручиванья  иусложненья тоже не любил,  и  когда,  например,  Нейман  задумал  устроитьбольшой политический процесс с речами, адвокатами и покаяньем,  это  моглобы кончиться для него совсем скверно. Но помог братец - подоспел вовремя ивсе уладил. И, однако ж, все равно сердце начальника второго СПО  было  нена месте. И вдруг этот простой дружеский визит.   - А дело этого музейщика дайте-ка  мне,  -  вдруг  приказал  нарком.  -Кстати, его ведет ваша племянница? Так откуда у него  на  лбу  такой  рог?("Этого еще не хватало! Значит, он и в  тюрьме  был",  -  ошалело  подумалНейман.)   - Не знаю, - ответил он поспешно, - я  еще  домой  не  заезжал.  Толькоповерьте, племянница моя тут ни при  чем.  Он  же  десять  дней  голодовкудержал. Наверно, упал и об стенку как-нибудь...   -  А-а!  Может  быть!  -  согласился  нарком.  -  Теперь  вот  что:   япросматривал материал об этом золоте. Знаете, все  как-то  очень  туманно.Вот поездка Зыбина на Или. Он заходил в правление колхоза, разговаривал  сларечницей, называл ей какие-то фамилии. Какие? Неизвестно? Ларечницу дажене вызывали. Почему? К кому он приезжал? Зачем? Девчонка  из  музея  ровноничего не знает (ах, значит, он и до девчонки добрался -  ну,  ну  дела!).Как это все получается?   - Фамилии ларечница не помнит, - угрюмо ответил Нейман. - Я сам  с  нейговорил.   - Ах, не помнит, - нахмурился нарком, и  лоб  у  него  вдруг  прорезалапрямая львиная складка. - В камеру ее тогда без всякого  разговора,  пустьсидит - вспомнит. Поезжайте туда и доведите дело до  конца.  Завтра  же  ипоезжайте. Доложите мне лично! Стыд! Позор! Она не помнит!   - Слушаю, товарищ нарком, - слегка наклонил голову Нейман.   Теперь нарком говорил резко, жестко, и даже глаза его блестели,  как  увздыбившегося кота.   - Не слушайте, а делайте! - повысил он голос. - Чем  фантазировать,  выбы лучше... У нас еще, дорогой  товарищ  начальник  второго  СПО,  и  ДомаСоветов для таких зрелищ, какие вы предлагаете,  не  выстроено!  Колонногозала нет!.. Каяться преступнику негде - вот беда-то! -  Он  махнул  рукой,подошел к окну и повернулся спиной ("Но что все-таки с ним  произошло?"  -подумал Нейман). И тут вдруг Нейман услышал, как нарком  быстро  и  неяснопробормотал "плохо, плохо", и раздался странный, не похожий ни на что звук- это нарком скрипнул  зубами.  Несколько  секунд  он  еще  простоял  так,прямой, страшный, со сжатыми кулаками, и спина у него тоже была страшная ипрямая. А затем он вдруг вздохнул и опал, как проткнутый мяч.   - Так поезжайте, поезжайте, - сказал он уже мягко, отходя  от  окна,  ивздохнул. - Нажмите на эту чертову ларечницу.  Пусть,  пусть  вспомнит.  Уэтих баб память бесовская. Я еще в царское время одной пятак не отдал, такона мне после Октября вспоминала. А то фамилии она забыла... Вспомнит!   Зазвонила вертушка. Личная секретарша по всем кабинетам искала наркома.Срочно вызывает Москва. Из личного секретариата Николая Ивановича.  Наркомосторожно опустил трубку на рычаг и как-то очень  просто  и  даже  покорновзглянул на Неймана. И в то же время что-то огромное мелькнуло  на  миг  вего глазах. Он хотел что-то сказать, но резко повернулся и вышел.   - До свиданья, товарищ нарком, - запоздало вслед ему крикнул Нейман.   - Да, да! - ответил нарком уже  на  пороге.  -  Да,  да,  до  свиданья!Поезжайте на Или, спросите получше. У них такая память...   Нейман пришел домой усталый, разбитый и только  что  переступил  порог,как к нему из кухни бесшумно метнулась Ниловна.   - Здр... - начал было он, но она прижала ладонь  к  губам,  кивнула  наТамарину комнату и поманила его за собой на кухню.   - Тамара-то наша, - зашептала она, - сначала все говорила сама с собой,я все слушала, думала, по телефону, нет, сама с собой! А до  этого  они  сРоман Львовичем в ресторане были. А вернулась... Шаталась. Он ее под руку.   - Та-ак! - Нейман быстро скинул  плащ,  подошел  к  зеркалу,  поднял  сподзеркальника гребенку и провел по волосам. Они у  него  были  волнистые,густые, и он гордился ими. - Так, значит, без меня весело жили. Хорошо!  -Он подошел к двери ее  комнаты,  постоял,  послушал.  Она,  верно,  что-тоговорила, но слов он не разобрал. Тогда он стукнул и спросил: "Можно?"   - Это ты, дядя? - отозвалась она. - Войди, войди,  ты  кстати  приехал,здравствуй. Письмо тебе тут от Романа Львовича.   Она встала с тахты, взяла со столика папку, распахнула,  вынула  оттудабольшой, в лист, конверт, протянула Нейману. На  конверте  было  написано:"Р.Л.Шерну. Лично".   - Откуда это у тебя? - удивился и испугался Нейман. - Роман забыл?  Такзачем же ты его распечатала?   - Да он не был запечатан, - усмехнулась она, - лежал на самом  виду  натвоем столе. Так что смотри.   - Да зачем мне это? - воскликнул Нейман. - Совсем  не  интересуют  менядела Романа.   - А поинтересуйся, поинтересуйся, - продолжала она тем же тоном, не  тонасмешливым, не то презрительным.  -  Там  бумажка  вверху  лежит,  ты  еепосмотри... Да я тебе ее прочитаю.   "...Метод переливания  трупной  крови  является  блестящим  завоеваниемсоветской медицины. Впервые он был применен в институте  Склифосовского  в1932 году, а в 1937 году разрешен на  всей  территории  Советского  Союза.Трупная кровь имеет следующие преимущества перед донорской:  во-первых,  -слушай, дядя! - кровь внезапно, без агонии умершего  (она  повторила:  безагонии) благодаря  феномену  фиброгенеза  остается  жидкой  и  не  требуетдобавления стабилизатора, - она взглянула на Неймана. Тот стоял и  слушал.- Во-вторых, от трупа можно в среднем изготовлять до  трех  литров  крови,что позволяет в случае надобности производить массивные переливания одномуреципиенту  без  смешения  крови  различных  доноров.   В-третьих,   кровьпризнается годной только после вскрытия трупа.  При  изменении  в  легких,желудке, селезенке, печени кровь  бракуется  как  негодная.  До  сих  пор,однако, добыча этого ценнейшего продукта была связана со  случайностями  ипоэтому  главным  образом  использовалась  кровь   погибших   от   уличныхкатастроф. Ныне же мы, работники медицинской  части  управления,  учитываяобстановку   и   легкость   получения   свежей   трупной   крови,   вносимрационализаторское предложение..."   - А ну перестань! - оборвал ее Нейман и стукнул кулаком по столу. - Дайсюда эту гадость. - Он вырвал пакет и отбросил его  на  тахту.  -  Ах  ты,сумасшедшая дура, -  выругался  он.  -  Березка!  Боттичелли!  Додумались,сволочи!   - Это ты про кого? - спросила Тамара.   - Не про тебя же. - Он съел какое-то слово. - И тот  христосик  тоже...Ух, я бы их!.. Брось об этом думать,  а  то  додумаешься!  Ну,  она  дура,психопатка! Только и всего! А Роман тоже хорош, подбросил тебе эту штучку.Слушай, он ведь нехороший, этот Роман! Очень нехороший.  Конечно,  мне  онбрат, и я его люблю, но все-таки... он... нехороший! Черт знает что у негов голове. Строит из себя что-то... Видишь ли, хочет при всем при том,  чтоу него есть - а у него уже много чего  набралось,  -  остаться  честным  ихорошим. Чистеньким быть хочет. А что такое честность?  Большая  советскаяэнциклопедия до этой буквы еще не дошла...   - А разве такие не все?   Нейман внимательно взглянул на нее, вдруг подошел и взял ее за руку.   - Слушай, мне что - звонить сестре,  чтоб  она  немедленно  приехала  изабрала тебя? - Она молчала. - Ну  говори  же:  звонить?  Я  позвоню!  Вотсейчас  и  позвоню!  Ведь  эти  штучки  знаешь  где  кончаются?  В   печи!Следовательница!  И  я,  дурак,  верил,  что  ты  можешь!  На  первом   жеалкоголике, засранце испеклась! Нечего тебе было тогда  и  ГИТИС  бросать!Пела бы сейчас в оперетке. А я тобой гордился, я-то говорил: такая умница,такая чуткая! Ничего! Показала свой ум! Боже ты мой, - взмолился он вдруг,- Бог Авраама, Исаака и Иакова, как говорил мой отец. Как же нынешним всеммало надо! От одного щелчка валитесь! Если бы мы были такие,  как  вы,  тобыла бы у нас Советская власть?! Кончила бы ты  юридический  институт?  Дапросто вышла бы замуж за грузинского князька или таскалась бы с  таким  жевот, как этот Зыбин; он бы стишки читал, а ты бы ему  хлопала...  Вот  этовернее. - Он говорил и ходил по комнате. В коридоре вздыхала Ниловна.   - Да что ты такое говоришь? - воскликнула Тамара.   - А что? Не нравится? А мне тебя видеть такой нравится?  Вот  я  сейчасопять ехать должен, так как же я тебя такую могу оставить?   - Куда ехать? - спросила-она.   - На кудыкину гору журавлей щупать - не снеслись ли! По делу ехать.  Поэтому же идиотскому делу и ехать. Ну  как  я  тебя  оставлю?  Ведь  ты  жеследствие ведешь. Следствие по делу настоящего врага. Уже по  всему  ясно,что он враг, а ты... Честное слово, не знаю, что мне и делать. Ведь уже донаркома что-то дошло! Ах ты...   Она вдруг подошла к нему, обняла  его  за  плечи  и  потерлась,  как  вдетстве, подбородком о его плечо.   - Ну, ну, - сказала она виновато и покорно, -  не  надо!  Все  будет  впорядке. Просто меня этот прохвост действительно довел до ручки.   - Да чем же, чем? - воскликнул в отчаянии он. - Боже мой, чем же именноон мог тебя, умную, ученую, довести до чертиков? Чем?   - Не знаю. А скорее всего, не он довел, а сама расклеилась. У нас же  всемье все немного, - она покрутила пальцем возле лба.   - Даже и папа? - усмехнулся он.   Тамара успокоилась и снова села к столу.   - Ну, если он отпустил меня из ГИТИСа в  ваш  юридический  институт,  -улыбнулась она и украдкой сняла слезы, - значит...   _Она подошла к зеркалу, взглянула на себя и, отойдя, сразу забыла  своелицо_.

   Начальника ОЛП трясла за плечо жена, а он только мычал и  отбрыкивался.Вчера он набрался на свадьбе так, что завалился на  хозяйской  кровати,  апотом его еле дотащили до дома.   -  Миша,  Мишенька,  вставай,  вставай.  Тебе   говорят,   вставай!   -надрывалась  жена.  -  Прокурор  приехал.  Вот  он  сейчас  войдет,  Миша,Мишенька, неудобно же!   Миша только мычал и утыкался в подушку. Нейман вошел и, легко отстранивжену, спросил:   - Голова, Миша, болит?   - Угу, - ответил Миша не поворачиваясь.   - А опохмелиться хочешь? На вот, опохмелись.   - Ну? - сказал Миша не оборачиваясь, но протягивая руку.   - Вот. Бери. Да повернись ты, повернись! Давай, давай!   - Давай-давай знаешь чем  в  Москве  подавился?  -  вдруг  очень  бодроспросил Миша, по-прежнему не двигаясь. - Ты кто?   Жена подошла с ковшом и вылила его  на  голову  начальника.  Тот  сразувскочил и заорал:   - Убью, стерва! - но тут увидел Неймана со стаканом в руке.  -  Дай!  -приказал он ему.   Тот отстранил стакан.   - Одну минуточку! Ларечница Глафира работает у тебя?   - Так я ее, стерву, убью, - сказал начальник спокойно и сел на кровать.Глаза у него были красные, как у кролика, - заключенным водку продает. Этокак? Убью и не отвечу. Ну, что ты выставил его как... дай!   Он опять протянул руку, но Нейман опять отвел стакан и спросил:   - Сегодня ее смена?   - Она сейчас придет, - сказала жена, - она должна будет принести.   Начальник еще посидел, посмотрел на Неймана, и до него что-то дошло. Онвдруг встал, прихватил на себя одеяло  и  молча  вышел  из  комнаты  почтитрезвой походкой.   - Извините, - сказал он уже из коридора.   Наступила неловкая пауза. Жена  подвинула  к  себе  стул  и  села.  Онаглядела то на пол, то на Неймана. Тот тоже взял стул  и  сел.  Так  они  исидели друг против друга. "Ну как будто конвоирует,  сволочь",  -  подумалНейман и сказал:   - Воды у вас можно попросить?   - Можно, - ответила она, но не двинулась.   "Ах ты, стерва! - опять подумал Нейман. - Вот стакан  с  водкой  стоит,выпить разве?"   - Такая у вас жара, - сказал он. - Ехал на машине, так  пыль  на  зубахскрипит.   Она молчала и глядела то на пол, то на него.   Вошел начальник. Он был уже а мундире.   - Извините, - сказал он строго. - Вчера поздно лег. Работа. Вы по делу?   -  Не  в  гости,  конечно,  -  ответил   Нейман.   -   Надо   допроситьсвидетельницу.   - Ваши документы? - так же хмуро спросил начальник.   - Так-таки сразу же тебе  и  документы?  -  улыбнулся  Нейман  и  подалслужебное удостоверение. Начальник взглянул и отдал обратно.   - Извините, - сказал он угрюмо. - Тут у нас вчера немного...   - Ну, дело житейское, - великодушно махнул рукой Нейман. - Так  у  менядело к ларечнице.   - У нас их три. Ах да, вам Глафиру нужно, сейчас приглашу.   - А свободная комната у вас найдется?   - Это сколько угодно, - улыбнулся начальник. - Сейчас  пригласим.  -  Ипотянулся к телефону.   Все обертывалось так, как и заранее можно было  предположить  ЛаречницаГлафира Ивановна,  пышная  белолицая  женщина  лет  тридцати  пяти,  оченьпохожая на  кустодиевских  купчих,  испуганно  глядела  на  него,  мекала,разводила руками, даже раз пыталась  заплакать,  но  вспомнить  ничего  немогла. Он настаивал, напирал, кричал,  не  верил  в  ее  забывчивость,  ноотлично понимал, что баба действительно ничего не помнит. "Ну хоть бы  ты,балда, соврала, - подумал он под конец, - ляпнула  мне  первые  попавшиесяимена, я записал бы и  уехал.  Правда,  потом  пошла  бы  морока.  Но  тамкак-нибудь уж вылез бы.  Так  вот  не  сообразит  же,  дуреха".  И  дурехадействительно ничего не соображала, а только таращила на него светлые,  сослезой, пустые от страха и бестолковости глаза и либо молчала, либо пороланесуразицу. Тут в дверь постучали, и он с великим облегчением  воскликнул:"Да!" Звал начальник.  Когда  он  вошел,  тот  сидел  за  столом  помятый,сердитый, с несчастным замученным лицом и хмуро кивнул на лежащую на столетрубку: "Вас".   Звонила Тамара, и с первых же ее слов Нейман сел, да так и просидел  доконца разговора.   - Ричарда Германовича вызвали в Москву. Улетел  на  самолете,  говорят,что не вернется, - сказала Тамара. - За тобой два раза присылал  Гуляев  -спрашивал, где ты. Я сказала, что не знаю.   - Так, - протянул Нейман, и больше у него не нашлось ничего, - так-так.- Ричардом Германовичем звали наркома.   - Потом звонил замнаркома, спрашивал, где ты. Я сказала, что  не  знаю.Он велел  сказать,  если  позвонишь,  чтоб  немедленно  возвращался.  Трехчеловек у вас из отдела забрали.   - Так, - сказал он. - Ну хорошо, пока.   Когда он вернулся,  ларечница  сидела  и  плакала.  Просто  разливаласьручьями. Ах ты, рева-корова. На кой черт ты  мне  сейчас  нужна  со  всемисвоими фамилиями.   - Ладно, - сказал он сердито, - идите. - Она вскочила и  уставилась  нанего, и тут он вспомнил, где он ее видел. В Медео, у Мариетты. Она была  унее подменной. Вот куда бы нужно  было  съездить!  К  Мариетте!  Захватитьздесь коньяку бутылки три, конфет - и туда! Вот это дело.   - Ну что стоишь? Иди! - сказал он с добродушной грубостью.   - А... - начала она.   Он встал, открыл дверь и сурово приказал: "Быстро! Ну!" Потом  постоял,подумал, вздохнул и решительно  толкнул  дверь  кабинета  начальника.  Тотсидел за столом и уныло глядел в окно. Ворот он расстегнул.  Когда  Нейманвошел, он уставился на него раскаленными глазами.   - Где у тебя водка? - строго спросил Нейман.   - Что?!   - Водка! Водка где? - прикрикнул Нейман. - В столе? Давай  ее  сюда!  Уменя тоже башка трещит со вчерашнего.   - Хм! - почтительно хмыкнул начальник, и лицо у него сразу оживилось.   - Что хм? Буддо Александра Ивановича знаешь? Он что, у тебя все еще  натопливном складе работает? Да  нет,  нет,  пусть  работает.  Каждая  тварьпо-своему выгадывает. Так где водка-то? Ага! Давай ее сюда! А стакан? Одинтолько? Ладно, выпьем из одного. Не заразные.

   Они сидели рядом и выпивали.  Сейчас  начальник  ОЛПа  Михаил  ИвановичШевченко представился Нейману совсем иным человеком: был он неторопливым испокойным, говорил с широким волжским "о", а  его  простецкое,  с  русскойкурносинкой лицо, веснушки, желтые волосы никак  не  подходили  к  строгойвоенной форме и значкам. Среди этих значков был и почетный значок чекиста,и "ворошиловский стрелок", и даже что-то бело-голубое  альпинистское.  Такчто сейчас человеком он представлялся не только серьезным и бывалым, но  ис заслугами. Ему первому и сказал Нейман о наркоме  -  вызвали  наркома  вМоскву, и вряд ли оттуда вернется. Говорить это, конечно, не следовало, ночто-то уж слишком плохо было у него на душе.  И  хотелось  хоть  с  кем-топоделиться.   - Да, - сказал Михаил Иванович  равнодушно,  -  недолго  же  он  у  наспродержался, хотя, впрочем, как недолго? Два года! Срок!   - А может, еще вернется. Аллах его знает, - вслух подумал Нейман.   - Может и вернуться, - согласился Шевченко. - Да, пошла, пошла работка!Но вы подумайте, как все тонко у них там было разработано - ведь  они  всепрошили насквозь, все! В любой  дырке  сидели!  Ну  еще  бы,  такие  постызанимали! От них все и зависело! Ведь если бы они вовремя сговорились да ивыступили, а?..   Нейман поморщился, он не любил такие разговоры:  от  них  всегда  веялочем-то сомнительным, тут слово прибавь, слово отбавь - и вот  уже  готовоедело.   - И сколько надо было ума, чтобы  всю  эту  адскую  машинку  расшатать,выдернуть  по  человечку,  -  продолжал  Шевченко  задумчиво,  -  сначала,конечно,  кого  поменьше,  а  потом  и  побольше,  и  побольше!  И  самогопредседателя Совнаркома за шиворот. И так  умно,  так  точно  задумал  нашмудрый, что никто из них, негодяев, даже и не шелохнулся! Все сидели,  какзайцы, ждали. Вот что значит работать под единым руководством!   Нейман нахмурился. Не то  что  Шевченко  нес  чепуху,  нет,  но  вообщерассуждать о таких вещах не полагалось. Читай газеты, там все написано.   - Мы врагов никогда не боялись и никогда  не  считали,  сколько  их,  -ответил он холодно, так, чтобы  сразу  оборвать  разговор.  -  И  было  ихвсе-таки ничтожное меньшинство.   - Да, это точно, ничтожно мало, - вяло согласился  Михаил  Иванович,  -что уж нам говорить, когда партия и правительство свое сказали, но  толькоони хитрые, до чрезвычайности они хитрые, они в любую дырку  пролезут,  новсе равно, когда их час придет, никуда они не денутся. Свои же и сдадут. -Он помолчал, чему-то усмехнулся, чокнулся с Нейманом и продолжал: - У  насвот какой случай был. Прислали нам  нового  начальника  чиса  (снабженца).Такой асмодей был, что клейма негде  ставить,  молодой,  шустрый,  весь  вкоже, скрипит, но заключенным потрафлял: никаких замен - масло так  масло,мясо так мясо, получи все до грамма.  У  него  брат  работал  воротилой  вуправлении лагерей, так он ничего не боялся! Пил  с  заключенными,  не  совсеми, конечно, а со своими придурками. И вот загребли брата. Ну и за ним,конечно, должны были приехать, он раньше все узнал  и  со  своими  лучшимидружками - расконвоированными - поехал на станцию. Дружки-то все надежные,честняки, те самые, которые умрут - не продадут, ну как же? Он  им  и  бабприводил, и зачеты один к одному писал, и даже  в  сберкассу  на  их  счетденьги клал, из ворованных,  конечно!  Но  вот  как  они  только  в  степьотъехали, эти  дружки  и  говорят:  "Давай,  начальник,  потолкуем  теперьпо-свойски, по-лагерному!" И потол-ко-вали! Да как! По  лицу  сапогами.  Япотом, когда его привезли в санчасть, ушел: смотреть  не  мог!  Нет  лица!Били, били да в железнодорожное отделение  и  сдали!  Вот,  мол,  поймали,бежать хотел! Нет, нашему брату никак не  убежать!  Некуда!  Выдадут!  Вотворы - те да! У тех дружки, бабы, паспорта,  хавиры.  А  у  нас  что?  Воттак-то! - Он вздохнул  и  поднял  стакан.  -  Ну  что  ж,  выпьем  еще  попоследней, да и спать пора! Вы уж, наверно, сегодня не поедете, так я  ваму себя в кабинете постелю. За ваше здоровье.  Мария  Николаевна,  зайди-касюда! Они у нас останутся, а то припозднились! Куда им ехать!   "Да,  не  зря  все  это  он  мне  рассказывает,  -  подумал  Нейман   ипочувствовал, что ему стало горячо, как перед баней. - Значит, - сообразилон, - думает, что мне конец - наркома взяли и  меня  туда  же!  Поэтому  иоставляет тут, чтобы сразу тепленького сдать! Сейчас звонить будет!"   - Я пить не буду, - сказал он. - Я пойду пройдусь!   ...Вот что самое страшное на свете  -  секретная  машинистка.  Какая-тоособо доверенная дрянь с персональным окладом и пайком! Вот  сидит  сейчасэта стерва и печатает на меня бумажку! Вот как та Ифарова! Ведь в  комнатуее  никто  не  смел  войти,  ее  домой  наркомовский  шофер  возил,   еслизадерживалась. Печатала  только  наркому  и  его  заместителям!  А  потом,конечно, на наркома и его заместителей. Четырех наркомов пересидела,  покакто-то не стукнул. Ее отец тут же, в городе Верном, имел капиталистическоепредприятие: не то  забегаловку,  не  то  бардак.  В  общем,  выгнали  ее,окаянную, из  наших  святых  стен.  Сейчас  в  Союз  писателей  поступила,подстрочники гонит. Ничего, не обижается! Раньше писательские доносы  другна друга печатала, теперь их романы и  поэмы  с  посвященьями  друг  другушпарит. Встретил я ее раз, идет довольная, улыбается. "Ну как вы  там?  Необижают?" - "Ну что вы! Культурнейшие люди! Совсем иная атмосфера! Я душойотдыхаю". Черт, гадина! И взгляд у нее гадючий, зеленый, и шея сохлая, каку гремучей змеи! Ее кто-то  прозвал  мадам  Смерть.  Вот  такая  сейчас  ипечатает на меня. Прислали мне однажды рисуночек. Я сижу, строчу что-то застолом, а смерть сзади занесла надо мной косу!  Эх  вы,  мои  дорогие,  даразве у смерти сейчас коса?! У нее "Ундервуд" и папка "На подпись",  а  вымне какое-то средневековье шьете: косу, скелет! Мне  это  все  "пхе",  какговорил папаша. Так что вполне может быть, что мы встретимся с Зыбиным  наодной пересылке. И повторит он мне тогда то, что выдал однажды этому дурнюХрипушину. Тот ему начал что-то о Родине, об Отчизне, а он  ему  и  отлил:"Родина, Отчизна! Что вы мне толкуете о них? Не было у вас ни  Родины,  ниОтчизны и быть не может. Помните, Пушкин написал о Мазепе, что кровь готовон лить как воду, что презирает он свободу и нет Отчизны  для  него.  Вот!Кто свободу презирает, тому и Отчизны не  надо.  Потому  что  Отчизна  безсвободы та же тюрьма или следственный корпус". Неужели  Пушкин  верно  такнаписал: Отчизна и свобода?! Да нет, быть не может. Это  он  сам  выдумал,сам! И не зря он посажен! По глубокому смыслу он посажен! Виноват или нет,крал золото или не крал - другое дело. Но вот если я, мой  брат  драматургРоман Штерн, Тамара и даже  тот  скользкий  прохвост  и  истерик  Корниловдолжны существовать, то его не должно  быть!  Или  уж  тогда  наоборот!  Авпрочем, черт с ним! Мне сейчас дело только до той стервы с шестого этажа,что сидит и печатает свою бумажку. Свою бумажку на  мою  голову.  Нет,  еебумажку на  мою  голову!  Нет,  стой,  не  так...  Она  сидит  и  печатаетбумажку... печатает свою бумажку...   Он остановился и провел ладонью по лбу -  потный,  потный  лоб.  Степь,дует ветер, а я потный, потный. В жару. Хожу и разговариваю сам с собой. Аведь уже ночь, протяни руку и не увидишь. Только вон там, на краю  обрыва,как будто что-то светится, вот камень вижу, куст,  а  вот  сейчас  даже  исовсем ясно каждую веточку видно. Э, да там  костер!  Неужели  рыбаки  этосидят у костра? Ночью-то зачем? Они ведь давно спать должны. А может,  этобеглые, беспаспортные? Их ведь тут много,  беглых.  Говорят,  целая  шайкаразвелась. Браунинг при себе, может, пойти и проверить? Фу, черт, я  опятьбрежу! Мне браунинг сейчас для себя нужен, чтобы оставить этих  прохвостовв дураках. Ведь тогда они и дело не начнут - побоятся,  что  упустили,  непроявили  вовремя  бдительность.   Напишут   что-нибудь   вроде   "нервноепереутомление". А может, и в самом деле... Ведь  годы  мучений,  болезней,голода, унижений, а здесь пара секунд - и  все!  И  все  до  копеечки!  Допоследнего грошика! И не пожалеешь  ведь  никогда,  не  раскаешься  потом!Потому что просто не будет этого самого "потом".   Он нащупал браунинг, его злую шершавую  тяжелую  рукоятку,  вытащил  дополовины и толкнул опять: что просто? Что тебе просто, болван?  Ты  простосошел с ума. И это у тебя не бред, а сумасшествие. Сумасшествие, и все!   Он подошел к краю обрыва. Внизу горел костер и за ним кто-то сидел.  Напалках висел котелок. "Уха! - подумал он. - Маринку варят.  Что  ж,  развеподойти? Хоть раз попробую, что такое маринка. А то как-то не  доводилось.На этом берегу ее ловят и коптят, а больше ее, говорят, нет нигде в  мире.Стой! Маринка!" Что такое у него связано с этим словом?   Он постоял, подумал. Что-то очень многое промелькнуло у него в  голове,но все туманно, путано, обрывисто, и ухватить этого он не  смог.  "Эх,  ненадо было пить", - подумал он  и  стал  осторожно  спускаться  с  высокогоберега.   Два человека находились на берегу. Один сидел у реки спиной  к  костру.Другой что-то варил в черном  солдатском  котелке.  Костер  горел  высокимбелым пламенем - так на озерах горит сухой камыш. Нейман вышел из  темнотыи подошел к огню.   - Здравия желаю, - сказал он.   Человек  над  огнем  поднял  голову,  взглянул  на  него,  потом  опятьнаклонился над котелком и осторожно снял с варева ложкой какую-то соринку.Сильным коротким движением стряхнул ложку и только тогда ответил:   - Будем здоровеньки.   Был он низенький, плечистый, большеголовый.   Нейман подошел к костру вплотную и передернул плечами.   - Можно погреться? - спросил он. - Холодно!   Поднимался туман, от реки несло большой текучей водой и сырой глиной.   - А тут  места  всем  хватит,  -  ответил  большеголовый.  -  Садитесь,пожалуйста! Что, из города?   - Да, - ответил он.   Большеголовый наклонился, поднял с  земли  серую  сумку  из  мешковины,достал из нее тряпочку, досуха обтер ложку и сунул обратно в сумку.   - Часов нет? - спросил он отрывисто.   Нейман посмотрел на браслетку.   - Десять скоро, - ответил он.   - Я утром  тоже  в  город  поеду,  -  сказал  большеголовый.  -  Сапогирезиновые купить надо, а то видите: тут неделю - и башмаков нет.   Башмаки   у   него   были   солдатские,   несокрушимые,    с    мощнымиоттопыривающимися швами.   - Не знаете, есть там кирзы?   - В любом количестве, - ответил Нейман. - Только идите сразу в  магазин"Динамо", знаете, на Гоголевском проспекте?   - Знаю, бывал. - Он вздохнул. - Вот плиточного чаю еще подкупить  надо.Чай у нас, товарищ, в большом количестве идет. Солоно живем. На  рыбе!  Нучто же, может, не погребуете отведать ушицы?   Он быстро подхватил котелок и снял его с костра.   - Вот так, так, так! - быстро проговорил он, притыкая его на  земле.  -Эх! Ушица! С лучком, с перчиком, с морковочкой! Отец, а отец! -  обернулсяон к реке.   - Ишьте! - ответил тот не оборачиваясь. - Я сейчас не буду. Я вот...  -Он встал и подошел к чему-то темному и  длинному,  что  лежало  на  земле,покрытое брезентом, и наклонился над ним.   - Рыба? - спросил Нейман.   - Утопленница, - неохотно ответил большеголовый.  -  С  утра  караулим.Откушайте, пожалуйста. Вот хлеб, ложка, пожалуйста!   - А он? - спросил Нейман.   - А ему сейчас никак нельзя. Он потом будет.   - Да, я потом, - подтвердил тот у  реки  и  вдруг  повернулся  и  прямовзглянул на Неймана. - А вы не фершал с лагеря? - спросил он.   И тут Нейман увидел его лицо.  Было  оно  еще  молодое,  но  с  мелкимичертами,  какое-то  по-звериному  заостренное,  узкое,  высматривающее,  ипоэтому человек напоминал лису. У них таким лицам не доверяли.  А  худ  онбыл страшно: щеки при свете костра обозначались темными пятнами. Волосы жебыли светлые и жесткие, как у лесного зверя.   - Нет, я не из лагеря, не фельдшер, - ответил ему Нейман.   - А что же вы не кушаете? - спросил большеголовый. - Сейчас надо хорошокушать, а то застынешь.  Вон  ветер  какой!  Ах,  вы  на  утопленницу  всесмотрите? А что на нее смотреть-то? На то и река у  нас,  чтоб  мы  топли.Ешьте! На поминках тоже едят!   - А как она утонула? - спросил Нейман. - Унесло ее, что ли?   Он вспомнил разговор о том, что  река  Или  очень  коварная,  нехорошаярека, - течет она как будто тихо, спокойно, а в ней  омуты  и  водовороты;вдруг подхватит тебя, закрутит и потащит. Тонут в ней часто.   - Может, и унесло, - равнодушно согласился большеголовый. - А может,  иутопили, хитрого  тут  ничего  нет.  Места  здесь  такие.  Ладно,  милицияприедет, все разберет...   - Снасильничали и бросили, - сказал Нейман.   - Да вы кушайте, кушайте, - повторил большеголовый.   Был он как будто неуклюж и неповоротлив, а на самом  деле  все  у  негополучалось  ловко,  сноровисто;  легко  он  прихватил  снятыми  рукавицамигорячий котелок, мягко снял с огня и сразу  крепко  и  прочно  угнездил  вкамнях; потом быстро и ловко нарезал перочинным  ножом  крупные  и  ровныеломти хлеба и разложил их на какой-то фанерной дощечке, то есть как  будтоне только приготовил уху, но и стол накрыл.   - А вы из здешнего колхоза? - спросил Нейман.   - Бригадир шестой рыболовецкой бригады, - ответил большеголовый, -  вотони, наши землянки. - И он кивнул головой в темноту у реки.   - Платье тоже не факт, - сказал вдруг тот, с лисьей  физиономией,  -  унас вот было: одна разрядилась во все ненадеванное да с моста и  сиганула.Так и тела не нашли. Только туфли лаковые  на  мосту  остались.  Так  это,может, и здешняя.   Что-то дурацкое, дурное нашло вдруг на Неймана, и он ляпнул:

   Я страдала, страданула,   С моста в речку сиганула.   Из тебя, из дьявола,   Три часа проплавала.

   - Нет, тогда не так было, - не согласился похожий на лисичку.  -  Тогдавсем им 24 часа давали, а у нее свадьба уже была назначена.  Жених  с  нейсобирался ехать, а он на хорошем счету у себя был,  вот  она  подумала  даи...   - И дура, - сказал большеголовый крепко. - И большая она дура! Тоды чтоже нам-то надо делать? Тоды нам всей деревней  прямо  на  шпалы  ложиться?Только что так. Вот у меня трое маленьких было, сюда привезли - через  двагода ни одного не осталось. Все животом померли. Так что я  теперь  долженделать? А?   - Что раскричался, Лукич? На всю реку слышно.   Из темноты вышел старик - высокий, жилистый, весь седой, только бородкаизжелта-белая, как от табака. Лицо у него было бурое, иссеченное даже  какбудто не морщинами, а шрамами, и только глаза  так  и  остались  веселыми,бедовыми, совсем молодыми.   - Ну как тут у вас? - спросил он.   - Да вот, - ответил  большеголовый  и  кивнул  на  утопленницу,  -  всевставать не хочет, уж ждем-ждем, взглянем, а она все лежит.   - Да? - покачал головой бородатый. - Неважное ваше  дело.  А  гражданинначальник все не едет?   - Так он теперь третий сон видит, гражданин начальник-то, -  усмехнулсябольшеголовый. - К утру  теперь,  наверно,  надо  его  ждать.  Он  на  наснадеется, не дадим ей убечь, скрыть свою личность.   - Это так, конечно, - вздохнул бородатый. И вдруг, как будто только чтозаметил Неймана, хотя как появился, так на него  и  уставился.  -  Доброгоздравия, - сказал он почтительно. Нейман кивнул ему. - Не из правления?   - Нет, я тут... - начал что-то неловко Нейман.   - А я подумал, из правленческих кто.  Ты  иди,  иди,  Лукич,  -  сказалстарик, вглядываясь в  темноту,  и  как  будто  только  что  увидел  того,похожего на лисичку. - А, и ты тут, Яша, человек Божий, покрытый кожей,  -сказал он, - значит, всем частям сбор. Не заскучаешь. Когда  будешь  идти,скажи моей старухе, чтобы Мишку через два часа взбудила. А то, знаешь, насиз города-то не видно, могут и завтра к обеду пожаловать.   - Счастливо оставаться. - Большеголовый встал, подобрал мешок и пошел.   - Значит, ушицу варите? Хорошее дело, - сказал старик.   И тут резко дунул ветер. Пламя взметнулось, и осветился горбатый  серыйбрезент и тонкая  женская  рука  рядом  на  гальке.  Рука  была  белая,  сраспущенными пальцами. Огонь прыгал, и пальцы словно шевелились.   - Цеплялась, - вздохнул старик. - Когда тонут, так завсегда  цепляются.Я из Волги одного мальчонку тащил, так он чуть и меня не потопил.   Он встал, подошел и заправил руку под  брезент,  но  она  опять  упрямовылезла. Тогда он совсем  сдернул  брезент,  и  Нейман  на  минуту  увиделкрасное платье, ожерелье и откинутую назад голову с распущенными  волосамии полуоткрытым ртом. Глаза тоже были открыты.  Огонь  и  тени  прыгали  полицу, и казалось, что утопленница поджимает губы и щурится.   - Как заснула, - сказал старик. - Эх, девка, девка, да что  же  ты  надсобой сотворила?   Тени все прыгали и прыгали по лицу покойницы,  и  то,  что  она  лежаласовершенно  спокойно  и  прямо,  как  будто  действительно   заснула   илипритворилась, что он видел ее ровные крепкие зубы, а в особенности то, чтоглаза были открыты и стояла в них темно-молочная смертная муть,  та  белаямертвая вода, которую Нейман всегда подмечал в глазах  покойников,  -  всеэто заставило его вздрогнуть как-то по-особому. И не от страха и  даже  неот щемящей мерзкой тайны, которая всегда окружает гроб, могилу,  умершего,а от чего-то иного - возвышенного и непознаваемого.   - А что же ее не откачивали? - спросил Нейман.   - Часа четыре ломали и так и сяк, - ответил седой, - и фельдшер был,  идоктор - всех частей  сбор.  Один  раз  так  трахнули,  что  кровь  пошла,обрадовались, думали, жива. Мертвые, мол, не кровенят. Нет, куда там!   - Сволочь! -  вдруг  произнес  громко  Нейман.  -  Березка!  "Кровь  изтрупов"... по-научному разработала все, сука! Ах  ты!..  -  Он  сейчас  жеопомнился и закусил губу. Но сменщик стоял и молча держал брезент.   - Ну, со святыми упокой, - сказал он и осторожно, словно спящую, накрылутопленницу, а голову оставил открытой. - Ей лучше  все  знать!  Издалека,видно, откуда-то приехала, специально, - он постоял, подумал. - Вчера  ещев это время жива была, - сказал он. - Ела, пила, ходила...   И тут вдруг сзади него раздался странный голос. Нейман  оглянулся.  Яшастоял около покойницы и весело, с хитринкой глядел на них.   - Приидите и последнее целование дадим, братья, умершей, - пригласил оних просто и деловито. Потом помолчал немного и сказал: - Кое разлучение, обратья, кой плач, кое рыдание в настоящем часе. - Он сложил руки на  грудии поклонился покойнице. - Приидите убо целуете бывшую в  мале  с  нами,  -сказал он, - предается бо гробу, камнем покрывается, во тьму вселяется,  кмертвым погребается и всех сродников и другов ныне разлучается.   - "Бывшую в мале с нами". - Старик вздохнул.  -  Умели  старинные  людиговорить. Ведь каждое слово, как камень. - Он перекрестился и поглядел  наНеймана. И Нейман тоже богомольно наклонил голову и даже занес было  руку,но сейчас же и опомнился. "Черт знает что! - подумал он. -  Действительно,факультет ненужных вещей! Напился, дурак!"   А тот же голос теперь уже скорбно, просто,  раздумчиво  не  говорил,  апочти пел:   - Восплачьте обо мне, братья и друзи, сродницы и знаемы: вчерашний деньбеседовал с вами и внезапу найде на меня страшный час  смертный.  Приидитевсе любящие мя и  целуйте  последним  целованием.  -  Он  сделал  какой-тонеясный приглашающий знак - и они оба, старик и  Нейман,  как  по  командепошли к телу. Яша уже стоял в  изголовье  на  коленях  и  держал  короткуютолстую церковную свечу. Она трещала, колебалась, горела  желтым  и  синимогнем. Когда они подошли, он поднес ее  к  самому  лбу  покойницы.  И  тутмертвая предстала перед Нейманом в такой ясной смертной красоте,  в  такойспокойной ясности преодоленной жизни и всей легчайшей шелухи  ее,  что  онпочувствовал, как холодная дрожь пробежала  и  шевельнула  его  волосы.  Ипонял, что вот сейчас, сию секунду он сделает  что-то  невероятно  важное,такое, что начисто перечеркнет всю его прошлую жизнь. Вот, вот сейчас, сиюминуту! Но он ничего не сделал, потому что и не мог ничего сделать, простоне было у него ничего такого затаенного, что б он мог вытащить наружу.  Онтолько наклонился  и  коснулся  губами  лба  покойницы.  Лоб  был  ровный,холодный, чисто отшлифованный смертью, как надгробный камень. Голос на мигсмолк, пока он прикладывался, а затем взлетел снова. Слов он не слышал илине понимал их, но знал, что они объясняют ему все, что  сейчас  перед  нимпроисходит. Но теперь ему уж было все  равно.  Больше  у  него  ничего  неоставалось своего. Он отошел и сел к, костру. Через минуту к нему  подошели старик. "Кто это?" - спросил Нейман.   Тот еще пел и кланялся покойнице. Горела свеча. Лоб покойницы был высоки ясен... Глаза открыты.   - Теперь их деклассированными элементами зовут, - усмехнулся старик,  -с нами в артели работает. Божий человек Яша. Учился, говорят,  когда-то  всеминарии,  революция  согнала.  Потом  сидел.  На  Севере  был.  Там  емуциркуляркой пальцы отхватило. Сейчас вот каких-то бумаг из Москвы ожидает,чтоб к родным ехать.   - И всегда он так по умершим читает?   - Если пригласят, то всегда.   Опять они сидели у костра. Но сейчас к ним  присоединился  Яша.  Сел  имолча подвинул к себе котелок, как свое заработанное.   - Теперь и они могут, - объяснил старик, - раз он свою литургию  отпел,значит, может и закусить, а раньше ему  никак  нельзя  было.  Закон  такойпоповский. Ешь, ешь, Яков Николаевич, ешь! Уха богатая, с пшенкой.   Губы и крылья носа  у  Божьего  человека  Якова  еще  подрагивали,  роткривился, он обтер его тыльной стороной  ладони  и  молча  сунул  ложку  вкотелок.   - Хлеба? - сказал ему старик.   Яша взял ломоть, закусил его и заработал ложкой. Хлебал  он  жадно,  непрожевывая и обжигаясь.   Старик стоял над ним, приговаривая:   - Кушай, кушай. Кушай, Божий ты человек. Очень  хорошо  сегодня  читал,душевно. Да, все суета! Это ты правду. Вот у меня  какое  богатство  было:две коровы, две лошади, овец, свиней сколько-то...   - Все суета человеческая,  елико  не  пребывает  по  смерти,  -  строгоперебил его Яша и объяснил: - Не пребывает богатство, не существует слава.Все персть, все пепел, все сень.   - Да, да, - согласился сменщик и качнул головой. - Это так! Все сень. Имы - сень. Из глины в глину. Это  неглупые  люди  надумали!  Действительнотак. Вот, скажем, она, вот лежит сейчас она, красивая, ладная,  как  будтозаснула, а прикатят те на своих мотоциклах, затрещат, загребут, положат настол и почнут потрошить. Кожу сейчас везде  на  голове  подрежут,  краснымчулком завернут, на лицо накинут - видел я это.  Почнут  в  мозгу  копать,искать, какая в ней порча была, что она на эдакое решилась,  в  своем  онасознании была или нет.   Лицо Яши болезненно скривилось, и он ничего не сказал.   Нейман расстегнул пиджак, достал из бокового кармана бутылку и протянулстарику.   - О, вот это к месту! - обрадовался  старик.  -  Здесь  где-то  кружка.Возле камней я ее где-то хранил.   Но Божий человек  Яша  уже  протягивал  ему  через  костер  алюминиевуюкружку.   - Ага! Вот это у нас  точно  по-православному  выйдет.  Поминки!  Тогдапервый Яша и приложится. Вот я ему полную налью. Пей, Яша.   И Яша, Божий человек, взял кружку и молча опорожнил ее  до  дна.  Потомопять обтерся ладонью, округлил губы, сделал сильный круглый выдох.   - Ее душенька еще тут, возле нас ходит, она сорок дней тело сторожит, -сказал он.   - И видит нас? - спросил Нейман.   - А как же, - усмехнулся Яша. - Она все видит. Вот мы плачем, и  она  снами плачет: мы о ней, а она о нас, только слезы у нас едкие, земные, а  уней сладостные, небесные, легкие.   - О чем же она тогда плачет? - спросил Нейман.   - Об нас. От умиления и жалости она плачет, - ответил Яша, - ах вы  моиблизкие,  ах  вы  мои  сродные.  Да  что  же  вы  обо  мне  так   плачете,разливаетесь? Мне уж теперь хорошо, ничего ни от кого не надо. Теперь  всеземное - смерть, любовь плотская, горесть, гонения - это все вам осталось.А я теперь легкая, белая, наскрозь, наскрозь вся светлая. Все земное,  кактряпку, я сбросила и в вечное облачилась. Оно уже на веки веков  при  мне,никакая сила его отнять у меня не может! Пожалуйста! Благодарим!  -  И  онпротянул пустую кружку старику.   - Это если она овца, - сказал старик и строго взглянул на Яшу. - А еслине овца она, волк? Как  тогда?  -  Он  налил  себе  кружку,  выпил  ее  неторопясь; налил Нейману, подождал, когда он выпьет, и продолжал:  -  Тогдаона вся страхом исходит: "Ах, что же мне теперь будет? Да где же я  теперьсвой спокой найду? Ведь только сейчас мои мучения и начинаются, а конца ими не видится". Вот оно как!   - Разрешите добавочку? - попросил Божий человек и подставил  кружку.  -Благодарствую. - Он спокойно осушил все до конца.  ("Ну  вот",  -  буркнулстарик.) - Это мы, Тихонович, никак знать не можем, скрыто это от нас,  нонамеки, - он повысил голос, - но намеки  имеем!  Помните  разбойника,  чтовместе с Христом был распят? Ведь он поделом  муку  принимал.  А  что  емуХристос сказал? "Ныне же будешь  со  мной  в  раю".  Как  же  так  он  емусказал-то? Разбойнику, а? Ведь он убивал, сиротил, грабил?..   - Так ведь он покаялся, - недовольно ответил старик, - он ведь  сказал:"Помяни, Господи, мя в царстве своем".   - А-а-а! Сказал! Вот это уж другой разговор! - согласился Яша. - Это выдействительно в самую точку  бьете.  В  смертный  час  воззвал  разбойник:"Спаси!" - и спасен был. Вот так и мы.  Если  воззовем  от  сердца,  то  иполучим. Но только надо все это без всяких хитростей. А то мы ведь мастерана это. Мол, заставили меня! Делал и мучился. Или:  дети!  Это  я  за  нихсвоей совестью поступился! На эти штучки мы куда как востры! Нет, там  этоне принимают. Там знают: это опять в тебе тот же черт коленками заработал.Нет, ты другое пойми: от людей тебе прощенья нету! На то они и люди,  чтобне прощать, а взыскивать. Ты никого не жалел, и тебя никто не пожалеет.  Авот там другое. Там смысел нужен. Вот до него ты и должен  дойти.  Хоть  всамый свой остатний час, а должен! Он не с земли, он  с  неба  нам  даден!Смысел!   - Ну и что тогда будет? - покачал головой сменщик. - Что, другую  шкурутебе выдадут, что ли? Вот, мол, Яша, тебе новая кожура -  иди  заслуживай,был ты Яша, стал ты Маша. Так иди. Маша,  добывай  Яше  рая.  Нет,  я  тутчто-то никак в толк не возьму. Сколько время ты грешил и вдруг...   - Да нет, ты вот что в  толк  возьми:  смысел!  -  крикнул  Яша  и  такразволновался, что вскочил. - Тут дела твои и время ни при  чем.  Тут  чтоминута, что миллиарды лет - все одно. В Ветхом завете этого не было -  тамвремя было. А для Христа - время нет! Ему твой смысел важен, чтобы хоть  впоследнюю секунду уразумел все. Он всю жизнь твою в эту секунду сожмет. Заодну эту секунду он даст тебе ее снова пережить. Вот почему он Спаситель.   - Значит, хорошо получается, - сказал насмешливо старик. -  Был  у  настакой Мишка Краснов, поповский сынок. Ну сволочь! Ну пес! Отца его красныестрелили, а он рядом стоял с красным бантом, плакал в  платочек  и  поучалего: "Сами виноваты, папаша. Я вас упрежал!" И, с белыми, и с красными,  ис зелеными, и с какими-то желтыми - со всеми, пес, нюхался. Потом уехал  вгород. Учиться. Приехал комиссаром. Весь в черной коже, сапоги  новенькие,до самых до... Ходит, блистает. Наган на боку.  Царь  и  Бог.  В  соседнейдеревне пять жилых домов осталось. Кто сбег, кого застрелили, кто с голодусам пропал. Девкам проходу не давал. Встретит какую гладкую  и:  "Приходи,Марья, я с тебя допрос сниму". Ну и снимал всю ночь. И  доснимался.  Вышлописьмо о головокружениях. А потом приказ - забрать поповского сына  Мишку!Приехали его забирать! А он, паразитина, стоит на коленках в  пустой  хатедьячковской и  поклоны  бьет.  Во  какой  шишак  себе  набил!  И  базлает."Господи! - базлает.  -  Прости  мне  все  великие  прегрешения!  Господи,смилуйся! Батя мой, мученик безвинный, моли Господа  за  меня!"  И  башкойраз! раз! - об пол. Это в пустой хате! В той, где он всю семью перевел. Ахпес! Ах холера тридцатого года! Говоришь, разбойник  на  кресте  покаялся?Так этот и до креста покается! Да еще как!  Он  на  собраниях,  как  шило,навострился. Только слушай его!   - Так от чистого сердца нужно! Ты! - крикнул Яша.   - Ах от чистого? А он не от самого что ни наметь расчистого? Ну как же:гавкал-гавкал, ломал-ломал! Все  ордена,  дворцы  заслуживал,  а  заслужилрогожку! Ну и схватился, конечно, за башку! "Ах я дурак! Ах я такой-то! Ахя сякой! Где же у меня глаза-то были? За  что  же  я  совесть  свою,  отцапродал? За что боролся, на то и напоролся!" И это у него  от  чистого,  отсамого чистого пойдет!   "Да, тут уж не разберешься, -  подумал  Нейман.  -  Тут  уж,  очевидно,просто веровать надо. А я разве во что верю? И вот тоже конец мне  пришел,а с чем я остался? Ведь даже "Господи, Господи" крикнуть и то некому!"   Уже почти совсем рассвело, когда Нейман встал, и отошел от костра.  Яша- Божий человек - спал по-ребячьи,  калачиком.  Его  желтое,  узкое  лицо,изрезанное хитрыми морщинами, лицо не то юрода, не то гения, не то  простохитрого и юркого прощелыги, было ясно и спокойно.   Сменщик вывел Неймана на высокий берег в степь и сказал:   - Вон видите фонарь? На него прямо и идите. Это контора, она на  бугре.Там обязательно кто-нибудь есть. Либо сторож, либо уборщица.   - Спасибо, - слегка наклонил голову Нейман. - Я оттуда сразу позвоню  вгород, скажу, чтобы прислали к вам.   Когда он вышел в степь, небо на востоке было уж совсем светлое. Туда, вхолодную, желтую ясность эту, летели черные птицы.  Не  стаей,  а  сеткой,точками, то падали, то поднимались.  Такое  большое  рассветное  небо  надстепью он видел впервые. И поэтому стоял и смотрел до тех пор, пока  птицыне исчезли. Дул легкий косой ветерок. Земля лежала седая, растрескавшаяся,и из нее росла тонкая и длинная, похожая на конский волос трава. Он увиделбольшой белый куст и бросил  на  него  зажженную  спичку.  Куст  сразу  жезанялся  весь  прозрачным  водородным  пламенем,  пока  огонь  не  упал  исудорожно не задохнулся на твердой, как глиняный горшок, почве.   Дом на бугре стоял тихий и темный, но он хитро  обошел  его,  зашел  содвора и увидел,  что  заднее  окошко  за  белой  занавеской  светится.  Онпостучал, никто не ответил. Он постучал, еще раз - метнулась кремовая теньи встала, присматриваясь. Тогда он стукнул трижды - четко, резко,  сильно.Занавеска чуть колебнулась, и женский голос спросил: "Кто там?"   - Отворите, - сказал он. - Следователь. -  И,  внутренне  усмехнувшись,про себя добавил: "Пришел сдаваться".

   Как он вошел, так и застыл у порога. Перед ним в тусклом  желтом  светестояла, придерживая полы халата, Мариетта Ивановна.   - Господи! - сказала она облегченно, узнав его, и упала на табуретку. -А я-то... Откуда?   - А-а-а...? - начал он, да этим и кончил: больше у него  не  получилосьничего, но тут стояла вторая табуретка, и он тоже рухнул на нее.   - А вы? - спросил он безнадежно.   - Так я здесь второй месяц!  -  ответила  она.  -  Господи,  как  же  яиспугалась: следователь! - Она засмеялась. - Надо же! Перевели  меня  сюдана время отпуска заменить заведующую, вот и ишачу. Так я же  вам  звонила,приглашала на именины. Ваша племянница подходила.   - Да, да, да.   Он провел ладонью по голове. Болела даже не голова, а вся кожа,  шкура,волосы.   - А Глафира? - спросил он. - Ведь она...   - Так она моя сменная! Живет на станции. А вчера ее... слушайте!  -  Ееглаза вдруг округлились и побелели от ужаса. - Следователь?   "Да, хорошенькая история, черт бы меня побрал,  -  подумал  он,  -  какнарочно! И ведь несет же меня куда-то бесу  под  хвост!  Ладно!  Сейчас  япьяный - и ничего не помню, не знаю и знать не хочу!"   Он поднялся, подошел к Мариетте и положил ей руку на шею.   - Нет, нет, - сказал он, - какой там следователь! Это я так -  шутейно.Попугать вас, дурак, хотел. Какой из меня, к дьяволу, следователь?   - Ой, да вы весь пылаете! - воскликнула она.  -  Ну  конечно,  в  одномплащике ночью в  степи  -  здесь  знаете  утром  какие  холода!  Вот  что:ложитесь-ка. Я сейчас вам постель разобью. Да вы же мокрый, потный!   - А вы? - спросил он ее и перехватил ее за плечи.   - Я приду, приду! Мне сейчас товар принимать. Приму и приду. Его нам  сночным поездом привозят. Вон! Уже гудят. Это мне сигнал подают.  Ложитесь,ложитесь. Я враз освобожусь. Боже мой, да вас хоть выжми! Наверно, с этимигеологами пили? Ну да, у нас  тут  целая  партия  их  работает.  Ой,  ЯковАбрамович, ведь они же все молодежь, а вы...   - Вот я с ними и пил! Около утопленницы сидели и пили.   - Ну, ну, - сказала она. -  Идемте.  Ложитесь,  помогу  вам  раздеться.Утопленница! Что вы такие страсти к ночи? Ой, да не трогайте  вашу  пушку,что вы за нее хватаетесь? Положите ее под матрац. Цела будет.   Предпоследняя  мысль,  когда  она   его   раздевала,   что-то   ласковоприговаривая, была: "Да как же  я  сюда  все-таки  добрался?  Ведь  с  ногпадаю", и самая последняя: "А вот и не выдаст! Вот так, начальничек, и  невыдаст. Да!"   Проснулся он на миг под вечер и увидел, что в комнате  никого  нет.  Настоле лежат счеты, на стуле висит белый фартук - повернулся на бок и сновазаснул.   Второй раз он проснулся оттого, что его  кто-то  тихонько  тормошил  заплечо. Он сразу же сел. На белой  скатерти  горела  тихая  зеленая  лампа,стояла посуда, шумел самовар. Над ним наклонялась Мариетта.   - Вы что-то застонали, а я вас и разбудила, - сказала она.  -  Страшноечто-то приснилось?   Он засунул руку под матрац и проверил браунинг.   - Да нет, очень хорошо выспался, - ответил он. - Спасибо. Ну  и  матрацже у вас - ляжешь и не встанешь.   Она засмеялась.   -  Так,  может,  еще  полежите?  А  то  вставайте,  а?  Уже  поздно.  Яотторговалась, ужинать будем.   Он взглянул на свои часы: они стояли.   - Да сколько же я часов спал? - спросил он.   - Да все они ваши, - засмеялась она. - Ну так  если  не  будете  большележать, вставайте! Я сейчас стол накрою.   Он посидел, помолчал, накинул на себя одеяло. И  вдруг  вспомнил  самоеглавное.   - А та? - спросил он. - Утопленница? Что она?   - А увезли ее, - беззаботно ответила  Мариетта.  -  Утром  еще  за  нейприехали. Всех нас опрашивали. А что нас опрашивать? Я  ее  никогда  и  невидела. Опохмеляться будете?   - Опохмеляться?   Голова не то что болела, а была какая-то совсем  пустая,  гремучая.  Онскинул  одеяло,  оделся.  Мариетта  дала  туфли.  Спросил,   где   туалет,умывальник; пошел, привел себя в порядок, и когда вернулся, на  столе  ужепоявились бутылка и стаканы. Прежняя ясность  и  четкость  возвращались  кнему, и он думал, что ему нужно завтра же  явиться  в  наркомат.  Конечно,приятного тут мало. То есть то, что увезли наркома, это его могло  даже  ине  коснуться,  но  вот  то,  что  сразу  после  этого  забрали  трех  егосотрудников, - это было уже очень  плохим  признаком.  Ведь  даже  его  недождались, так действует только Москва. Он, конечно, мог бы успокоиться натом, что ничего за собой не чувствует. Но  так  же,  как  и  все  гражданеСоветского  Союза,  он  отлично  знал,  что  вот  это  "чувствовал  -   нечувствовал" ничего не стоит. Но и это сейчас пугало ево  не  особенно.  Нучто ж, раз так, значит, так. До сих пор  ему  везло.  Он  честно  и  четковыполнял все приказы хозяина.  Не  мудрствовал  лукаво  и  ни  во  что  непроникал. Но сейчас хозяин потребовал полного расчета, а за что -  это  онсам знает. Ну, значит, все. Кинуться не к кому. Оправдаться  нечем,  даже,как евангельский разбойник, крикнуть: "Господи, Господи!" - и  то  нельзя.Там так же пусто, как и везде. По крайней мере для него.   Он сидел и смотрел на  Мариетту,  как  она,  большая,  теплая,  мягкая,бесшумно двигалась сзади него, куда-то выходила, входила, откуда-то что-тодоставала, приносила и осторожно все составляла  на  стол.  И  наконец  ееоткрытость и покорность дошла до него.   - Подойди, - сказал он. - Ну что же, выпьем?   - Выпьем, - ответила она и робко тряхнула головой.   - И ляжем спать, - приказал он.   - А что же еще делать? - усмехнулась она.   ...На следующее утро - а по утрам здесь,  как  и  в  городе,  горланилипетухи и собаки - он сидел за столом, строгий, чисто выбритый, и пил  чай,только один крепкий чай  и  больше  ничего.  Мариетта  что-то  порылась  втумбочке, подошла к нему, сказала: "А вот я  вас  сейчас  спрошу..."  -  ипоставила  перед  ним  голубую  жестянку.  В  таких  при  царе   продавалимонпансье.   - Ландрин? - спросил он. - Жорж Борман - нос оторван? Что,  пуговицы  внем хранишь?   - Пуговицы, - ответила она и вытряхнула коробку на стол.   Это было золото. То  самое,  хитрое,  древнее,  узорное  золото,  из-закоторого он сюда и приехал. Но это еще было и чудо, какого он не смел  ужеи ожидать. И произошло оно, как и всякое чудо, неожиданно и просто, по тойвнутренней логике, по которой всегда происходит  все  необычайное:  простооткрылась коробочка и из нее на стол посылалось золото. Вот и все.   - Откуда это у тебя? - спросил он без всякого выражения.  -  Ах  рыбакипринесли? А-а! А они здесь! Далеко? Так, так.   Он встал, сунул коробку в планшет и сказал:   - Ну вставай, поедем.   - Куда? - спросила она и сразу помертвела.   - Как куда? К этим рыбакам.   Она испугалась, покраснела.   - А зачем? - пролепетала она.   - Ну, увидимся с ними, поговорим. Они  что,  хорошие  люди?  Ну  вот  ипоговорим. - Он вынул браунинг, осмотрел его, сунул опять в кобуру. - Нет,нет, я им ничего не сделаю. Только опрошу. Поехали, поехали.   - Так это правда золото? А я думала...   - Вот там и узнаем, что это такое и откуда. Поехали.