Часть пятая. Глава 3

После того как Зыбина взяли с того допроса и дотащили  до  камеры,  длянего напрочь  исчезло  время.  Он  закрывал  глаза  -  и  наступала  ночь;электричество горело ровно и светло,  в  коридоре  было  тихо,  в  хрупкомтонком воздухе за окном нежно и громко раздавались паровозные гудки. Лаялисобаки. Он открывал глаза, и было уже утро; часовой обходил камеры, стучалв железную обивку ключом: "Подъем, подъем!" По полу  звонко  передвигалисьведерные чайники, открывались кормушки, женщины в серых фартуках  бесшумноставили на откидные окошечки  хлеб  и  кипяток,  чирикали  воробьи.  Потомприходили дежурные - один сдающий, другой принимающий - и спрашивали, естьли заявления и жалобы. А какие у него могли быть заявления  и  жалобы?  Небыло у него ничего! Он плавал в светлой, прозрачной пустоте, растворялся вней и сам уже был этой пустотой. А море в камеру больше не приходило. И таженщина тоже. И это было тоже хорошо. Не нужна  она  была  ему  сейчас.  Итолько позывы тела вяло и безболезненно заставляли его подниматься и  идтив угол. А воду он пил и хлеб ел, так  что  это  не  голодовка,  и  его  нетревожили. И, сделав свое, он ложился опять на койку, смотрел  на  светлыйпотолок, на никогда не гаснувшую  лампочку  и  разливался  по  тюрьме,  погороду, по миру. И не  было  уже  Зыбина,  а  была  светлая  пустота.  Такпродолжалось какое-то время, может быть, два дня,  может  быть,  месяц.  Иоднажды в его камеру вошло  сразу  несколько  человек:  начальник  тюрьмы,надзиратель, светловолосый молодой врач интеллигентного вида,  похожий  намолодого Хомякова,  и  прокурор  Мячин.  Прокурор  спросил,  как  он  себячувствует.   - Ничего, спасибо, - ответил он.   - И идти можете?   - Вполне.   - Сядьте-ка на кровать.   Он поднялся и сел.   - Он молодец, - улыбнулся врач, похожий на Хомякова. - Вот пропишем емуусиленное питание, введем глюкозу, и встанет.   - А что у него? - спросил прокурор. - Георгий Николаевич, что у вас?   - Ничего, - ответил он.   - Как ничего? Почему же лежите? Вы больны?   - Да нет, - ответил он.   - А что же с вами? - спросил прокурор.   - Ничего. Просто издыхаю, и все, - он  точно  знал,  что  это  так;  неболеет, а издыхает, и ничегошеньки с него они сейчас требовать  не  могут.Он уже никому из них ничего не должен.   Наступила короткая тишина.   - Ну, это все, положим, глупости, - сказал прокурор. -  Вы  еще  и  наспереживете. Такой молодой!  Вся  жизнь  впереди!  Надо  лечиться,  ГеоргийНиколаевич. Вот что! На ноги, на ноги вставать надо. Пора, пора.   И опять все ушло в туман, потому что он закрыл глаза.   Пришли за ним на следующее утро. Два надзирателя  осторожно  подхватилиего за руки и повели. Тут в коридоре на секунду  сознание  возвратилось  кнему, и он спросил: "Это в тот конец?" "В тот, в тот", - ответили  ему,  ион успокоился и кивнул головой.  Все  шло  как  надо.  Сейчас  появится  имолодой красивый врач.   Но его привели не в тот конец,  где  стреляют,  а  в  большую,  светлуюкомнату.  У  стены  стояла   кровать,   заправленная   по-гостиничному   -конвертиком. На столе поверх белой скатерти блистал графин с  водой.  Окнабыли закрыты кремовыми занавесками.   - Если будете ложиться под одеяло, обязательно раздевайтесь,  -  сказалнадзиратель. - А одежду вешайте на спинку стула.   И верно: мягкий стул, а не табуретка стоял возле кровати.   Он лег, вытянулся и закрыл глаза. Но прежнее состояние не приходило. Небыло той теплой,  спокойной  вязкости,  что  мягко  засасывала  его.  Быларезкость во всем, было неприятное острое сознание. Сердце ухало в  висках,и красный моток прыгал перед ним на белой стене.   Так он лежал с час, потом его что-то ровно толкнуло, и он открыл глаза.   Белое видение наклонилось над ним.   Сзади, около двери, стояла еще женщина, добродушная толстоносая тетка сникелированным подносом в руках. На подносе  лежал  шприц  и  тихо  гореласпиртовка. Он взглянул на белое видение и увидел ее лицо,  такое  ясное  ичистое, что казалось, оно испускает сияние. "Ну паразиты,  -  подумал  он,мгновенно наливаясь тяжелой злобой, - опять принялись за свое!  Мало  былоДолидзе, теперь вот эта Офелия".   - Черт-те что! - сказал он крепко.   - А что? - спросило белое виденье очень весело и просто.   - Не тюрьма, а какой-то пансион или солдатский бардак. Ну что всем  вамот меня надо? Ну что? Все  ведь!  Понимаете,  уже  все!  До  копеечки!  Догрошика! - заорал он вдруг.   Она не обиделась, не отшатнулась.   - Ну зачем уж так? - сказала она, садясь на край кровати. - Я  врач,  аэто наша хирургическая сестра. Вот будем вас лечить. Сейчас я возьму у васкровь на анализ, посмотрим, что с вами, это  ни  капелечки  не  больно.  Апотом мы сделаем вам вливание, это тоже не больно. Ну что же вы хмуритесь?Вы же мужчина. Подумаешь - укол!   - Я-то мужчина, - сказал он хмуро, - а вот вы-то кто? Вы-то...   Он проглотил какое-то слово. Она все равно улыбалась.   - Разбушевался! - сказала тетка от двери. -  Так  разошелся,  что  хотьяйца пеки. Такие бы страсти к ночи! Давай, давай руку, профессор. "Вы-то".А ты-то что? Лежи уж!   Зыбин посмотрел на нее и засмеялся.

   Так прошло несколько дней. Уколы действовали. К концу  второго  дня  онстал вставать с кровати и ему принесли целую стопку книг. Вместе с драмамиГрильпарцера ему попался толстый фолиант, журнал  "Пчеловодство"  за  1913год. Обе книги были переплетены одинаково.   "Наверно, тот дед был, -  подумал  Зыбин,  -  забрался  куда-нибудь  наприлавки и устроил там пасеку. С нее его и забрали. Не уберегся".   "Березка" - так он мысленно окрестил врачиху - приходила к нему два илитри раза в день. У нее были прозрачные  голубые  глаза  и  белые,  короткоостриженные волосы. Она была проста, скромна, никогда не говорила ни о чемпостороннем, но когда она наклонялась к нему,  выслушивая  или  выстукиваяего, он ощущал на себе  ее  тепло.  Однажды  она  предложила  ему  сделатьпереливание. Он спросил, что это даст.   - Ну как же, - удивилась она. - Да все это даст. - И глаза  ее  страшнопоголубели, словно она говорила о своем самом дорогом. - Ведь Кровь, - онапроизнесла это слово с большой буквы,  -  Кровь!  Река  жизни.  Когда  онаиссякает, то и жизнь прекращается. Если бы у нас  под  руками  всегда  былдостаточный запас доброкачественной свежей крови всех групп... ух, что  бытогда мы делали. Мы мертвых бы подымали!   - А что, ее не бывает? - спросил он.   - Да откуда? - горестно всплеснула она прозрачными ладошками. -  Просим- не допросимся. Да когда и дают, тоже радости мало.  Ведь  это  смерть  -непроверенная, несвежая кровь, а нам и такую иногда присылают...   - Так как же вы обходитесь?   - А свою достаем, - ответила она просто.   "Ах ты золотце мое,  -  подумал  он.  -  Она  делится  своей  кровью  сзаключенными. И как такой солнечный зайчик только и попал сюда?  Хотя  вотдоктор Гааз... Святой доктор. Главный  врач  тюремной  инспекции.  Упал  востроге на колени  перед  царем:  "Государь,  помилуйте  старика".  И  тотпомиловал".   Однажды, когда она выслушивала его, зашел тот  высокий,  светловолосый,светлоглазый, похожий не то на Христа, не то на философа Хомякова, молодойинтеллигентный врач, который однажды его перевязывал, а неделю тому  назадзаходил в его камеру вместе с прокурором. Поздоровался,  поманил  Березку,отвел ее к окну. Они о чем-то тихо поговорили.  Он  услышал  имя  "Штерн",потом, погодя, несколько раз "Нейман" и застыл в бессильной  злобе.  И  донее, значит, дотянулись эти грязные мартышечьи лапы.   - Не знаю, что он теперь еще выдумает, - сказал врач. - Но шум идет.  -И быстро вышел из комнаты.  А  она  так  и  осталась  у  окна  в  каком-тооцепенении.   "Ах ты моя бедная, - подумал он, - так с кем же тебе  приходится  иметьдело: Нейман, Штерн, этот ублюдок. И он, наверно, еще он, главный,  вот  -приходит, упрекает, грозит! И меня не постеснялся. Ах ты Господи!"   Он хотел что-то сказать ей, но она быстро попрощалась, ушла,  и  с  техпор он ее больше не видел.   А через неделю пришел коридорный и вызвал его на разговор с прокурором.   Он встал и оделся. Пожалел, что и сегодня ее не было и  ему  не  с  кемпопрощаться. Так - он знал - вызывают  в  конец  коридора  для  исполненияприговора.

   В маленьком кабинете собрались четверо. Двоих из них, прокурора  Мячинаи Гуляева, он уже знал. Двоих других - они были  в  штатском  и  сидели  устены - он видел в первый раз. Гуляев, маленький, хилый,  черно-желтый,  свеликолепным блестящим зачесом, сидел за столом. Перед ним лежала  голубаяжестянка "Жорж Борман". Мячин  стоял  возле  окна.  Когда  завели  Зыбина,Гуляев удивленно посмотрел на прокурора и развел руками:   - Ну что же вы мне говорили, что Георгий Николаевич не  встает.  Да  онсовсем молодцом,  -  сказал  он.  -  Садитесь,  Георгий  Николаевич,  естьразговор. Но, во-первых, как себя чувствуете?   - Хорошо, - ответил Зыбин. - Спасибо.   - Ну и отлично. Нет, не на стул, а к столу садитесь. Вот напротив меня.Ну я же говорю вам, что археолог Зыбин ни в огне не горит, ни  в  воде  нетонет. Так  вот,  Георгий  Николаевич,  могу  вас  обрадовать,  дело  вашезакончено, мы расстаемся, и поэтому... Но прежде всего вот... узнаете?   Он открыл голубую коробку.   Это  было  золото,  частички  чего-то,  какие-то  краешки,   пластинки,бледно-желтые, тусклые, мутные, цвета увядшего березового листа - это былопоистине мертвое золото,  то  самое,  что  высыпается  из  глазниц,  когдавырывают засосанный землею бурый  череп;  то,  что  мерцает  между  ребер,осаживается в могилах. Словом, это было то археологическое золото, котороеникогда ни с чем не спутаешь. Мгновенно забыв про все,  Зыбин  смотрел  наэти бляшки, крошечные  диски,  сережки,  крючочки,  какие-то  спиральки  ифигурки людей, лошадей, зверей.   В кабинете было тихо. Гуляев значительно взглянул на Мячина.   - Откуда это все? - спросил Зыбин.   - А вот еще, - улыбнулся Гуляев, выдвинул ящик  стола  и  вынул  другуюкоробку, длинную картонную, с золотой надписью "Пьяная вишня".  В  ней  навате лежал кусок узорной золотой пластины, та  самая  серединная  и  самаябольшая часть ее, без которой диадема была бы только двумя фрагментами,  ане диадемой.   Зыбин взял ее, посмотрел и сказал:   - Да, теперь она вся. А я уж думал, что все пропало.   - Вот нашли, - улыбнулся Гуляев.   - А могла бы и пропасть, - сказал с упреком прокурор. - Если бы мы  ещепомешкали и не приняли энергичных мер, то и  пропала  бы.  Ведь  вы  месяцкрутили нам головы.   - Месяц? - спросил Зыбин. - А не больше? Неужели только месяц прошел?   Он поднял глаза на прокурора.   - Ну так что? - спросил он в упор.   И прокурор сразу осел от его тона.   - Не будем, не будем считаться, Георгий Николаевич, - сказал он быстро.- Все хорошо, что хорошо кончается. Вот все здесь. И у меня к  вам  толькоодин вопрос: вы знали, где все это находится?   - А вы? - спросил Зыбин.   - Георгий Николаевич, - засмеялся Мячин, - вы опять за  свое?  Нет,  выотвечайте мне, а то мы окончательно запутаемся. Чтобы окончить  дело,  намнадо еще один протокол, но четкий, ясный, короткий. Понятно?  Постойте.  -Гуляев закрыл обе коробки.  -  Не  так.  Мы,  Георгий  Николаевич,  теперьпоняли, зачем вы ездили на Или. Но почему  же  вы  нам  сразу  не  сказалиэтого?   - А что я должен был вам сказать? - спросил Зыбин.   - Да, по  существу,  только  одно:  где  эти  вещи  были  действительнонайдены.   - А где они были действительно найдены? - спросил Зыбин.   - Ну на Или, конечно, - ответил Гуляев.   - Так. А что же тогда было на Карагалинке? - опять спросил Зыбин.   - Как на экзамене, ей-богу! На Карагалинке ровно ничего не  было  -  никамня, ни золота. Было на Или в разграбленном кургане.  И  вы  это  понялисразу же. Но, надо отдать вам  должное,  заморочили  вы  нас  здорово.  Мысмотрели ваши выписки из "Известий Томского университета за 1889 год", гдесписок всех илийских курганов, и все-таки не понимали, в чем  дело,  зачемон вам и почему лежит в папке "Диадема".   Зыбин помолчал, а потом спросил:   - Так зачем же тогда эти люди приходили в музей?   - И это вы отлично поняли. Потому и пришли, что не знали, что они такоеотыскали, действительно это золото или медяшки. Хотели проверить, получитьответ. Но ответить было некому, вы находились в горах, а директора без васони обвели вокруг пальца как маленького. Вот это все так и получилось.   -  Да,   действительно,   попал   в   музей   душка   военный.   Он   идиректорствует-то, на солнце оружьем сверкая, - усмехнулся Мячин.   - Директор тут ни при чем, - сказал быстро Зыбин  и  зло  посмотрел  напрокурора.   Мячин взглянул на Гуляева, и они оба рассмеялись.   - Ладно уж, не пугайте его, - махнул рукой Гуляев, - не наша это забота- проверять директоров. Но что шляпа он, то верно, шляпа!  Это  он  и  самсейчас признает. А-а! Да не в нем в конце концов дело.  Вот  вам-то  зачемвсе это было нужно? Сказали бы нам все сразу.   - А что было бы? - усмехнулся Зыбин.   - Ну как что?   - А я вам скажу что: золото сразу бы уплыло. Пришел бы в музей  Нейман,забрал бы золото да и сдал бы его в какой-нибудь Госфонд  или  Госбанк  навес и в переплавку. А мелочь бы вы по карманам рассовали. А я  как  сейчассижу, так и тогда бы сидел.   - Позвольте, это по каким же карманам? - сразу вспыхнул Мячин.   - Ну, по каким? По хрипушинским, неймановским, по  вашим,  мало  ли  насвете подходящих карманов? Той, которая меня допрашивала, тоже что-нибудь,собаке, на орехи - на сережки или на колечко - обломилось бы.   - Да вы с ума сошли! - ошалело воскликнул прокурор.   Зыбин, усмехаясь, поглядел на него.   - Неужели? - спросил он насмешливо. - А такие  протоколы  вы  видели  -"кольцо из белого металла со вставленным стеклом". И платиновое  кольцо  сизумрудом шло за рубль. Видели?   - Подождите. А к моим рукам тоже что-то  прилипало?  -  поинтересовалсяГуляев.   - Про вас я ничего не знаю.   - Ну спасибо хоть за это. Так вот, и такие люди были, конечно,  ГеоргийНиколаевич,  но  они  давным-давно  изгнаны  из  органов.   Кое-кто   дажерасстрелян. Что же касается Неймана...   - То его уже нет среди нас, - сказал прокурор.   - Фью! - присвистнул Зыбин. - Значит, он уже  того?..  Сыграл  в  белыйметалл и зеленое стеклышко? Успел попользоваться? У  него  вы  это  все  изабрали? Ловко!   - Ну, об этом потом, - как-то невнятно сказал прокурор.   - А сейчас вот так... - властно перебил его Гуляев. -  Неймана  нет,  икончать это дело приходится нам. Курган эти молодцы, что принесли диадему,снесли бульдозером. Научил их кто-то или случайно это вышло, пока  неясно.Погребальный инвентарь весь у нас. Говорят, правда, что, может быть,  естьтам и вторая, боковая камера, вот  сегодня-завтра  приедут  специалисты  итогда все окончательно прояснится. А сейчас вам казначей принесет деньги ивещи. Берите и идите домой. Там все в полном порядке. Ключ - вот.  Советуюлечь и никуда больше не ходить, отдохнуть.   Он вышел из-за стола и подошел к Зыбину.   - Ну, до свиданья, Георгий Николаевич, - сказал он  как-то  по-доброму,даже по-дружески, - поморочили мы друг другу голову, а?..   - Ну, что касается меня... - начал холодно Зыбин, - то я...   - Ну ладно, ладно, - улыбнулся Гуляев. -  Не  начинайте  снова,  а  проНеймана тоже плохо не думайте, он  ведь  все  это  и  принес  нам.  И  техкладоискателей арестовал и привел под  револьвером  в  илийское  отделениемилиции. Если бы не он, мы бы и до сих пор плутали в потемках.   - Да как же так? - изумился Зыбин, и у него даже голос  дрогнул.  -  Нопочему же тогда...   - Ладно, ладно, потом, потом...   Через час он вышел из узенькой низенькой железной  дверцы  и  пошел  поулице. Она была совершенно пуста, но всю эту сторону  ее  занимал  Большойдом с сотнями окон и занавесок, и  за  каждой  занавеской,  конечно,  былилюди. Он шел медленно, не оглядываясь, мимо  сотен  скрытых  глаз.  Прошелулицу до конца, пересек ее, поднялся по крошечной площади с  памятником  вшинели и завернул в сосновый парк. В парке тоже  никого  не  было.  Толькосторож шаркал метлой возле узорчатых деревянных ворот, выгребая семечки  иконфетные обертки. Лесная тишина и прохлада обняла его, только он  вступилв аллею. Тут пахло хвоей и накаленным песком. На  площадках  под  ветеркомпокачивались  расписные  деревянные  кони-драконы,  все   в   разводах   иожерельях, в красных и черных яблоках. Посредине площадки в беседке кто-топохрапывал. Боже мой! До чего же тих и спокоен мир!  Он  отыскал  скамейкупоодаль, сел, откинулся на спинку и  почувствовал,  как  мелким  комаринымзвоном дребезжит голова. "Не хватало еще  разболеться",  -  подумал  он  ивдруг понял, что смертельно, может быть на всю жизнь, устал.   Двое мальчишек в пионерских  галстуках  с  рогатками  промчались  мимо.Потом оглянулись на него, остановились и зашептались. Очевидно,  что-то  внем было такое, что привлекало их жадное  мальчишеское  любопытство.  Ведьнет людей на свете более приметливых, чем они! Но его и  мальчишки  сейчасраздражали.   - У-у, - сказал он им и скорчил морду.   Они фыркнули и убежали. Он посидел еще немного, поулыбался, похмурился,потом поднялся и пошел.   И вышел в центр парка. Это место он знал хорошо. По вечерам тут  гремелоркестр  и  стояла  дощатая  эстрада.  На  ней   иллюзионисты   показывалифокусы-покусы и пел пионерский хор. Здесь постоянно  назначались  встречи.Здесь дрались и танцевали. А сейчас было тихо и пустынно. Он посмотрел  намягкий песочек и подумал: "Эх, сейчас босиком бы по этому песочку,  да  покамешкам, да по хвое - хорошо!" И  вдруг  перед  собой  увидел  телефоннуюбудку. Боже мой, как же он мог забыть! Он вскочил в кабину, опустил монетуи назвал номер Лины. Его соединили, но телефон  не  отвечал.  Он  постоял,подождал, подумал, что да, время-то он выбрал неудобное, это рабочие часы,а служебного телефона он не знает, придется ждать до четырех часов! А  чтоон будет делать это время? И тут вдруг детский голосок сказал ему:   - Алле.   - Позовите, пожалуйста, Полину Юрьевну, - попросил он.   - А они уехали, - ответили ему весело.   - Как? - Всего что угодно он ожидал, но только не этого. - Когда?   - Две недели назад, адреса не знаем, - заученно ответил ему ребятенок иположил трубку. Он еще с минуту  постоял,  плохо  соображая,  что  же  емунадлежит теперь делать. Потом тихонько повесил трубку, повернулся и пошел.И увидел прямо перед собой Неймана. И пошел на него.   - Ну, мое почтенье, - сказал он грубовато.   - Здравствуйте, Георгий Николаевич, - ответил ему Нейман. - Звонили?   - Как видите.   - Так уехала наша Полина Юрьевна, уехала!   - Когда? - Зыбин схватил его за руку.   - Да после второго нашего вызова и уехала.   - Значит, вы и ее допрашивали? - спросил Зыбин.   - Ну а как же? Очень хорошо себя держала. О вас только самое лучшее.   - Так, так, - Зыбин шумно выдохнул. - Ну а вы тут что? Тоже гуляете?   - Гуляю. Вас жду.   - Это зачем же?   Зыбин старался говорить спокойно, даже с легкой улыбочкой, но внутри  унего все дрожало и ухало. И так поламывало позвоночник,  что  он,  сам  незамечая того, выгибался, как от боли.   - Зачем? - повторил задумчиво Нейман. - Да, зачем? Вот  сам  думаю  проэто. О Полине Юрьевне хотел вам рассказать.  С  освобождением  поздравить.Если нужно, домой свести, в лавочку сбегать. Деньги-то вам отдали?   - А-а, - слегка наклонил голову Зыбин. - Ну, спасибо.   Сейчас, когда он стоял перед Зыбиным, а не сидел за огромным  державнымстолом, заставленным телефонами и чернильницами, Зыбин увидел, какой же оннеказистый. Так,  воробышек,  местечковый  еврейчик,  чеховский  персонаж,Ротшильд со скрипкой.   - А ведь мне сказали, что вы арестованы, - усмехнулся он.   - Вот как? - заинтересовался Нейман, впрочем, не особенно сильно.  -  Акто говорил? Прокурор? А-а! А Гуляев был при этом?   Они уже шли по аллее.   - Так что же все-таки с вами случилось? - спросил Зыбин.   Он никак не мог взять в толк, что все это значит. При чем  тут  Нейман?При чем тут Лина? Здесь она или нет? Свободна она или нет? Но особенно егопоразило лицо Неймана, его глаза. Они сейчас были по-человечески просты  ипечальны. Но не было в них выражения того скрытого  ужаса,  который  Зыбинприметил в первые же минуты их разговора месяц назад.   - Что со мной случилось? - повторил Нейман задумчиво. -  Да  по  правдесказать, почти ничего. А по нынешним временам даже и вовсе ничего.  Простоотстранен от всех дел - не больше. - Он помолчал.  -  Положение,  конечно,нелепое:  всех,  кто  работал  со  мной,  взяли,  а  вот  на  мне   что-тозадержались.  Почему?   Непонятно.   Ладно!   Пойду   администратором   накиностудию. Ну, конечно, еще могут сто раз  одуматься  и  забрать.  Я  бы,например, этому нисколько не удивился. - Он вдруг  поглядел  на  Зыбина  изасмеялся.   - Что вы? - удивился Зыбин.   - Да так, ничего. Вот вспоминаю, как вы своей  следовательнице  отлили:голенькая, голенькая вы! Ничего у вас  ни  на  себе,  ни  при  себе  -  нипрофессии, ни специальности, один клочок бумажки, чтобы прикрыть  срам.  -Он засмеялся. - Ну, положим, у ней-то  еще  есть  что-то  при  себе:  ведьмолодая, красивая, а я вот действительно голенький, старый жидок!  Даже  ибумажонки не выдали. Иди, жди, что будет.   -  Вы  что-то  путаете,  -  нахмурился  Зыбин.  -  Не  говорил  я   этоследовательнице.   - Ну как не говорили? Она сама бы этого не выдумала. Ну  а  если  верновыдумала, то молодчина. Она в Москве сейчас.   "Э-э, да ты пьян, голубчик, - вдруг осенило Зыбина. - Тебя турнули, вотты и запил. Постоянная ваша история!"   - А золото? - спросил он. - Вы действительно принесли  его  или...  этотоже вроде вашего ареста?   Нейман улыбнулся.   - Ах, значит,  Гуляев  вам  все-таки  кое-что  сказал!  Нет,  золото  ядействительно им принес. Мне ларечница его дала. Видно,  с  перепугу,  чтоли. Или думала, что я и так все знаю. Ну а  я  прямо  к  этим  голубчикам.Тепленькими их прихватили. Они и отрекаться не стали, сразу все показали иотдали.   - И тогда, значит, меня и освободили. Понятно, но только знаете, что-тоне особо  мне  верится,  что  из-за  этого.  Нет,  тут  еще  что-то  было.Золото-то, конечно, золотом, а...   - Ну безусловно было! Было то, что наркома взяли и сразу же весь  отделперешерстили. Только трое нас и осталось. Ну и освободили кое-кого.   - Так, так, - кивнул  головой  Зыбин,  -  значит,  паденье  кабинета  имонаршая милость. И многих отпустили?   - Ну, многих! Какой же вы максималист! Если двоих-троих, то и то ладно.   - Хорошо! Как на святой Руси на благовещенье!  -  усмехнулся  Зыбин.  -Помните: "Вчера я отворил темницу воздушной пленницы моей". Значит, пришлоблаговещенье и выпустили птичку-синичку - арестанта Зыбина. Здорово! -  Онпосмотрел на Неймана и рассмеялся. - Слушайте, а тут зайти нам некуда?   Рассмеялся и Нейман.   - Ну как не быть, есть, есть? Вот она,  палаточка  нашей  Марковны.  Несмотрите, что палатка, в ней для чистых  покупателей  специальная  комнатасзади, мы ее и организовали. Сюда и ваш сотрудник Корнилов иногда  ныряет.Может, еще и сегодня зайдет. Видел я его, тут в парке он шатался.   - И его сюда пускают? - удивился Зыбин. Он только что вспомнил, что  насвете есть Корнилов. - Это за какие же такие добродетели?   - Ну, значит, есть такие добродетели, если пускают, - посмотрел на негоНейман. - А насчет зайти-то - это вы  умно  придумали.  Я  сам  хотел  вампредложить, да побоялся, не пошлете ли вы меня... Нет, не надо меня сейчаспосылать, я хороший. Идемте, выпьем  за  благовещенье!  За  справедливостьвыпьем! Кто же ее не желает, Георгий Николаевич? Да я такого человека  ещене видел, который бы ее не желал. Все мы правду любим! Все! Вот я помню...- Он постучался. - Открывай, Марковна! Хорошие  гости  пришли,  ставь  наммое! Мое ставь! То самое! Осторожнее, Георгий Николаевич, тут темно, ящикис бутылками, дайте-ка руку. Вот я помню:  встречает  меня  однажды  бывшийкурсант  высшей  школы  -  мы  его  отчислили   за   нехороший   душок   инеспособность, - встречает меня на улице  и  ши-ибко  теплый,  хватает  заруку. "Что такое? Что с вами?" - "Победа,  Яков  Абрамович!  Ягоду  сняли,пришел Николай Иванович Ежов! Справедливость восторжествовала!"  Так  вот,за справедливость!  Чтобы  она  всегда,  наша  родная,  торжествовала!  Заптичек-синичек! За благовещенье!  Марковна,  давай  шампанское  и  коньяк,сейчас третий гость подойдет. Он тоже благовещенская птичка! Только  он  вклетке не сидел: просто его взяли да и выпустили. Так у нас  тоже  бывает!Каждому ведь свое, Георгий Николаевич! Ну, за всех нас!   Часа через два Зыбин вышел из палатки и пошел прямо к телефонной будке.Но она была занята, и он сел на лавочку поодаль. Пекло еще сильно, но  ужепоявлялись в аллеях первые вполне вечерние  парочки,  и  где-то  за  елямикругло ударил барабан. Отряд пионеров в галстучках бодро  промаршировал  кворотам, и оттуда прозвучала труба. Открылся бар.   Посредине  площадки  между  двумя  конями-драконами  стоял  художник  смольбертом. Вокруг него уже собирались мальчишки,  старички,  подвыпившие,но он не обращал  на  них  внимания  и  работал  быстро,  споро  и  жадно.Выхватывал из воздуха то одно, то другое и бросал все  это  на  картон.  Унего было сосредоточенное  лицо  и  строгие  брови.  Он  очень  торопился.Сегодня он припоздал, и ему надо было закончить все до заката.  И  хотя  восновном  все  было  готово,  но  все-таки  он  чувствовал,  что   чего-тонедостает. Тогда художник повернулся и посмотрел вдоль аллеи.   И увидел Зыбина.   А Зыбин сидел, скорчившись на лавочке, и руки его висели. Это было  какраз то, что надо. Черная согбенная фигура на фоне белейшей сияющей  будки,синих сосен и желтого, уже ущербного мерцания  песка.  Художник  вспомнил,что это кто-то из музейных, что, их  как-то  даже  знакомили,  и  крикнул,когда Зыбин хотел встать: "Не двигайтесь, пожалуйста! Посидите пару  минуттак!" И тот послушно сел.   В это время к нему  подошли  еще  двое.  Заговорили  и  уселись  рядом.Художник поморщился, но зарисовал и их.   Так на веки вечные на квадратном кусочке картона и остались  эти  трое:выгнанный следователь, пьяный осведомитель по  кличке  Овод  (все,  видно,времена нуждаются в  своем  Оводе)  и  тот,  третий,  без  кого  эти  двоесуществовать не могли.   Солнце заходило. Художник спешил. На  нем  был  огненный  берет,  синиештаны с лампасами и зеленая мантилья  с  бантами.  На  боку  висел  бубен,расшитый дымом и пламенем. Так он одевался не для себя и не для  людей,  адля Космоса, Марса и Меркурия, ибо это и был "Гений I ранга Земли  и  всейВселенной - декоратор и исполнитель театра оперы и  балета  имени  Абая  -Сергей Иванович Калмыков", как он себя именовал.   И мудрые марсиане, наблюдающие за нами в свои  сверхмощные  устройства,удивлялись и никак не могли понять: откуда же среди серой,  одноцветной  иоднородной человеческой плазмы вдруг вспыхнуло такое яркое, ни на  что  непохожее чудо. И только самые научные из них знали, что называется это чудофантазией. И особенно ярко распускается оно тогда, когда  Земля  на  своемпланетном пути заходит в черные затуманенные области Рака или Скорпиона  ижить в туче этих ядовитых радиаций становится совсем уж невыносимо.   А случилась вся эта невеселая история в лето от рождения Вождя  народовИосифа Виссарионовича Сталина пятьдесят восьмое, а от Рождества Христова втысяча девятьсот тридцать седьмой недобрый,  жаркий  и  чреватый  страшнымбудущим год.

   Москва, 10 декабря 1964 г. - 5 марта 1975 г.