Часть пятая. Глава 1

За золотыми и перламутровыми стеклами в  парке  играл  оркестр:  труба,саксофон и мелкие-мелкие тарелочки.   Зыбин шел по лестнице между двумя конвойными и как ни старался,  а  всеравно отставал. Развилась, как говорил дед-столяр, нога, и каждый шаг  былболезнен. В камере он этого не замечал, его уже месяц не выводили  гулять."Тут  не  положено,  -  объяснил  ему  дежурный,   -   вот   переведут   вследственный..." В каком же корпусе или коридоре он был тогда? Дежурный наэтот вопрос не ответил, но он уже и сам стал замечать  кое-что.  Например,начиная  с  его  камеры,  коридор  был  зачем-то  обтянут  плотным   серымбрезентом. Однажды, идя с оправки, он нарочно привалился к нему  плечом  ипочувствовал тугие отбрасывающие тенты. Да, к такой стене уж не прижмешьсяспиной!   - Пощупай, пощупай! Вот я тебе пощупаю! - крикнул на него солдат.   А утром во время обхода сдающий дежурство сказал:   - Предупреждаю: еще раз так сделаете, - получите карцер.   - Или пойдете в те же камеры, - добавил принимающий.   - В какие - те же?   Опять ничего не ответили. Повернулись и вышли.   А те камеры  находились  в  другом  конце.  В  них-то  и  вел  коридор,обтянутый брезентом. Днем оттуда  всегда  доносился  глухой  гул  большоголюдского присутствия. Очевидно, кроме одиночек, там были еще и общие. Тудатри раза в день по звонкому плиточному полу пропихивали  круглые  бачки  иогромные медные чайники. Раза же три в неделю после отбоя мимо  его  дверипроходило  какое-то   молчаливое   шествие.   Прижавшись   к   двери,   онприслушивался: шагали четыре пары сапог и пара ботинок. Дальше шаги  сразупропадали - там лежали дорожки. Пауза. Где-то  щелкала  дверь.  Гул  сразуобрывался. Тишина. Потом дверь щелкала вторично,  и  все  опять  смолкало.Теперь уж до утра. Значит, кого-то выкликнули, велели собираться и  увели.Куда? Зачем? Почему ночью? Он скоро понял зачем, куда  и  почему?  Однаждыиспортилась канализация, и его на оправку повели  в  другую  уборную.  Онанаходилась в противоположном конце - огромная, цементная, похожая на  банюс душевыми щитками в потолке и деревянными решетчатыми плахами на полу.  Встену была врезана железная дверь, заложенная засовами, и из-под нее неслоледяным ветром. Вот куда, значит, уводили этих людей! Его  сбивало  толькото, что он никогда не слышал криков, - значит,  можно  заставить  человекаидти на смерть, как на оправку. Или просто приравнять смерть к оправке. Ондогадывался, что даже очень можно, только не понимал, что для этого нужно.И однажды понял. Его  тогда  для  чего-то  перевели  в  соседнюю  одиночку(справа и слева его камеры почему-то всегда пустовали). Он вошел в нее,  иу него все так и оборвалось. Было утро, а  в  этой  камере  стояли  редкиесырые сумерки. Вместо окна под потолком мутно желтела  решетчатая  полоскасвета шириной в кирпич.  Деревянная  кровать  уходила  ножками  в  цемент.Параша сидела на цепи и  на  замке.  Из  стены  торчала  дощечка  -  стол.Четверть  камеры  занимала  массивная,  как  русская   печка,   выпяченнаякирпичная стена. Ходить было негде. Он сел на кровать, поднес к лицу  рукуи не увидел ладони. Через час ему казалось, что он провел  тут  уже  многочасов, еще через час он потерял счет времени. Когда  его  наконец  вечеромперевели в прежнюю камеру с  книгами,  миской,  с  кружкой  и  ложкой,  онвзглянул на них и чуть не заплакал от тихой радости. Да, понял он, проведяв таком ящике месяц, и на смерть пойдешь посвистывая. Чья-то  умная  башкапозаботилась об этом.   ...Труба за золотым окном вдруг рявкнула и замолкла, и сейчас же мерзкозазвенели тарелочки.   -  "Тили-тили-тили  бом,  загорелся  кошкин  дом"!  -   пропел   он   иостановился, чтоб передохнуть. - Что там?   - Разговорчики! - прикрикнул разводящий и даже постучал ключом о  ключ.Но сейчас же и посочувствовал: - К врачу надо проситься! Что  же  ты  так?Ведь вот еле идешь.   - Ничего! - ответил он. - Уже прошло. Пошли!   Пошли.   - Праздник там, - сказал солдат виновато. - Бал с призами.   Они поднялись на площадку и вышли в коридор.  Там  шел  ремонт.  Стояливедра и банки. Пахло мокрой известью и олифой. Щит со  стенгазетой  "Залп"стоял у стены. "Руки назад", - шепнул разводящий и  постучался  в  кожануюдверь.   - Войдите, - ответили ему.   Они вошли. Задний конвойный остался стоять. Очевидно,  его  еще  тольконатаскивали.   Нейман - такой же, как и месяц  назад,  -  румяный,  культурный,  чистовыбритый, - сидел за столом и смотрел на него.   - Здравствуйте, - сказал Нейман. - Пожалуйста, вот сюда. - И указал  настул в углу.   Он подписал пропуск,  отпустил  солдата  и  поднял  на  Зыбина  голубыекруглые глаза, и опять Зыбин  подметил  в  них  то  же  выражение  глубокозапрятанного страха и тревоги, но само-то лицо было ясно и спокойно.   - Как вы себя чувствуете? - спросил он.   - Ничего, спасибо.   - Не стоит благодарности. Но сейчас-то вы  отдохнули,  окрепли?  Мы  женарочно вас не тревожили столько времени и  перевели  в  наш  самый  тихийуголок. И следователя вам тоже сменили. Так что теперь у вас будет...  да!Войдите.   Вошла та высокая, красивая, черноволосая секретарша, которую Зыбин  ужевидел у Хрипушина. Не глядя на подследственного, она подошла сбоку к столуи положила перед Нейманом какую-то тонкую и  голубую  папку.  Тот  открыл,посмотрел, радостно сказал "ну и отлично" и встал.   - Я буду у себя, - сказал он выходя. - Позвоню.   Секретарша подождала, пока дверь закрылась, потом отодвинула  кресло  исела. "Да, распустилась сучка! - подумал Зыбин. - Только она, конечно,  неНеймана, а кого-то повыше. У Неймана до таких штучек  еще  нос  не  дорос.Небось какой-нибудь зам из Москвы прихватил. Но хороша! До  черта  хороша!Или мне с отвычки все уже кажутся красавицами? Да, и так может быть. Ах тыканальство!"   Черноволосая сидела прямо, молчаливо улыбалась и давала себя разглядетьсо всех сторон. Да на нее и следовало поглядеть, конечно. Все в  ней  былоподобрано, подтянуто,  схвачено:  жакет  в  крупный  бурый  кубик,  талия,манжеты, прическа, тугие часы-браслетка. Кажется,  не  русская,  но  и  наеврейку, пожалуй, не похожа.  Розовый  маникюр.  Лицо  смугловатое,  почтикремовое, с какой-то неуловимой матовой лиловостью у глаз; брови вычерченыи подчищены. Синие загнутые ресницы.  Взгляд  от  этого  кажется  каким-томохнатым. Зато рот стандартный - такие выкроенные из малинового целлулоидагубы можно увидеть  в  любой  мало-мальски  порядочной  парикмахерской.  Вобщем, отличная модель - года 23, да тертая. Интересно бы смотаться с  нейв горы. Хотя нет, такие на меня не клюют. Я всегда у них  в  замазке.  ВотКорнилов, тот сразу бы ее разобрал по кирпичикам. А сейчас он небось  Линуобрабатывает. Ах ты дьявол!   - Здравствуйте, Георгий Николаевич! - вдруг ласково и  очень  отчетливосказала секретарша, но он думал о Лине, смешался и ответил невпопад:   - Здравствуйте, барышня.   Она улыбнулась.   - Да не барышня я, Георгий Николаевич.   "Да неужели ей еще и такое разрешают?! Ну Нейман! Ну  болван!  Сломаешьты на ней себе умную голову", - изумился он и сказал любезно, на  штатскихнотах:   - Извините, но не столь опытен, чтобы мог...   - Я ваш следователь, Георгий Николаевич, - мягко сказала она.   "Вот это номер, - ошалел он. - Ну, теперь держись.  Мишка,  начинается!Первая - психическая.  Для  слабонервных.  Сейчас  станет  материться.  Нопротив той, московской, наверно, все равно не потянет".   Про ту, московскую, он слушал года четыре назад. Рассказывали, что  онане  то  начальник  СПО  -  секретно-политического  отдела,   не   то   егозаместитель, во всяком случае, не простая следовательница. Говорили также,что она из старой интеллигентной либеральной  семьи.  Красива,  культурна,утонченна, может и о Прусте поговорить, и Сельвинского процитировать. А еебольшие и малые загибы потрясали молодых воров. Они визжали  от  восторга,цитируя ее. Он же, слушая их, не восторгался и даже не улыбался, а  простоверил, что она действительно сестра одной известной талантливой  советскойписательницы,   специализировавшейся   на   бдительности,   жена   другоголитератора, почти классика - его проходят в седьмом классе - и  свояченицагенерального секретаря Союза писателей.   - Я просто вне себя от восторга, - сказал он, - видеть в  этих  мрачныхстенах такую очаровательную женщину, слушать ее! Говорить с ней! О!   - Да  уж  вижу,  вижу,  Георгий  Николаевич,  -  улыбнулась  она  почтидобродушно. - Вижу ваш восторг и понимаю, чем он вызван. Ну что ж? Я  тожедумаю, что мы столкуемся. Я человек нетребовательный, и много мне  от  васне надо.   - Буду рад служить, если только смогу, - сказал он.   -    Сможете,    Георгий    Николаевич,    вполне    сможете.    Ничегосверхъестественного от вас мне не надо. Ваших  интимных  дел  касаться  небуду. В случае нашего доброго согласия могу даже устроить свидание в своемкабинете. А вы расскажите мне только о вашей поездке на Или.  Вот  и  все.Сговорились?   - Буду рад...   - Ну, может быть, и не очень рады будете, но придется. И знаете почему?Потому что  ругаться  я  с  вами  не  буду:  во-первых,  не  научилась,  аво-вторых, как я понимаю, это не больно-то на вас и действует. Так?   - Святая истина,  гражданочка  следователь,  святые  ваши  слова!  Я...простите, вот не знаю вашего имени-отчества.   - Да,  да!  Давайте  познакомимся,  -  улыбнулась  она.  -  СледовательДолидзе. Так вот, Георгий Николаевич...   - Извините, а имя-отчество?   - Да ни к чему оно, пожалуй,  вам,  мое  имя-отчество-то?  В  наших  жеотношениях будет фигурировать только моя фамилия. Лейтенант Долидзе. Этоговполне достаточно.  Так  вот,  Георгий  Николаевич,  говорить  правду  вамвсе-таки придется. Потому что если я увижу, что вы лжете или вертитесь, топопросту, не ругаясь и не нервничая, тихо и мирно отправлю вас  в  карцер,понимаете?   Он улыбнулся мягко и снисходительно.   - Вполне понимаю, гражданочка следователь, лейтенант Долидзе. Какое  жеэто следствие без карцера? Это что, у тещи в гостях, что ли?   Она добродушно засмеялась.   - Знаю, знаю, как вы это умеете. Только не надо пока. С Хрипушиным  ещеэто было хорошо, а со мной ни к чему...   - Слушаюсь, лейтенант... Нет, как хотите, а это невозможно. Вы меня вотназываете по имени-отчеству, как милая  и  культурная  женщина,  а  я  васдолжен, как хам какой-то, звать по  фамилии  да  по  званию!  Нехорошо.  Ячеловек деликатный, это меня травмирует. Я смущаюсь.   - Ну хорошо, - сдалась она. - Тогда Тамара Георгиевна.   - Вот это уже другое дело. Прекрасное у вас имя  и  особенно  отчество,Тамара Георгиевна. Мы, Георгии, чего-то стоим. Была бы у меня дочка,  тожебыла бы Георгиевна. Так вот, в карцере я, Тамара  Георгиевна,  уже  сидел.Десять суток там провел. Всю  жизнь  свою  там  продумал.  Выйду  -  романнапишу.   Она покачала головой.   - Да нет, Георгий Николаевич, в таком вы еще не  были.  Я  ведь  вас  втемный, в холодный отправлю. С мокрым  полом,  так  что  не  ляжете  и  несядете. И дует! В таком больше пяти суток не держат. Вот я вас через  пятьсуток вызову и спрошу: "Ну что, будем говорить правду?" И тут  может  бытьдва случая: или вы скажете "нет" - и тогда я вас отправлю  снова  на  пятьсуток, и вы там, как говорится, дойдете, или вы скажете "да", и мы с  ваминачнем по-деловому разговаривать, но тогда к чему же  были  вот  эти  пятьсуток? Ведь они тогда просто как налог на глупость.   "Ну, если ты сейчас поддашься, - сказал он себе  -  за  этот  месяц  оннаучился разговаривать сам с  собой,  -  если  ты  сейчас  скривишься  илисостроишь морду, я просто, как горшок,  расшибу  тебя  о  стену,  дурацкаябашка! И будет тебе конец! Это совершенно серьезно,  слышишь?"  "Слышу,  -ответила ему его дурацкая башка, - не беспокойся, не  подведу.  Все  будеткак надо".   - Ну что ж, - сказал он, - буду все  эти  пять  суток  думать  о  вашихчерных глазах и вспоминать нашего великого поэта:  "Прекрасна,  как  ангелнебесный,  как  демон,  коварна  и   зла".   Она   была   ваша   тезка   исоотечественница.   Она поморщилась.   - Всякая историческая параллель рискованна, Георгий Николаевич,  даннаяпараллель - просто бессмысленна, известно вам, чьи  это  слова?  Тамара  -феодальная  царица,  я  -  советский  следователь,  она   избавлялась   отлюбовников, я расследую дело преступника, ею двигала похоть, мной -  долг.Так что, видите, ничего общего нет.   Ее кроткий деловой тон сбил его, и он впервые не нашелся.   Она посмотрела на него и сняла трубку.   - Да, вот так! В 350-ю комнату за арестованным Зыбиным! Ну,  во  всякомслучае, мы теперь познакомились. Для нас обоих  будет  лучше,  если  мы  исговоримся. Во всяком случае, запомните: и не зла и не коварна. И если чтообещаю, то выполняю. Но если за что взялась, то выполню. Вот мне  поручиливаше дело - и я его  закончу.  Даю  вам  в  этом  честное  слово,  ГеоргийНиколаевич!