Часть четвёртая. Глава 3

   - Ну, привет громадянам, - сказал Гуляев, входя. - Привет, привет!   Был он низкорослый, тщедушный, мальчишистый (его дразнили  хорьком),  вогромных роговых очках. Когда он  снимал  их,  то  становились  видны  егонеожиданно маленькие, постоянно моргающие и воспаленные  глазки.  И  тогдавсе его лицо теряло свою зловещую и таинственную значительность. Мужик какмужик.   - Куда же ты это пропадаешь, прокурор? - продолжал он, проходя к столу.- В прокуратуру звоню, говорят: ушел  в  наркомат,  звоню  в  прокурорскуюкомнату, говорят: был, да весь вышел. Так куда же ты это все выходишь, а?   - Да вот видишь куда, -  хмуро  усмехнулся  Мячин,  -  сидим  уже  час,вентилируем твоего Зыбина.   - А что такое?   - Ноту он нам прислал, - объяснил Нейман.   - Ноту? Ну, это он умеет, - равнодушно, согласился Гуляев, ожидая, покаНейман встанет и уступит ему свое место, - этому-то мы его обучили!  -  Онсел, вынул блокнот и положил его перед собой. - Полина Юрьевна Потоцкая, -прочитал он, - сотрудница Ветзооинститута, говорит вам это что-нибудь?   - Мне даже очень много, - усмехнулся Нейман, -  коронная  свидетельницаХрипушина. Его от нее чуть удар не хватил. Ну как же? Вызвал ее  повесткойна дом - не  явилась!  Оказывается,  дома  не  было,  а  повестку  подругаприняла. Тогда вручили на службе лично - и опять не явилась!  В  институтенет, дома тоже. Только через три дня узнали: попала в больницу. У нее  тамкакой-то привычный вывих, вот и обморозилась в горах.   - Так что ж, так и не допросили? - удивился Гуляев.   - Ну почему же нет! Допросили! - Голос Неймана иронически подрагивал. -Да еще как! Десять  листов  с  обеих  сторон  они  с  Хрипушиным  на  паруисписали. Потом еще пять прибавили. Принес он их мне. Я  прочел  и  говорюему: "Ну вот, теперь все это, значит, чистенько перепечатайте,  сколите  иотошлите в "Огонек", чтоб там печатали с картинками. Гонорар пополам".   - И что там, так ни одного дельного слова и нет? - засмеялся Мячин.   - Ну как нет! Там пятнадцать страниц  этих  слов.  Целый  роман!  Море.Ночь.  Луна.  Он.  Она.  Памятник  какой-то  немыслимый,   краб   величинынеобычайной. Они его с Зыбиным под кровать ему засунули, потом  вынули,  вморе отпустили. Вот такой протокольчик! А не хочешь, говорю, посылать  егов журнал, тогда  тащи-ка  его  в  сортир.  Так  сказать,  по  прямому  егоназначению. Ну а что вы об ней вспомнили?   - Так  вот,  звонит  она  мне.  Просит  принять.  -  На  минуту  Гуляевзадумался. - Ну так что ж, может, тогда и отослать ее к Хрипушину? Или  выс ней сами поговорите? - Он взглянул на Неймана.   - Ну нет! Пусть она идет к своей бабушке,  -  серьезно  сказал  тот,  -может, вот Аркадий Альфредович захочет ее увидеть. Вот ведь! - Он прошел кстолу, достал из него папку,  из  папки  черный  конверт  с  фотографиями,выбрал одну из них и подал Мячину. - Взгляните-ка! Как?   - Да-а, - сказал Мячин, вертя фотографию в руках, и вздохнул. - Да-а, -он протянул фото Гуляеву. - Посмотри!   - "Люблю сердечно, дарю навечно", - прочел Гуляев, - да  что  это  она?Такая барыня и вдруг...   - А это юмор у них такой особый,  -  зло  ухмыльнулся  Нейман.  Он  былраздражен и взвинчен, хотя и  старался  не  показать  этого.  -  Для  нас,дураков, конечно. И он ей тоже - "Во первых строках моего письма, любезнаянаша Полина, спешу вам сообщить..." или "К сему Зыбин".  Остряки-самоучки,мать их так!   - А прическа-то, прическа, - сказал Гуляев.   - А наимоднейшая! Как у звезд! У этой  прически  даже  особое  названьеесть. Путти? Мутти? Лили? Пути? Аркадий Альфредович, не слышали?   - Нет, не слышал, -  сказал  серьезно  прокурор  и  отобрал  у  Гуляевакарточку, - у Лилиан Путти не прическа, а стрижка, и очень  низкая,  вроденашей польки. А она тут под Глорию Свенсон. Такие прически года  три  томуназад были очень модными.   - В самом деле? - Гуляев взглянул на прокурора  (тот  все  рассматривалфото) и снял трубку. - Миля, - сказал он, - тут сейчас будет звонить опятьПотоцкая, так я у Якова Абрамовича в 350-й - ведите ее сюда. А вообще менянет. - Он положил трубку и прищурился. - Аркадий Альфредович, - сказал  онделовито, - вот мы в прошлом году отмечали твои именины.  Это  сколько  жетебе исполнилось?   - Тлидцать тли, - недовольно ответил прокурор и отдал карточку Нейману.   - Точно, точно! Тридцать три плюс пятнадцать! И ты все еще  о  каких-тофутти-нутти думаешь? Вот что значит отец  -  присяжный  поверенный!  А  тывзгляни на майора! Ему этих пути... на дух не  нужно!  А  ведь  не  нам  стобой, старичкам, чета, молодой, здоровый, румянец во всю щеку! А  ты  егокогда-нибудь с женщиной видел? Он, как это в стихах пишется? Анахорет!   - А может, я у себя оргии устраиваю, - неприятно скривился Нейман.   - Да сразу видно, что устраиваете! Вот ты, прокурор, все по этим путти,кутти, ножки гнути стреляешь,  а  он  знаешь  чье  сердце  покорил?  МарьиСаввишны, товарища Кашириной! Управляющей нашими домами! Ну ты ее знаешь -Екатерина Великая! В буклях! Ее ни одна пила не  берет.  Дочку  развела  имужа ее посадила. А когда она о Якове Абрамовиче говорит, у нее голос, каку  перепелочки,  -  то-о-ненький!  "Ну  чистота!  Ну  порядок!   Взглянутьлюбо-дорого! Взойдешь и не ушел бы. И воздух свежий! Все фортки настежь! Ипорядок! Порядок! Как у барышни! И у каждой вещи  свое  место.  Все  сразуотыщешь".  Вот  как  об  нашем  о  Якове  Абрамовиче  наш  рабочий   классотзывается. О нас черта с два так скажет. Что ж? Ана-хорет!   - Да, - сказал прокурор рассеянно, - это очень, очень...   - Но знаете, чем вы ее больше всего купили, Яков Абрамович, - обернулсяк Нейману Гуляев. - Своими монетками! Такая, говорит, у них красота, такаянаучность!  Все  монетки  в  особой  витрине,  ровно  часики  в  еврейскоймастерской. И все одна к одной! Серебряшечки к серебряшечкам, медяшечки  кмедяшечкам, а золотые, ну, те уж, конечно, в отдельной коробке, в сундуке.Они не показываются, а есть, есть! Я такой красоты, говорит, даже у купцовЮховых не видела, когда с ними по ярмаркам ездила.   Пропадал, пропадал в полковнике Гуляеве незаурядный характерный  актер.Недаром говорили, что мальчишкой он пел в архиерейском хоре. До последнегогода  он  даже  активно  участвовал  в   драмкружке,   которым   руководилзаслуженный артист республики - добродушный пухлячок,  вечно  подшофе,  нообязательно жаждущий самых-самых распоследних ста граммов.  С  ним  Гуляевдружил и провел его сначала в агентуру, а потом в заслуженные. Нейман зналоб этом, потому что после последней стопки,  когда  его  вели  уже  домой,заслуженный внезапно садился на тумбу, начинал плакать и говорил,  что  онпропал,  абсолютно  и  безусловно,  потому  что...  И   очень   драматичнорассказывал почему. Но обязанности свои при этом выполнял  аккуратно,  былна хорошем счету и, кажется, даже поощрялся. Эту историю Нейман держал ещепро запас.   - Постойте, - спросил Мячин ошалело, - да вы что? Нумизмат, что ли?   Он был в самом деле не только огорошен, но даже и огорчен. В  их  домахсобирали всякое: открытки, голыши из Ялты и Коктебеля,  фарфор  с  Арбата,мебель из всяких распродаж. У его предшественника в спальне  над  кроватьювисел даже ящик с африканскими бабочками, а в столовой, на особом столике,блистала и переливалась голубым и розовым перламутром горка  колибри  (мирпраху вашего хозяина, птички!). Все это было  в  порядке  вещей,  но  чтобкакой-нибудь следователь занимался нумизматикой! Да еще такой следователь,толстый местечковый  пошлячок  и  ловчила,  в  этом  для  сына  столичногоприсяжного поверенного,  старого  московского  интеллигента,  было  что-топочти оскорбительное. Но, впрочем, если подумать, то и это норма! Мало  лиархеологов и историков провалились в  землю  через  полы  тихих  кабинетовпятого этажа!  А  дальше  все  уже  было  проще  простого:  сначала  "и  сконфискацией всего лично принадлежащего ему имущества", затем  "столько-токилограмм белого и желтого металла по цене рубль килограмм".   - И много у вас монет? - спросил прокурор.   - А ты знаешь, что у него есть? - воскликнул Гуляев. - Рубль АлександраМакедонского! На одной стороне он в профиль, а на другой конница! Нет,  тыпредставь себе, сам Александр Благословенный две  тысячи  лет  тому  назадэтот рубль или дубль держал в руках! Да за него любой  музей  мира  сейчасотвалит десять тысяч золотом!   - И давно вы их собираете? - спросил Мячин.   - Да занимался когда-то, - небрежно махнул рукой Нейман.   Рука у него была толстая, с пухлыми пальцами,  перетянутая  у  запястьякрасной ниточкой (он отлично понимал чувства  прокурора,  и  они  попростузабавляли его).   - Я даже, если хотите знать, -  продолжал  он,  -  два  года  ходил  насеминар профессора Массона, - он усмехнулся. - "Дела давно минувших дней"!   - А вот мы заставим показать нам их, - жизнерадостно крикнул Гуляев.  -А правда, Яков Абрамович, а что бы вам не  пригласить  нас  к  себе?  Ведьсейчас и хозяйка у вас имеется! Прокурор, ты не знаком с племянницей ЯковаАбрамовича? Ну! Сразу всех пути-кути забудешь! Вот только прячет он ее  отнас. Ну ничего, ничего, поступит к нам работать, тогда уж мы...   - Да нет, товарищи, что вы, что вы, - запротестовал Нейман, - я  и  самдумаю, как бы ее ввести в наш тесный круг, да вот видите,  какая  беда-то,лежит она!   - Да, а врач был? - спросил Гуляев. - Может, ее госпитализировать?   И все трое вздрогнули. Это было очень страшное слово. Почти каждый деньприходилось кого-то госпитализировать; вчера  госпитализировали  директораэлеватора с  отбитыми  легкими,  позавчера  свезли  двух:  у  одного  былираздавлены пальцы, у другого случилось внутреннее кровоизлияние. Это частобывает от удара сапога.   - Да нет, какая там госпитализация, - поморщился  Нейман,  -  ненавидитона всякие больницы, совершенно безумная девка!   - Ну, ну, - улыбнулся Гуляев, - не  надо  на  нее  так!  Очень  славнаядевочка, умница, тонкая душа! Из нее получится настоящий следователь. Это,наверно, у вас наследственное, Яков Абрамович!  Вы  знаете,  что  она  мнесказала, когда побывала на допросе  вашего  Зыбина?  "По-моему,  у  вас  сХрипушиным ничего не получится, товарищ полковник, надо идти  иным  путем.Ищите женщину!" Поняли, что она хотела сказать? Нет? А я вот сразу  понял!Надо  следовательницу!  А?  Что  скажете?  Во  всяком   случае,   какая-тотворческая мысль в этом есть. Может, попробуем?   Наступило короткое молчание.   - А вы знаете - верно! - воскликнул вдруг прокурор и ударил кулаком  поспинке кресла. - Вообще-то  я  не  верю  в  этих  молодых  следовательниц,двадцатипятилетних прокурорш и оперативниц. Старухи - другое  дело,  -  онхохотнул. - Вы знаете,  что  выкинул  Пуришкевич  в  1912  году?  Какой-тодамский журнал прислал ему анкету о женском труде, и он  написал  крупнымибуквами поперек ее: "Их труд - когда их трут". А? Голова,  сукин  сын!  Ноточно, работники они никудышные. Сначала крутят без  толку,  потом  рубят,тоже без толку. Раз его в карцер! Два его в карцер! Три его в  карцер!  Онсидит, а время идет. И следствие, конечно,  стоит,  и  получается  чепуха.Надо снимать. Их снимаешь, а они плачут. Но в данном  случае  я,  пожалуй,согласен. Можно бы было попробовать и следовательницу. Можно бы! Но тут  уменя возникает вот какой вопрос, с ним я и пришел к вам, - повернулся он кНейману. - Чего мы от него, собственно говоря, добиваемся?  Три  дня  томуназад я с ним говорил в присутствии  зам.  начальника  тюрьмы,  и  у  менясоздалось вполне определенное впечатление.  Конечно,  он  лжет,  вертится,чего-то недоговаривает, что-то скрывает. Вообще личность грязная,  болтун,пьяница, антисоветчик, все это так. Но  это  и  все,  товарищи.  А  дальшепустота. Так стоит ли мудрить? Тем более что вы  сами  мне  сказали,  ЯковАбрамович, что из-за одного десятого пункта вы бы с ним сейчас связыватьсяне стали. Так для чего нам тогда менять следователя? Что  это  может  датьконкретно? Та же болтовня, то есть десятый пункт! Правда, не через ОСО,  ачерез суд. Конечно, это  более  желательный  исход,  но,  право  же,  ЯковАбрамович, стоит ли из-за одного этого...   - Нет, нет, Аркадий Альфредович, - энергично замотал головой Нейман,  -совсем не из-за одного этого. Я же все время вам повторяю: не из-за этого.Зыбин - птица крупная. Он не болтун, он деятель, а болтает он, может, так,для сокрытия всего остального. И деятельность свою он начал рано. Вот  этодело с изнасилованием студентки...   - Извините, как вы сказали? - встрепенулся прокурор. - Я ведь ничего незнаю.   - Да не можем, не можем мы  ему  это  предъявлять,  -  ворчливо  сказалГуляев. Он терпеть  не  мог  ни  такие  разговоры,  ни  бессильные  потугинавязать что-то лишнее. - Он вообще тут  с  боку  припека:  заступился  затоварища, и все. Его тогда же отпустили. Что об этом попусту говорить?!  Идела у нас этого нету, одни выписки.   - Разрешите не согласиться,  товарищ  полковник,  -  упрямо  и  скромнонаклонил голову Нейман, - конечно, сейчас уж ему ничего не предъявишь, этобезусловно так, но я думаю, что именно с этого началась его карьера.  Былособрание, выступил Зыбин и весьма квалифицированно сумел повести за  собойвесь коллектив. В результате полетела резолюция,  подготовленная  райкомомпартии. Я думаю, что это  все  совсем  не  случайно.  Тут  работала  целаягруппа. Один выступал, другие поддерживали. Но дело в конце концов даже нев этом. Дело в вопросе:  что  его  сюда  привело?  Ведь  Алма-Ата  -  крайссыльных. Половина его товарищей очутились либо в Сибири, либо  тут.  Когоже он из них тут искал? И если искал, то, конечно, и нашел, так?  На  этотвопрос опять-таки ответа нет. Но вот  посмотрите.  -  Он  взял  конверт  ивстряхнул его над столом. Выпало несколько фотографий. Он  выбрал  из  нихпару. - Вот одна интересная деталь. Он перед фасадом какого-то дома стоит,прижимает к груди какую-то книгу. Фотография как  фотография,  но  знаете,что это за дом? Это улица Красина, номер семьдесят четыре. Госархив.   Прокурор взял снимок, мельком взглянул на него и положил.   - Ну и что? - спросил он.   - А то, что этот дом  известен  всему  миру  как  дом  Льва  ДавидовичаТроцкого. Здесь он жил во время ссылки в 1929 году, тут был его штаб, сюдасобиралась его агентура, из этого дома его и выпроводили за  границу.  Таквот Зыбин стоит около бывших апартаментов врага народа и прижимает к грудикакую-то книгу. Формат ее как будто точно соответствует тому  из  собранийсочинений  Л.Троцкого.  Я  справлялся:  такое  выходило  в  1923  году.  Апосмотрите, как встал, апостол же с Евангелием!   - Любопытно, - сказал прокурор и опять покосился  на  Гуляева,  но  тотпо-прежнему смотрел в окно, курил и скучал. - Очень, очень  даже  здорово!Но в облсуд такую фотографию представить нельзя, - не примет! - Он положилснимок и  снова  взял  карточку  Потоцкой.  -  Не  сочтет  облсуд  это  завещественную улику, -  продолжал  он,  рассматривая  карточку.  -  Работалчеловек в архиве и снялся возле. А в доме этом не один архив - я его знаю,- там еще и Союз писателей, так что там много кто фотографировался.   - А книга? - спросил Нейман.   - А что книга? Он скажет: "Это сочинения Пушкина, том  третий,  а  годаиздания не помню", - вот и все.   - А ОСО и спрашивать ничего не будет,  -  решительно  сказал  Гуляев  иповернулся от окна, - так что посылаем в ОСО, и конец. Ну а  в  бумагах-тоего вы ничего не обнаружили? Там он много  их  что-то  исписал.  И  письмаесть. Правда, почерк... Курица лапой водила. Так что, ничего там нет?   - Да как сказать, - пожал плечами Нейман,  -  чтоб  явного,  так  опятьничего, а любопытного много. Ну вот, например, выписки из сочинения  КарлаМаркса "18 брюмера Бонапарта". Не из самого сочинения, а из предисловия.   - Ага, - оживился Гуляев. - Чье предисловие?   - Да нет, Энгельса, - поморщился Нейман, - так что ничего мы тут...  новот выписки  интересные.  Сделанные  со  значением.  Выписано  место,  гдеЭнгельс "отказывается от революционных  мер  борьбы.  Зачем  нам  идти  набаррикады, когда мы можем просто голосовать и собирать большинство? Пускайуж тогда буржуазия идет на баррикады. В общем, идея желтых профсоюзов.   - Ну, положим, не желтых профсоюзов, - строго поглядел на него  Гуляев,- а Фридриха Энгельса, так что не мешайте божий дар с яичницей.   - Во-во-во! -  фыркнул  Нейман.  -  Он  мне  примерно  так  и  отрезал.Готовился к политзанятию и выписывал тезисы.   - Логично, очень логично, - улыбнулся Мячин.   - Еще бы не логично! Я говорю, крупная птица! И была  у  него  какая-тоцель, а  может  быть,  даже  и  задание!  Определенно  была!  Вот  вы  егоспрашивали, Аркадий Альфредович, зачем он на Или поехал?  Что  же  он  вамсказал? Ничего он вам не сказал! Но ведь ездил же! Ездил! Да и как!  Вдругего словно кольнуло. Утром  в  воскресенье  неожиданно  собирается,  беретводки, закуски, сговаривается с девушкой и едет на товарняке. Зачем?   - Ну там, пожалуй, все ясно, - усмехнулся  Гуляев,  -  водка,  закуска,девка, воскресенье! Нет, это понятно!   - Ну вот так он и режет. Люблю выпить по  холодку.  Река  течет,  людейнет, девочка под боком, выпил, закусил,  спрятал  "железный  звон  свой  вмягкое, в женское", и порядок.   Все засмеялись.   - Тут даже у него и психология есть, - сказал прокурор.   - Извиняюсь, - покачал головой Нейман, - но вот психология-то  его  какраз тут и подводит. Ведь если бы он хоть неделю, хоть  три  дня  назад  дотого поехал, тогда и спрашивать, конечно, было нечего.  Но  ведь  тут  чтополучается? Приезжает эта самая Полина, его давнишняя любовь,  он  сам  несвой: ждет ее, готовится, убивается, что вот никак они не встретятся. Он ив камере все время бредит ею. То они с ней купаются, то на гору лезут,  топод гору, то он ее на руках куда-то тащит. Хорошо. Сговариваются на  вечервоскресенья, и вот он утром в воскресенье забирает секретаршу и дует с нейкуда-то к черту на рога - на Или в колхоз "Первое мая". Зачем? Неизвестно.   - Да, - сказал прокурор задумчиво. - Да, я спрашивал, он молчит.   - Вот, он молчит! - возбужденно воскликнул Нейман. - Он и будет молчать- не дурак! А вы знаете, что там за места? Я  специально  ездил!  Это  двачаса от города. Голая пустая степь, скалы и река. Ни одной души. И так  досамого Китая. А по берегу километров на  сорок  рыбацкие  землянки.  Ловятмаринку. И кто там рыбак, а кто просто так, ни один дьявол  не  знает.  Нипаспортов, ни прописки, ни  участкового  -  ничего  нет.  А  сведенья  нампопадают: там и раскулаченные, и беглые, и  даже,  может,  перебежчики  изКитая, и черт знает кто еще.   - Ловили? - спросил прокурор.   - Да всякую шпану ловили, а крупная рыба, конечно,  уходила  сразу  же.Ведь туда незаметно не подойдешь, все  пусто  -  степь!  За  десять  верстчеловека видно. А ночью они, конечно,  свои  посты  расставляют.  Так  вотзачем он туда сунулся? Да еще с водкой? С девкой? Узнала бы его любовь продевку, что было бы? А?   - Да, - сказал прокурор, - действительно, тут что-то не так. А вы  этойПолине ничего не говорили? А то  ведь  бабья  ревность  в  наших  делах  -великая сила. Если ее умело использовать.   - Ой, - покачал головой Нейман, - разве же их  проймешь?  Я  вот  велелХрипушину  сказать  ему:  "Будешь  молчать,  мы  ее  посадим!"  Порядочныйчеловек, конечно, призадумался бы: а вдруг правда! Так эта сволочь сразу кХрипушину  чуть  не  на  шею:  "Правильно!  Посадить!  Пусть  сидит,  менядожидается! А то я тут, а она там будет с  кем-то  гулять?  Какая  же  этосправедливость!"   Гуляев посмотрел на прокурора, и они оба опять рассмеялись.   - Силен бродяга, - сказал прокурор с удовольствием.   - И она так же отвечает: я ей про Или и с кем его захватили, а она мне:"Ну вот видите, товарищ следователь, я же сразу вам  сказала,  что  у  насбыли чисто товарищеские отношения и не больше. Он и там меня  знакомил  сосвоими приятельницами". Вот и весь ее ответ.   - Да! Так когда же ваша племянница встанет? - вдруг спросил Гуляев. - Снеделю еще пролежит? Вот когда встанет, мы ей это дело и поручим,  как  выдумаете, Аркадий Альфредович?   - А не получится первый блин комом? -  осторожно  спросил  прокурор.  -Ведь хотя тут, кроме десятого пункта,  пока  ничего  не  собрали,  но  вотсейчас я соглашаюсь с Яковом Абрамовичем: это дичь  крупная,  она  требуетособого подхода. Деликатного. Выпускница может и не справиться.   -  Хм,  выпускница!  -  усмехнулся  Гуляев.   -   Допотопное   у   тебяпредставление о нашей молодежи, прокурор! Яков  Абрамович,  а  ну  в  двухсловах расскажите нам про то краснодарское дело. За что Тамара  Георгиевнаполучила благодарность от начальника управления. Она ведь, прокурор, целуюотлично законспирированную антисоветскую организацию открыла. Что, неужелине слышал? А ну, Яков Абрамович, просветите прокурора.   - Да вы, наверно, слышали, - поморщился Нейман. - Сначала  задержали  встанице старуху шинкарку. Ну, конечно, самогон, там все его гонят. 68  летей, ни одного зуба, кривая, косая, не слышит, ходит  еле-еле,  хотели  ужевыгонять, да спохватились. Как так: и самогон  гонит,  и  шинкарствует,  аживет на одном хлебе и молоке, и денег нет. Где они? Начали  спрашивать  -ревет, и все. "Да сыны вы мои! Да деточки вы мои милые! Ничего у меня нет!Где хотите, там и смотрите. Только на похороны и накопила себе малость". -"Да где они? Покажи, мы не возьмем, только посмотрим!" - "Ой, сыночки мои,нету их  у  меня,  нету!  Сын  приезжал,  отдала  на  сохранение".  А  сынзимовщиком где-то. Далеко-далеко! "Была у меня бумажка, сколько  дала,  дазатеряла, видно, а то все за  иконой  лежала!"  Ну  и  совсем  решили  ужевыгонять. И дали моей племяннице оформить окончание дела.  Так  она  бабкувызвала, с утра до полуночи просидела и все до точки выявила. Оказывается,10 лет в районе  под  самым  носом  властей  работала  организация  "Лептавдовицы". Не только старые станичники,  но  и  их  дети,  невестки,  внукиотчисляли по  пяти  процентов  со  всех  доходов,  и  шло  это  на  помощьосужденным попам и религиозникам. Работали так, что любо-дорого. Бабка этав агентах состояла.  А  был  еще  казначей,  экспедиторы,  даже  счетовод.Посылали посылки, передачи делали, вызывали родственников  на  свиданья  идорогу оплачивали. Нанимали защитников, чтоб те подавали  кассационные.  Асамое главное - в нескольких случаях  даже  переквалифицировали  статьи  иснижали срок до фактически отбытого. Вот какие чудеса творились у  нас  заспиной. Вот тебе и наша бдительность!   - Действительно, черт знает что! - возмутился прокурор. - Ну и чем  этовсе кончилось?   - Очень хорошо кончилось, - гордо воскликнул Нейман, - трем по десятке,четырем по пяти, двенадцать человек на высылку, адвокатам-голубчикам  всемпо пяти Колымы. Один не доехал: урки в дороге придушили. Вот что  девчонкасделала! А мы сидели, слюни распускали!   - Да,  внушительно,  внушительно,  -  согласился  прокурор.  -  Молодецдевчонка. А бабке что?   -  Да   бабку   на   другой   день   после   этого   допроса   пришлосьгоспитализировать. Нет, нет, ничего такого, просто сердце, и кажется,  чтос концами: в приговоре не числится. Да и, собственно говоря, она уже  былане нужна.   - Да, что хорошо,  то  хорошо,  ничего  уж  тут  не  скажешь,  молодец,молодец, - повторил прокурор. - Ну что ж, -  обернулся  он  к  Гуляеву,  -по-моему, давайте попробуем!   В дверь постучали.   - Ага, пришла, - встал с места Гуляев, - значит, так. Начинаю  разговоря,  передаю  его  тебе  как  представителю  надзора,  товарищ  Нейман  нампомогает.   Он собрал со стола фотографии, засунул их в конверт и крикнул:   - Войдите!   Вошла секретарша, а за ней та, чью фотографию они только что  все  троерассматривали и критиковали.   И пахнуло духами.   Однако на звезду она не походила. И прическа у нее была не такая, как уГлории Свенсон, и ресницы не были длинными, и даже губ она  не  накрасила.Так что, конечно, не Глория Свенсон, а может быть, даже героиня  фильма  осоветских женщинах. Она вошла и остановилась на пороге.   - Здравствуйте, - сказала она.   - Здравствуйте, здравствуйте, Полина Юрьевна, - гостеприимно  и  простоответил ей Гуляев, - проходите, пожалуйста, садитесь. Вот  в  это  кресло.Итак, какая нужда вас к нам занесла?   - Я пришла поговорить, - сказала она.   - Ага! Отлично! Поговорим! О чем!   - Меня вызывали по делу Зыбина!   - Ага, значит, с Яковом Абрамовичем вы знакомы. Я начальник отдела, мояфамилия Гуляев, Петр Ильич, а это облпрокурор по  спецделам.  Все  налицо.Так что, если есть у вас какие вопросы  и  неясности...  Это  что  у  вас?Заявление? Давайте-ка его сюда!   Он взял бумагу и  погрузился  в  чтение.  Читал  он  внимательно,  взялкрасный карандаш и что-то длинно подчеркнул в тексте.   - Так, - сказал он, - понятно! - И протянул бумагу Нейману. -  Но  ведьтакие справки, Полина Юрьевна, мы на руки не выдаем. Пусть нас  официальнозапросят - мы ответим. Вас что, кто-нибудь направил сюда?   - Нет, я сама пришла, - ответила она.   - Сама! Тогда совсем непонятно, зачем вам понадобилась  такая  справка?Вы специалист, советская гражданка, читаете лекции студентам. Так что  ктоу вас может потребовать? Совершенно непонятно!   Нейман прочел заявление и молча отдал его Гуляеву.   - Разрешите, я поинтересуюсь? - перехватил его руку прокурор. Он быстропробежал листок и засмеялся.   - Вот где сидят-то настоящие остряки-самоучки! - сказал он  Нейману.  -Да шлите вы их всех, Полина Юрьевна, подальше со  всяким  их  сомнением  ивопросами! Обыватели, и все!   - Да нет, они ни при чем, - сказала Потоцкая, - просто когда в ректоратпришел ваш работник  и  стал  про  меня  расспрашивать,  то  по  институтузагуляли всякие слухи. Это же  понятно.  Когда  ваши  органы  интересуютсячеловеком, все становится очень непросто.   - Когда наши органы интересуются человеком, Полина Юрьевна, -  объяснилНейман, - то они поступают очень просто: просят его прийти для разговора вопределенное время. И тогда этому человеку лучше всего и проще всего так исделать и явиться в назначенный час. Вы, конечно,  Полина  Юрьевна,  оченьинтересная женщина, но, простите, следствию до этого никакого дела нет:  вданном случае мы интересовались не вами, а вашим добрым знакомым  Зыбиным.Для этого мы вас так упорно и звали. Послали  две  повестки.  Впрочем,  высказали правду, при первом же разговоре выяснилось, что отлично можно былобы вас и не беспокоить.   - Что так? - удивился Гуляев.   - Да вот не пожелала нам помочь Полина Юрьевна, никак  не  пожелала,  -вздохнул Нейман.   - Ну зачем же  так,  Полина  Юрьевна,  -  укоризненно  покачал  головойГуляев, - следствию нужно всемерно помогать. Зачем же что-то скрывать? Чемскорее мы выясним правду, тем всем нам будет лучше.   - Все, что я могла сказать, я сказала, - ответила посетительница.   - Ну если так, то, значит, вы многое еще не можете нам сказать,  ПолинаЮрьевна, - мягко и зло улыбнулся Нейман.   - Ну так что же, было что-то выяснено или нет? - нахмурился Гуляев.   - Да вот, пожалуйста, могу продемонстрировать. Все под руками. - Нейманвстал, вынул из стола папку с документами и стоя стал их перебирать. - Вотпервая встреча. Вот вторая. Прогулка - одна, вторая, третья.  Разговоры  оживописи. К современному монументальному искусству он  равнодушен,  она  -нет. Вот они купались. Вот они в ресторане сидят  втроем.  Вот  опять-такивтроем они - третий какой-то отдыхающий - гуляют всю ночь со  студенческойкомпанией. Разжигают костры.  Вот  вдвоем  полезли  на  гору,  там  староезаброшенное кладбище. Ангел какой-то там неимоверный мраморный -  это  всесобственноручные показания.  Вот  послушайте  -  "Памятник  при  луне  былпрекрасен. Когда пошли обратно, камни сыпались из-под ног, и  если  бы  несторож с разбитым фонарем..." Страница о стороже. "Он жил в склепе" и т.д.Спустились и пошли домой. Конец. Вот пятнадцать страниц и все  они  такие.Словом, то, что могла написать любая случайная знакомая.  А  у  него,  чтоверно, то верно! их было... было!..   - Да ведь я и есть случайная знакомая, - сказала  она  и  как-то  оченьхорошо улыбнулась, - я ведь тоже из этого "было... было"!   Она сидела совершенно свободно,  даже  руки  вот  положила  на  поручникресла и говорила так, как будто совсем не на площади Дзержинского,  не  вкабинете 350 происходил этот разговор, а просто забежала она на  минуточкув свой деканат и там ее усадили заполнить анкету. Прокурор смотрел на нее,не скрывая улыбки, - на таких он клевал. Гуляеву было  просто  скучно.  Онучаствовал и не  участвовал  в  разговоре.  И  вдруг  Нейман  почувствовалдуновение  приближающегося  бешенства.  В  такие  минуты  ему  становилосьгорячо, предметы начинали косо прыгать перед глазами,  а  голос  дрожал  истановился мурлыкающим. Он уважал себя за эти минуты гнева,  остервенения,ярости, потому что они - хоть они-то! - были настоящими, но сейчас все этобыло ни к чему, он подавил, проглотил удушье и сказал:   - Ну зачем же так скромничать? Вы случайная курортная знакомая?  Ну  выже сами знаете, что это не так! Вспомните-ка!   - Ну, конечно же, не случайная, - ласково подтвердил  прокурор  и  дажечуть ли не подмигнул.   - Ну, если вы говорите о том, что Зыбин помог мне  выбраться  из  оченьнеприятного положения, - сказала она, - конечно, вероятно,  вы  правы.  Новедь так же он помог бы и другому.   - А если не секрет, то что за история? - спросил  прокурор  и  поспешнооговорился: - Если, конечно, тут нет ничего интимного...   - Да какое там интимное, - слегка поморщилась Потоцкая, -  я  купалась,поскользнулась и вывихнула ногу. Было очень больно...   - А, вот в чем дело, - с почтительным пониманием кивнул прокурор.   - Да. И случилось это очень рано. Часов в шесть утра. В это время  пляжсовершенно пуст - позвать было некого. Я лежала и стонала, наверно, и  тутвылез какой-то парень. Подошел ко мне. У меня на  платочке  лежала  всякаямелочь: ну, ручные часы, перламутровый бинокль, сумка. Он  схватил  это  икинулся бежать. Я стала кричать. И тут откуда-то  наперерез  ему  бросилсяЗыбин, нагнал его и отобрал. Вот так мы и познакомились.   -  Ну  я  же  говорю,  иллюстрированный  журнал   "Огонек",   роман   спродолжениями,  -  усмехнулся  Нейман,  -  что  говорить!  Умеете,  умеетеподносить события, Полина Юрьевна. А дело-то было так. Когда этот босикантподхватил сумку, Полина Юрьевна, конечно, закричала, а тут где-то  шаталсяс великого перепоя и ждал похмелиться - это он сам нам объяснил  -  рыцарьЗыбин. Когда он услышал эти крики, он  и  гаркнул  во  всю  глотку:  "Ложьвзад!" - а глотка у него луженая, труба. Босикант испугался, кинул сумочкуи драпанул, а Зыбин подобрал и чин чином вручил все  Полине  Юрьевне.  Воттак они и познакомились. Говорю все это с его слов и его слогом.  История,конечно, чудесная, но нам она  вроде  бы  ни  к  чему.  Так  что  я  велелХрипушину изложить ее в самом сокращенном варианте.   - Нет, верно все так и было? - спросил восхищенно Мячин.   - Примерно, - кивнула головой Потоцкая. - Если не вдаваться в некоторыедетали. Но вы тоже умеете подать материал, товарищ майор!   - Да уж будьте  спокойны!  Как-нибудь!  -  с  легкой  наглецой  ответилНейман.   - Но, значит, было и еще кое-что? - скромно поинтересовался прокурор.   - Было, - кивнула головой Потоцкая.   - Так вот это как раз "кое-что" нас больше всего и интересует, - сказалНейман, - но вы как раз этого-то нам и не открыли.   - Ну, может быть, там какие-нибудь деликатные  женские  подробности,  -шутливо нахмурился прокурор. - Вот все вам так уж и выложить! Нельзя!   - Нас женские подробности ни  с  какого  бока  не  интересуют,  товарищпрокурор, - жестко обрезал Нейман, чувствуя, что  удушье  его  захватываетвсе глубже и глубже. На допросах он с ним справлялся  сразу  же:  рявкнул,топнул, раз по столу, р-раз по скуле зека, и словно прорвался  в  горле  игруди какой-то давящий пузырь, и начался обычный продуктивный  допрос  безвсяких дурочек. - Нас никакие женские  дела  абсолютно  не  интересуют,  -продолжал  он  с  тихой  яростью,  -  мы  просто  просили  Полину  Юрьевнурассказать нам о политических настроениях Зыбина. Ну хорошо,  встречались,купались, гуляли, так что ж, и все  это  молча?  Были  же  и  высказываньякакие-то! Конечно были!   Она ничего не сказала, только как-то особо  поглядела  на  него.  И  отэтого взгляда его снова замутило  -  он  подошел  к  столику  с  графином,осторожно налил стакан до краев  и  так  же  бесшумно  опорожнил  его.  Ноудушье, то единственное в своем роде чувство, что сейчас  все  сорвется  иполетит к черту, что  сию  минуту  он  заорет,  застучит,  заматерится,  иразговор будет кончен, - не уходило. Но в то же время он отлично  понимал,что ровно ничего не  произойдет.  Было  ли  это  чувство  мгновенной,  всеперехлестывающей ярости настоящим, или же он сам его придумал и  взрастил,т.е. и вообще чувство ли это  было  или  профессиональное  приспособление,необходимое для  его  работы,  -  об  этом  Нейман  никогда  не  думал  и,следовательно, даже и не знал этого.   - И не надо нам говорить, что таких разговоров не было,  -  сказал  он,отставляя стакан, - в наше время каждая колхозница,  каждый  дед  на  печиговорят о политике. Будет война или нет? Как с хлебом? Будет ли снижение?   - Так ведь это дед на печи, а не Зыбин.   Он ее сейчас по-настоящему ненавидел! За все: за  то,  что  она  сиделаслишком вольно, что сейчас же воспользовалась разрешением курить и  курилатак, как в этом кабинете, кажется, еще никто до нее не  курил,  -  откинувострый локоть и легко стряхивая пепел в панцирь черепахи, - его ей  поднеспрокурор, - за взгляд, который она бросила на него, за прямую  и  открытуюнесовместимость с этой комнатой.   - Да, конечно, Зыбин говорил не как дед на печи, -  согласился  Нейман,медленно выговаривая слова, - и поэтому, скажем, будет война или нет,  егодолжно было интересовать.   - Это его, конечно, интересовало, - согласилась она небрежно и, как емупоказалось, насмешливо, - я даже помню такой разговор. Мимо нас по  дорогешли пионеры и пели "Если завтра война, если завтра в поход", и он послушали сказал: "Да, точно! Вот мы с вами планы строим, а  если,  верно,  завтравойна и завтра в поход? Тогда что?"   - Ну и что тогда? - спросил Нейман.   - Не знаю. Мы заговорили о другом. Слушайте, - взмолилась она вдруг,  -да что у нас, других разговоров не было, что ли? Вы гуляли когда-нибудь  синтересной женщиной хотя бы в парке Горького? И что,  вы  с  ней  о  войнетогда разговаривали?   - Нет, меня уж прошу оставить  в  покое,  но  вы  же  сами  сказали,  -несколько сбился с толку Нейман, потому что прокурор тихонько  фыркнул,  -сами же сказали, что его интересовали такие вопросы, как...   - Ну правильно, - согласилась она, уже улыбаясь ему как  маленькому,  -интересовали! Но я-то, наверно, его интересовала еще больше. А о  войне  унего было с кем поговорить!   - Было?   - Да, было, было! Был у него такой человек, с которым он охотно говорило войне, о политике и о всем таком...   - А фамилию не помните?   - Почему не помню? Роман Львович Штерн.   Надо сказать, что удар был мастерский. Его даже по-настоящему  качнуло.На некоторое время он вообще выбыл из строя, просто сидел и глядел на нее.   - А кто это такой? - спросил он наконец.   - Отдыхающий, - ответила она очень просто.   - Так о чем же они говорили?   Он очень медленно собирался с мыслями, он все-таки собирался.   - Но откуда же я знаю? Его спросите.   В кабинете было тихо. Даже прокурор приумолк.   - А как спросить? Вы же не знаете его адреса?   - Почему? Знаю. Пожалуйста. Прокуратура Союза. Следственный  отдел.  Онего начальник.   - А... - двинулся было Мячин, но его прервал спокойный голос Гуляева:   - А еще он кто, не знаете? Ну этот ваш знакомый по пляжу.  Кто  он?  Нусобеседник Зыбина, ну говорил  с  ним  о  политике,  ну  начальник  отделапрокуратуры, а еще кто?   - Писатель? - спросила она неуверенно.   - Правильно! Писатель! Член Союза писателей  Советского  Союза!  А  ещекто, знаете? Так вот я вам скажу: еще он брат Якова Абрамовича Неймана,  вкабинете  которого  мы  сейчас  находимся  и  который  ведет  дело  вашегознакомого.   Он говорил твердо, сухо, и  на  какое-то  время  Потоцкая  смешалась  ипокраснела.   - И все это вы отлично знали, Полина Юрьевна. Поэтому и звонили и вчераи сегодня, что знали. Только это вас и интересовало.  А  не  какие-то  тамбумажки. И если бы  мы  не  были  предупреждены  заранее  тем  же  РоманомЛьвовичем, то действительно могли бы на первое время растеряться и повестисебя как-нибудь не так, но мы все отлично знали. Так что  вы  не  поразилинас, Полина Юрьевна, нет, никак не поразили.   - Да я и не собиралась вас поражать, - пролепетала Потоцкая.   Она сидела бледная и напряженная.   - Да? - добродушно удивился Гуляев. - Так не надо, не  надо  нас  ничемпоражать! Не к чему! Да  и  к  тому  же  мы  очень  не  любим,  когда  насчем-нибудь поражают! Мы ведь сами мастера поражать! Где у вас  пропуск?  -Он  быстро  подписал  его.  -  Пожалуйста!  Только  прошу,  если  захотитекуда-нибудь ехать, то известите, пожалуйста!   Но тут вмешался прокурор - в тот момент,  когда  была  названа  фамилияШтерна,  он  вздрогнул,  вытянулся  и  застыл,  просто  сделал   настоящуюохотничью стойку, а потом засопел, задвигался, полез зачем-то  в  карманы,словом, постарался показать, что он страшно поражен и заинтересован.   - Извините, - сказал он почти заискивающе и поглядел на Потоцкую, -  носкажите, как вы могли быть уверены в том, что вас не обманули? Ну мало  лив домах отдыха всяких самозванцев?  Ведь  удостоверение  вы  не  смотрели?Правда? Так как же вы?..   - Нет, смотрела, - коротко кивнула головой Потоцкая.   - Странно! - пожал плечами Мячин (нарочно, ну конечно, нарочно - ничегоему не было странно). - Служебное  удостоверение  -  это  такой  документ,который... А вы не напутали чего-нибудь, Полина Юрьевна?   - Нет, не напутала. Он же мне сделал предложение.   - К-а-а-к? - почти каркнул прокурор и на секунду, верно, лишился языка.- Да он же женатый человек! Мы же знаем его жену! Нет, нет!   - Возьмите ваш пропуск, - сказал Гуляев, - вот! До свиданья!   Потоцкая протянула руку, взяла пропуск, встала и пошла к двери.   - Одну секунду, - кинулся к ней прокурор. - Что же вы ему ответили? Нетже, это надо знать, - объяснил он Гуляеву и Нейману. - Так что? - Они  обастояли в дверях.   - Я поблагодарила и сказала, что не могу.   - Потому что в это время... - вдохновенно изрек прокурор.   - Да, потому что в это время мне нравился другой человек, и как  раз  вэтот день я собиралась сказать ему это.   - И это был...   - Да, это был Зыбин.   Гуляев встал, подошел к двери и открыл ее.   - Прошу, - сказал он любезно,  но  настойчиво,  -  очень  был  рад  васувидеть. Вы действительно прояснили нам  очень  многое.  Так  справочку  ясегодня же вам изготовлю и пришлю. И знаете, если вам потребуется - вполнеможете ехать куда хотите! До  свиданья.  Желаю  всего  наилучшего,  ПолинаЮрьевна!