Часть четвёртая. Глава 2

Прокурору по спецделам от ЗК (имя, фамилия, установочные  данные  -  тоесть где  арестован,  где  содержится,  с  какого  времени,  какая  статьяпредъявлена /ст. 58, пункт 10 - антисоветская агитация/).   Хочу внести полную ясность в наши отношения.  В  лиге  самоубийц  я  несостою и гробить себя не согласен. О чем и предупреждаю. Я  не  шпион,  невалютчик, не изменник, я  лояльнейший  и  вернейший  гражданин  СоветскогоСоюза - если хотите, просто обыватель. Политики боюсь. Не  мое  она  дело.Все это я изложил следователю Хрипушину, и он мне ответил:  "Не  подпишешьдобром, подпишешь под кулаком. Понятно?" Как не  понять?  Это-то  я  давнопонял, только и Хрипушин пусть поймет: кулак-то есть и у меня,  а  бью  я,пожалуй, похлеще Хрипушина. А так как  в  делах  подобного  рода  "крайняястепень   недобросовестности   связана   с   необыкновенной    юридическойтщательностью" (А.В.Луначарский), то в результате получит Хрипушин пшик, акрови я испорчу ему целое ведро. На мне  лишние  лычки  не  заработаешь  -пусть это запомнят все великие инквизиторы, которыми, по словам Хрипушина,здесь хоть пруд пруди.   К сему Зыбин.

   Нач. внутренней тюрьмы НКВД   от ЗК (те же данные)

   Объяснение

   На Ваш вопрос "К кому конкретно из работников  органов  относятся  вашиоскорбительные антисоветские выпады?" - отвечаю: конкретно ни  к  кому,  яписал вообще. Если же, как  Вы  мне  сообщили,  никто  ничего  на  мне  несобирается зарабатывать, а просто ведется следствие, то ясно, что никому яничем не пригрозил и никого никак не обозвал.   На  Ваш  второй  вопрос  "Что  заставило  вас  представлять   советскоеправосудие как великую инквизицию?" -  объясняю:  не  что,  а  кто  -  мойследователь Хрипушин. Он  обещал  сделать  из  меня  "свиную  отбивную"  исказал, что ему в этом патриоты помогут - "их у нас знаешь сколько?". Еслисомневаетесь, устройте очную.   А вот с товарищем Луначарским мне устраивать ее не надо. Он  уже  давноспит в "земле сырой", не в земле, а в стене. Заинтересовавшее же Вас,  какВы определили, "антисоветское высказывание"  находится  в  книге  А.Франса"Жизнь Жанны д'Арк" (предисловие).   На вопрос "Расскажите чистосердечно об  антисоветской  террористическойорганизации "лига самоубийц" и о вашем участии в ней" - отвечаю: никак эталига не могла быть антисоветской, так как она существовала еще до Советов.По причине моего тогдашнего малолетства участвовать я в ней никак не  мог.Впрочем, ее, кажется, и вообще не было. Вероятно, ее придумал какой-нибудьтогдашний Хрипушин с какой-нибудь тогдашней Сонькой Золотой Ручкой.   На вопрос  "Объясните,  какими  конкретно  актами  террора  вы  грозитеследствию?" - отвечаю: актами  я  не  грожу,  а  если  ударят,  то  отвечуздорово. И из камеры больше не выйду. Придется вам меня тащить на руках. Исразу же объявлю голодовку. И прокурора республики вызову. Но так  как  Высказали, что "меры" только  для  "стоящих"  и  "настоящих",  а  об  такогоговнюка, как я, даже руки марать не стоит, то, значит,  и  говорить  не  очем.   Еще очень прошу прислать библиотекаря: целый месяц в камере лежат  "Какзакалялась сталь" и "Княжна Джаваха" Л.Чарской  -  а  я  эти  труды  успелпроштудировать еще до тюрьмы. Прошу не отказать.   К сему ЗК Г.Зыбин.

   - Да дело не в тоне! Тон как тон!  Они  часто  так  пишут!  Главное  "ксему"! Главное - это наглое, издевательское "к сему Г.Зыбин".  Ну  показалбы я тебе, Г.Зыбин, "к сему"! Сразу бы все стало тебе  ни  к  чему!  Баринпишет  дворнику!  Ах  ты!  -  Нейман  раздраженно  швырнул  по  столу  обазаявления, вынул трубку и стал ее набивать. А набивал ее он не  просто,  апо некоему высокому образцу: выбирал из коробки  "Герцеговина  Флор"  парупапирос, обрывал мундштуки,  срывал  папиросную  бумагу,  уминал  табак  влюльку оттопыренным большим  желтым  пальцем,  под  конец  же  высекал  иззажигалки огонь, закуривал и с наслаждением затягивался.  "Ух,  -  говорилон, - хорошо".   Прокурор Мячин молча смотрел на него. Не любил он Неймана. То  есть  онэтого толстого, жизнерадостного, розовощекого и ясноглазого карапуза с еготуманным загадочным взором попросту терпеть не мог.   - Так покажите! - сказал он любезно.   Нейман взглянул на него и выпустил длинную струю дыма.   - А почему вас заинтересовал Луначарский? - спросил он отрывисто.   Прокурор  привстал,  поднял  со  стола  оба  заявления,  спрятал  их  впортфель, запер его и только после этого ответил:   - Он же какое-то время работал в его секретариате порученцем!   - А-а, да-да, был, был! Еще студентом! - кивнул головой Нейман. - И вы,значит, подумали, что нарком мог пооткровенничать в добрую минуту со своимстудентом. - Он вдруг добродушно засмеялся. - Нет,  нет,  дорогой  АркадийАльфредович, такое исключается. Философствовать Анатолий Васильевич - вашаправда - очень любил. И разговаривал со студентами тоже  свободно,  легко,широко. Я, когда учился на историческом, слышал, как он разливается, -  ночтоб такое... нет, нет, никогда!   - Ну хорошо, а что же мы все-таки будем решать вот с этим красавцем? А?Очевидно, теперь уж ничего не поделаешь - придется послать в ОСО. Как вы?   Нейман по-прежнему курил. Мячин  уколол  его  очень  больно.  В  Особоесовещание, как правило, посылались только фактически уже проигранные  дела- такие, которые даже суды не принимали. "На  нет  и  суда  нет,  но  естьОсобое  совещание",  -  острили  заключенные,  а  за  ними  и  потихонечкуследователи. Высокому начальству эти шуточки совсем не нравились.  Циниковоно не любило, потому что больше всего ценило идеалы.   - Будьте щепетильны,  будьте  крайне  щепетильны  в  отношении  ОСО,  -заклинал на общем собрании наркомата Роман Львович Штерн -  высокий  гостьиз Москвы и двоюродный брат этого самого Неймана.  -  Не  теряйте  чувствастиля! Каждый должен получить то, что заслуживает!  Да!  Верно!  Троцкист,диверсант, агент иностранной разведки - это все поручики Киже,  "арестантысекретные, фигуры не имеющие". Из  нашей  жизни  эти  черные  тени  должныисчезать бесследно и бесшумно. Ваш наркомат должен быть могильным  склепомдля этих врагов народа. Но, повторяю, - _врагов_! А вот,  например,  такойслучай:  арестовывается  какой-нибудь  любитель   политических   бесед   ианекдотов. Скажем, бухгалтер Иван Иванович Иванов. А вместе с  ним  заодноМарья, Дарья и тетка Агафья - и вот вся эта компания пропадает без суда  иприговора. Вот это уже крупный просчет, товарищи!  Ибо  что,  по  совести,может сказать  рядовому  человеку  вот  такая  бумажка:  "Ваш  родственникосужден тогда-то постановлением Особого совещания на восемь лет лагерей заКРД". Ведь это же темный лес, товарищи! Что это за совещание?  Почему  оноОсобое? Где оно? Зачем оно, если есть суды? И почему  в  бумажке  какие-тобуквы, когда в уголовном кодексе цифры? Я вот даже не представляю, как  высможете  все  это  объяснить!  И   совсем   другое   дело   суд.   Тут   -председательствующий, заседатель, защитник, прокурор.  Свидетель  уличает,защитник защищает, прокурор обвиняет, судья осуждает.  Обвинили,  осудили,усадили в "воронок" и покатили! Подавайте кассации! Адрес  такой-то!  Срокдля  обжалования  такой-то!  Все  ясно,  зримо,   просто.   К   сожалению,далеко-далеко не всегда бывает так. Попадаются случаи, и их  даже  немало,когда следственные работники стараются спихнуть любое  неприятное  дело  вОСО. Но почему именно в ОСО? Отвечаю: для суда надо свидетелей, а их  нет!Ну знаете, когда я от вашего работника слышу эдакое, я ему очень ласково итихо говорю:  "Дорогой  товарищ!  А  не  рано  ли  вас  поставили  на  этутруднейшую работу?" Потому что перед  настоящим  следователем  преступникувсе время хочется упасть на колени, и  никакие  тут  свидетели  не  нужны.Товарищи, берегите ОСО! Это острейшее орудие борьбы за идейную  чистоту  исплоченность нашего общества. Просто невозможно, чтоб  кто-нибудь  из  насиспользовал его для оправдания своей плохой, неряшливой работы! Ведь тогдаи ошибки возможны! Впрочем, я уж давно отказался от этого слова. Я  говорю- преступление! "Объективно или субъективно - это все равно", - так сказалнаш Вождь. И последнее.  Будьте  гуманны  и  справедливы.  Оттуда  уже  невозвращаются! Там нет ни пересмотров, ни амнистий! Кто осужден  вами,  тотосужден навеки! Вы - его последняя инстанция, и мы - прокуроры - не  глядя- слышите, не глядя и не споря, подписываем ваши заключения! Потому что неимеем права заглядывать в них!  Никогда  никому  не  было  оказано  такогодоверия! Только вам! Только вам! Вдумайтесь, товарищи, хорошенько в это!   После этой речи Романа Львовича количество дел, поступающих  в  ОСО  изнаркомата Казахской ССР, резко сократилось: Москва стала оценивать  работуследователя в зависимости от количества дел, прошедших через суд.  Нейманаэто не затронуло. Он всегда умел доставать свидетелей.   - Ну что ж, - сказал он, - если ничего так и не отыщем, пошлем  в  ОСО.Не выпускать же! - И добавил: - Испортил мне песню, дурак!   - Это вы так о Белоусове? - улыбнулся Мячин.   - О нем, идиоте! Шерлок Холмс говенный! "Только сейчас, только  сейчас!Сейчас к нему баба приехала! Как возьмем по  горячему  следу  -  он  сразуколонется!  Он  же  псих!"  Вот  и  взял.  И  схватил   полную   пригоршнюгоряченького! Предъявить-то нечего!   - А десятый?   - Во-во-во! - словно обрадовался Нейман. - Этого дерьма мне только и нехватало! Ходило ботало десять лет, ну и  еще  бы  походило  годик!  Может,что-нибудь и получше себе за этот срок  наговорил  бы!  Десятый!  Бросьте,пожалуйста! Я от шпионов и террористов задыхаюсь, а вы мне десятый!  -  Онсхватил трубку, закусил ее и  выхватил  обратно.  -  Кадров  у  меня  нет!Кадров! Захлебнулись! Вот вы позавчера  не  приняли  у  моего  следователяобвинительное заключение. Ну что ж, правильно, ну а кто у  меня  работает,вы знаете? Практиканты, курсанты третьего курса!  Племянницу  свою  к  намсватаю! Только что кончила с отличием, девчонке отдохнуть  надо,  а  я  еесюда! Сюда! А в городской пересылке вы уже бывали? Ну и что,  понравилось?- И Нейман снова закурил.   - Да-а, - протянул прокурор, - да, пересылка, картина,  как  говорится,достойная кисти Айвазовского.   Он и в самом деле был потрясен до глубины души. Не тюрьму он увидел,  аразвеселый цыганский табор, вокзал, барахолку, москворецкий пляж! Огромныйквадрат двора администрация заставила палатками, шалашами, юртами,  чем-товроде харчевок. Когда прокурор вместе с начальником проходил по двору, всяэта рвань высыпала наружу. Кто-то что-то сказанул, и все  загрохотали.  "Ану, порядочек! А то сейчас эти веселые пойдут в  карцер!"  -  крикнул  дляприличия старший надзиратель, прохаживающийся между палатками, но его  таки не услышали. А взглянув на зека, прокурор понял и другое. Эти  оборванцыи доходяги были счастливейшими людьми на свете. Они уж  ничего  больше  небоялись! Их не расстреляли. Их не забили. И все страшное  -  глазированныебоксы, цементные одиночки, ледяные карцеры, стойки, бессонница -  осталосьпозади. Они снова топтали траву, мокли под дождем, жарились на  солнце.  Ачего же человеку, по совести, еще надо? Шум, гам,  смех  висели  над  этимпроклятым местом. Оправдывалась старинная тюремная прибаутка:  "Там  вечнопляшут и поют". Да, и плясали, и пели, и, кроме того, еще забивали  козла,гадали на бобах, меняли хлеб на тряпки, тряпки на сахар, сахар на махорку,и все это на конверт, марку и лист бумаги - письмо можно  будет  выброситьпо дороге на вокзал или даже из окна вагона.  Всюду  сидели  "адвокаты"  истрочили жалобы. Писали Сталину, Кагановичу, Ежову. А с воли просачивалисьвести одна отрадней другой. Вот посажен начальник тюрьмы, на столе у Вождялежит проект нового уголовного кодекса - расстрела нет, самый большой срокпять лет; на приеме какой-то делегации иностранных рабочих  Вождь  сказал:"Мы можем дать такую амнистию, которую еще мир не видал", на Колыме второйуж месяц работает правительственная  комиссия  по  пересмотру.  Только  быскорее попасть туда, а там уж... и менялись адресами, и звали друг друга вгости, и назначали встречи. "Через год - дома", - говорили они.   И только начальник пересылки,  старая  острожная  крыса,  работавший  втюрьме с начала века, знал и  сказал  прокурору,  что  через  год  из  нихостанется половина, через два года четверть, и только, может быть, один издесяти дотянет до свободы.   (Их осталось четверо из сотни, и, встречаясь, они  удивлялись,  что  ихстолько уцелело! "Нет, есть, есть Бог", - говорили они.)   - Именно, - сказал Нейман, - именно  картина,  достойная  Айвазовского!Так вот, Аркадий Альфредович, с теми данными, что мы имеем,  я  бы  Зыбинаникогда не стал брать. Я бы ждал. Это фигура с горизонтами, за ним  многоечто ходит. Пускать его сейчас по десятке, да еще через ОСО  -  это  простопреступление. Я так работать не привык. И вот видите, приходится. Да,  да,оперотдел подвел.   - А золото? - поддразнил прокурор.   - Что? Зо-ло-то? - как будто  удивился  Нейман.  -  Так  для  золота  итребуется  зо-ло-то,   уважаемый   Аркадий   Альфредович!   Это   вам   неразговорчики, а благородный металл! Вот сейчас, если он мне пришлет полноепризнание, я изорву и брошу в корзину. А его пошлю в  карцер.  Потому  чтоэто значит, что опять что-то надумал, подлец. Нет,  из  этого,  видно,  ужничего не извлечешь! ОСО! Конечно, если бы мне разрешили  санкции.  Но  выведь не разрешите? - спросил он в упор.   Мячин слегка передернул плечами.   - Я? Нет! Я просто не имею  права  на  это.  Вы  же  знаете  директиву!Просите свое начальство, он может. Вот  ведь...  -  Он  полез  зачем-то  впортфель.   - Не надо, - с отвращением отмахнулся Нейман.  -  "С  ответственностью!Как исключение! В оправданных случаях! В соответствующих  обстоятельствах!К бешеным агентам  буржуазии!  К  смертельным  врагам!"  -  После  каждоговосклицания он вскидывал ладонь. - А Зыбин проходит как болтун, а  не  какбешеный пес!   - А если так, по-домашнему? Закрыть глаза на все, - улыбнулся прокурор,- вызвать двух практикантов поздоровее да часа в два ночи и  поговорить  сним, а? - Было непонятно, говорит ли он всерьез или опять поддразнивает.   - Да, - грубо усмехнулся Нейман, - как раз! И закатит  он  мне  хорошуюголодовку, и будет держать ее с полмесяца. А врачи, которые будут  кормитьего через задницу, подадут на меня рапорт. И вы тоже напишете: "Без всякихразумных на то оснований майор Нейман усложнил следствие. Профессиональнаябеспомощность майора привела к тому, что..." Это же ваш стиль! И получу  япо вашей милости хо-о-роший выговор. А если он сдохнет, тогда что?   Прокурор засмеялся.   - Еще вам и этого бояться! - сказал он. - При ваших-то... - он  нарочноне окончил.   - Во-во! - подхватил азартно Нейман. - Во-во! Вот это самое и есть!  Заэто самое вы меня все и ненавидите...   - Ну! Я вас ненавижу, - снова  улыбнулся  прокурор  и  сделал  движениевстать. Нет, он, конечно, не ненавидел этого Неймана,  это  не  то  слово,просто Нейман, этот мясник с лицом младенца, ему был  физически  противен,но сейчас он еще и недоумевал: в первый раз он видел, чтоб Нейман отступалперед своей жертвой. И под каким еще дурацким предлогом! Закатит ему  этотболван голодовку! Придется его кормить! А  вдруг  сдохнет?  Действительно,нашел, кому дурить голову! Да пусть все они подыхают! Первый раз, что  ли,майору Нейману вбивать человека в гроб! И вдруг его как кольнуло. Глядя  вголубые загадочные глаза Неймана,  этого  брата  своего  брата,  он  остроподумал: "А ведь это, пожалуй, неспроста! Верно, что-то такое случилось  вМоскве, чего никто еще не знает.  Может  быть,  спущены  новые  установки?Может быть. Вождь что-то изрек? Или кто-то  из  руководящих  проштрафился?Уже было однажды такое!"   Приподнявшись, он неуверенно смотрел на Неймана, не зная,  что  сказатьили сделать. И тут зазвонил телефон. Нейман хмуро снял трубку, послушал  ивдруг заулыбался.   - А, доброе утро, доброе утро, дорогая, - сказал он очень по-доброму, -то  есть  те,  которые  работающие,  те  уж  давно  отобедали,  а   всякиебездельницы да мамины дочки... Да, представь себе, уже два  часа.  Ну  какнога-то? А кто у тебя был? Так и сказал?  Ну  слава  Богу!  А  теперь  вотподумай, что, если бы ты трахнулась не коленкой, а головой? Ну да, тебе навсе наплевать, а вот что бы я моей дражайшей сестре стал бы  говорить?  Нувот то-то и оно-то! Теперь возьми карандаш, запиши: Анатоль Франс.  "ЖизньЖанны д'Арк". Знаю, что нет. Позвони в библиотеку. Если и у них нет, пустьот моего имени закажут в Публичной. Да, очень надо! Слушай, да не будь  тыуж чрезмерно-то догадливой! У нас был один чрезмерно догадливый,  так  емупотом родственники посылки посылали. Да, вот так. Буду  как  обычно.  Лежисмирно и никого не приглашай. Отлично! Исполняйте!   Он повесил трубку  и  поглядел  на  прокурора.  Лицо  его  было  теперьласковым и простым. А глаза - как глаза у всякого  пожилого,  потрепанногожизнью человека, усталые и с прожелтью.   - Вот какая она у меня, - похвалился он, - лед и пламень!   - А что это у нее с ногой? - поинтересовался Мячин.   - Да сумасшедшая же, дура! - выругался Нейман нежно  и  восторженно.  -Поехала на моем велосипеде ночью провожать подругу,  ну  и  шарахнулась  втемноте о столб. Когда подруга позвонила мне и я примчался, у нее на местеколенки была пачка подмокшего киселя,  меня  даже  замутило,  не  переношукровь! Видеть не могу! А она смеется! Что же, видно, родовое, отец грузин.Тамара Георгиевна Долидзе - как? Звучит?   - Звучит, - улыбнулся Мячин, удивленно приглядываясь к Нейману, - такимон его еще не видел.   - Но и наша кровь тоже есть в девчонке!  Мой  дед  был  кантонистом,  аотец...   Снова зазвонил телефон, теперь вертушка. Нейман  снял  трубку  и  сразупогрузнел и потяжелел.   - Да, - сказал он скучным голосом, -  майор  Нейман  вас  слушает.  Да,слушаю вас, Петр Ильич. Так точно! Так Аркадий Альфредович как раз  сейчасу меня. Да вот сидим, разговариваем о жизни. Слушаюсь. Ждем, - он  положилтрубку. - Сейчас полковник придет, какие-то вопросы у него к вам.   Он плотно уселся в кресло, вынул трубку, набил и закурил.   - Ух! Хорошо! - сказал он.