Часть четвёртая. Глава 1

Он посмотрел на себя [в зеркало],                                      отошел и тотчас забыл, каков он.                                                     Послание Иакова 1, 24

1

   - Товарищ Сталин  уже  проснулся.  Доброе  вам  утро,  товарищ  Сталин!Солнышко-то, солнышко какое сегодня, товарищ Сталин, а?   Солдат усмехнулся, опустил железное веко  глазка  и  отошел.  Это  былаособая камера. Около нее не надо было ни стучать, ни кричать,  потому  чтоэто была даже и не камера вовсе, а карцер, и не простой карцер, а  особый,для голодающих. Этот зек сидел  здесь  четвертый  день.  Ему  каждое  утроприносят хлеб и жестяную кружку с  кипятком,  кипяток  он  берет,  а  хлебвозвращает. А сегодня и кипятка  тоже  не  взял,  это  значит,  с  простойголодовки он перешел на решительную, смертельную. О смертельных голодовкахкоридорный обязан был немедленно извещать  корпусного.  Так  он  и  сделалсегодня утром. Корпусной пришел сейчас же и, подняв круглую железку, долгосмотрел на зека.   А зек лежал.   Он как-то очень вольготно и приятно лежал: скрючил ноги, вобрал голову,свернулся калачиком и покоился, как на  перине.  В  обыкновенных  карцерахполагаются на ночь деревянные плахи: просто три или четыре  плотно  сбитыхгорбыля. Их приносят в карцер в одиннадцать часов и забирают с подъемом  вшесть; они голые, они мокрые и сучкастые, и лежать на них очень трудно, нов этой камере и таких не было. Заключенный лежал просто на  цементе.  Днемлежать не полагалось, и корпусной для порядка стукнул пару  раз  ключом  икрикнул: "Эй, не лежать! Встаньте! Слышите, зек? Встаньте  сейчас  же!"  Иотошел. А зек и не шевельнулся.   - Прокурора вызывает? - спросил он у  коридорного.  -  Ну,  будет  ему,кажется, прокурор. Стой здесь, не отходи. Пойду докладывать.   - И чего  они  с  ним  нянчатся?  -  болезненно  скривился  заместительначальника тюрьмы по оперативной части, выслушав все. - Хорошо! Я приду.   Корпусной хотел ему рассказать, что заключенный каждое утро здороваетсяс товарищем Сталиным, да и днем тоже обращается к нему по  нескольку  раз,но подумал и ничего не сказал. А только, выйдя от начальства, опять  зашелв коридор и объявил надзирателю:   - Черт с ним, пусть лежит - но только головой к двери!  И  еще  смотри,чтоб рубашку не скидывал!   Скинутой рубашки здесь боялись. В прошлом  году  один  зек  исхитрился,разорвал пиджак на полосы, свил петлю, прикрепил ее к спинке кровати,  леги как-то очень ловко и быстро сумел удавиться лежа. Но случилось это не  вкарцере, а в камере. А в карцере и петли привязать не к  чему.  Пусто.  Новсе равно  часовой  стукнул  ключом  несколько  раз  в  железную  обшивку:"Заключенный, повернитесь головой ко мне! Заключенный, вы слышите?"   Заключенный, конечно, гад такой, слышал, но даже не пошелохнулся. Да  исолдат кричал не особо, он понимал, что здесь его власть, и даже не его, авсей системы, - кончилась. Потому что ничего уже более страшного для этогозека выдумать она не в состоянии. Поэтому  солдат  только  пригрозил:  "Нуподожди же!" И отошел от глазка.   И чуть нос к носу не столкнулся с прокурором.

   Прокурор входил в камеру в сопровождении начальника тюрьмы, полного и свиду добродушного казаха. Зыбин знал его. В  прошлое  благословенное  лето36-го года в городе сразу открылось несколько новых кабачков и пятачков, ивсе  они  были  превеселыми.  А  начальник  обладал   характером   легким,жизнерадостным и своей мрачной  должности  соответствовал  не  больно  (тоесть, конечно, соответствовал, и вполне даже, иначе разве бы его  держали?Но, очевидно, соответствие это шло по особым каким-то, простым  глазом  невидимым основаниям). Как бы там ни было, они встречались довольно часто, аодин раз даже преотлично и весело просидели целый вечер в  ресторане.  Елишашлык, пили коньяк, заказывали музыку и угощали  друг  друга  анекдотами.Сейчас, войдя в камеру и увидя зека на полу носом к стене,  задом  к  ним,начальник мгновенно побагровел и гаркнул:  "Встать!"  Но  зек  даже  и  нешевельнулся. Начальник скрипнул  зубами,  наклонился  и  схватил  зека  заплечо. Но прокурор сделал какой-то почти неразличимый  жест,  и  начальниксразу же спокойно выпрямился:   - Здравствуйте, Георгий Николаевич, - почтительно  сказал  прокурор,  -моя фамилия Мячин. Я пришел по вашему заявлению. Вы говорить можете?   Зек повернулся, поднялся и сел.   Прокурор  по  спецделам  Мячин  был  упитанным,   хорошо   выглаженным,краснощеким, благоухающим товарищем. Он носил зачес назад и роговые очки.   "Какие они все благородные!" - вскользь подумал Зыбин и хмуро сказал:   - Я вас жду уже пять дней.   - А я вернулся из командировки только вчера, -  мягко  съязвил  и  дажеслегка словно поклонился Мячин. - Здесь не вполне  удобно  говорить,  так,может, пройдем в кабинет?   Выводить голодающих из камеры не полагалось.  Тюрьма  не  отпускала  ихдаже на допросы  (поэтому  следствие  тормозилось,  следователи  гуляли  -начальство терпеть не могло такие истории,  и  опытные  старые  зеки  этимшироко пользовались). Зыбин свободно мог отказаться, но он оперся  о  пол,встал. И тут его так мотнуло и качнуло, что он больно приложился о косяк.   - Тише! - крикнул начальник тюрьмы, бросаясь вперед и  вытягивая  руки,но зек удержался. Он прислонился к стене и несколько секунд простоял  так.Потом вздохнул, открыл глаза и вышел в открытую дверь.   - Помогите же! - шипанул прокурор коридорному и, не оглядываясь,  пошелвперед. Эта история здорово начинала ему действовать на  нервы.  И  какогочерта они с ним путаются?! Ведь уже  ясно,  что  тут  где  сядешь,  там  ислезешь. Вот следствие только началось, а он уже сидит в карцере,  объявилголодовку. А сегодня с утра смертельную, что же дальше? Бить его?  Вязать?Ну молоти его, пожалуй, вяжи ему ласточки, а он будет держать голодовку, ивсе. А ты полмесяца пробудешь в простое и получишь  строгача!  А  потом  ивообще по  шее!  И  иди  в  коллегию  защитников  или  директором  картины"Амангельды". Потому  что  надо  соображать,  а  не  воображать!  Не  надовоображать из себя черт знает что! За братцем ты погнался! За  начальникомследственного отдела прокуратуры Союза. Как он сочиняет процессы в Москве,так ты хочешь того же в Алма-Ате. Дурак! Да до братца тебе, как свинье  донеба! Обрадовался приказу наркома об  активных  методах  допроса.  Болван!Приказ этот для настоящих людей - троцкистов, японских и немецких шпионов,начальников железных дорог, секретарей ЦК. А  это  кто?  Говнюк!  Пьяница!Трепач! Таких, как он, только в этом году стали подбирать по-настоящему, аты его хочешь оформлять в лидеры!   Прокурор зашел в  кабинет  начальника  тюрьмы  по  оперативной  работе,махнул ему рукой, чтоб он не вставал, и сказал:   - С Зыбиным надо кончать! Я  вчера  просматривал  его  дело.  Вот  будуговорить с Нейманом. Что они там затеяли, честное слово! Здесь даже  и  наодиннадцатый пункт не натянешь. Ведь, кроме него, никто  не  привлекается,значит, ОСО, восемь лет Колымы, вот и все.   Прокурор был симпатяга, он не строил из себя Вышинского и не показывал,что он какого-то другого, высшего, угэбэвского круга. А  просто  приходил,садился за стол, и если ты пил чай, то и он с тобой тоже  пил  чай.  А  зачаем делился вот подобными соображениями. И служащие тюрьмы это  ценили  итоже не позволяли себе принимать его простоту в  полный  серьез,  задаватьвопросы или советовать. Люди тут были дисциплинированные, и каждый сверчокотлично знал свой шесток. Поэтому сейчас заместитель по оперативной  частитолько скромно развел руками.   Прокурор удобно уселся, протянул ноги и поднял газету.   - "Новые времена"! - прочел он. - Чарли Чаплин! Так что ж, покажут  намв конце концов Чарли Чаплина или нет? Мы, выходит, уже самые последние, донас весь город посмотрел.   - Хотели завтра сделать ночной сеанс,  -  ответил  зам.  начальника  пооперативной части, - да  женщины  запротестовали:  мы,  мол,  хотим  детейпривести, а куда же ночью! Странно, конечно, что ж,  на  весь  город  одинэкземпляр, что ли? - Он пожал плечами.   - План, план! - проворчал  прокурор.  -  Хозрасчет,  дорогой!  Валютка!Потому его и не покупают у  нас.  А  наше  культурное  воспитание  -  делодесятое. Слава  Богу,  двадцать  лет  революции!  Сами  уж  других  должнывоспитывать!   Он усмехнулся, показывая, что хотя это и так, но говорит он все-таки нев  полный  серьез,  несколько,  так  сказать,  сгущает  краски,   опошляетдействительность,  как  он  непременно   бы   квалифицировал   эти   слова("высказывания"), если бы их произнес не он,  а  кто-то  другой,  и  не  вкабинете начальника, а, скажем, выходя из кино.   - Да, это  точно,  -  согласился  зам.  начальника  оперативной  части,улыбаясь и показывая этим, что он все эти оттенки понимает отлично, -  да,это так.   Он обожал ходить на закрытые особые просмотры. Происходили они в  самомздании наркомата после работы. Иногда действительно ночью. В  просмотровыйзал тогда сходились все - от наркома до машинисток  и  работников  тюрьмы.Зал был большой, светлый - горели белые трубки, - очень уютный, в скромныхзеленых сукнах. И люди рассаживались неторопливо, по-семейному здороваясь,улыбаясь, уступая друг другу дорогу. Каждый старался держаться  как  можнодружелюбнее и скромнее. А в длинном узком фойе висели картины  самого  чтони на есть мирного штатского содержания: "Грачи прилетели", "Девятый вал","Аленушка", "Мишки на лесозаготовках" (за эту  вот  шуточку  кое-кто  и  всамом деле поехал на лесозаготовки к этим самым мишкам), "Вождь за газетой"Правда", "Великая стройка". И около буфета, где стояли столики с пирожными пивом, тоже было тихо, скромно  и  уютно.  Каждый,  конечно,  знал  своеместо, но все уважали друг друга и были как одна  семья.  Тут  замнаркома,например, мог запросто  опуститься  около  коридорного  и  завести  с  нимразговор о матче "Спартак" - "Динамо"  либо  справиться,  где  тот  думаетпроводить  отпуск,  и   даже   порекомендовать   что-нибудь   стоящее   изсобственного опыта, скажем, ехать не в Сочи, а  в  Геленджик:  там  народуменьше. Или рассказать очень по-простецки о том, как  они  взялись  раз  стоварищем плыть наперегонки да и заплыли до самой  запретки,  а  береговаяохрана прилетела за ними на моторке: "Кто  вы  такие?  Откуда?  Предъявитедокументы".  И  тут  "оба  собеседника  добродушно  смеялись:  тоже   ведьбдительность проявляют! Вот это приобщение, эту вхожесть в высший мир зам.начальника оперативной части ценил больше всего. И, пожалуй, не только  отодного чувства приобщенности, но еще и  потому,  что  вместе  с  этими  онприобретал  еще  целый  ряд  чувств,  ему  при   его   работе   совершеннонеобходимых. Он тут  ощущал  "чувство  локтя",  спайку  коллектива,  однимсловом, настоящую демократию. Все, с кем он тут встречался - от наркома дотакого же маленького администратора, как он, -  все  друг  с  другом  быливежливы, добропорядочны, честны. И невольно припоминалось  другое,  совсемнедавнее. Когда жена работала в детской кухне и приходила поздно,  усталаяи взбудораженная: и сколько же всяких разговоров о склоках, подсиживаниях,доносах, анонимках, подхалимаже, хамстве, мелком ловкачестве приносила онаему каждый день! Разве здесь могло быть что-нибудь подобное?  Да  никогда!Здесь чистота! Но было и еще  одно.  Таинственное  и  жутковатое.  Там,  вгражданке, все эти начальники,  замы,  завы,  просто  служащие  слетали  сместа, как чурки в игре в городки, - шумно, легко, бестолково. Они ходили,жаловались, сплетничали, писали заявления то туда, то сюда, оправдывались,валили на других, и иногда это им даже удавалось.   Здесь люди просто пропадали. Был - и нет. И никто не вспомнит. И было вэтом что-то совершенно мистическое, никогда не  постижимое  до  конца,  нонеотвратимое, как рок, как внезапная смерть в фойе за  стаканом  пива  (онвидел однажды такое). Человек сразу изглаживался из памяти. Даже  случайновспомнить о нем считалось дурным тоном или бестактностью.  Зона  всеобщегокругового молчания существовала здесь, как и  везде...  Но  тут  она  быласовсем иной - глубоко осознанной и потому  почти  естественной,  свободной(назвал   же   кто-то   из   классиков   марксизма   свободу    осознаннойнеобходимостью).   И лишь однажды Гуляев - какая-то очень высокая и особая шишка - нарушилэтот закон. На том сеансе их места  оказались  рядом,  и,  пока  еще  былосветло, Гуляев спросил его:   - Вы своего нового начальника совсем раньше не знали?   Речь шла о том, что прежний начальник тюрьмы был  вызван  в  Москву  насовещание и исчез сразу же.  Осталась  от  него  только  одна  телеграмма:"Долетел благополучно. Целую".   И в тот же день в его кабинете появился новый человек из охраны первогосекретаря ЦК. Первого секретаря точно так же месяц назад вызвали в Москву,и он оттуда уже давал уличающие показания. И по ним  тоже  сажали.  Так  ипопал комендант его дачи в начальники тюрьмы. А когда-то они оба  работалидежурными комендантами в так называемом тире (а это был тот тир!),  и  разслучилось, что на наркоматовских соревнованиях по револьверной стрельбе ихобоих наградили одинаковыми грамотами и именными часами.   Он сказал об этом Гуляеву. Этой подробности Гуляев почему-то не знал  иочень ей обрадовался.   - Ах, значит, вон он откуда! - воскликнул он. И вдруг спросил:  -  А  сНазаровым (тем исчезнувшим) вы, кажется, ладили?   Вопрос был задан легким, ничего не значащим тоном, поэтому  он  так  желегко и ответил:   - А что же не ладить? Выпить он, правда,  любил.  А  так  что  же...  -Сказал и спохватился: а не лишнее ли? Но Гуляев только улыбнулся и короткокивнул ему головой. А тут уже "и свет потушили. И так и  осталось  у  зам.начальника  впечатление  легкой  интимности,   мимолетной   откровенности,которая связала их обоих - Гуляева и его.   Нет, любил, любил зам.  начальника  тюрьмы  по  оперативной  части  этизакрытые, недоступные простым смертным кинопросмотры.   - Надо вообще ввести какие-то определенные дни для просмотров, - сказалвдруг деловито прокурор Мячин. - Почему обязательно ходить в кино ночью? Уменя вот дочь приезжает из Москвы на каникулы.   Потом он сразу посерьезнел.   - Сейчас буду разговаривать с Зыбиным, -  сказал  он  и  поморщился.  -После голодовки он падает - так, чтобы  не  подниматься  на  второй  этаж,можно у вас?   - Да, пожалуйста, пожалуйста, - учтиво всполошился  зам.  начальника  иначал поспешно собирать бумаги.   - Да нет, сидите, сидите, вы, может быть, как  раз  и  понадобитесь,  -остановил его прокурор. - Он что, так все время и лежит?   - А что с ним поделаешь? - развел руками зам. начальника. - Он ведь ужебредит.   - Бредит? - удивился прокурор.   - Бредит. Я подошел раз к двери, а он  лежит  и  с  товарищем  Сталинымбеседует.   -  То  есть  как  же?  -  встрепенулся  и  всполошился  прокурор.  -  Стоварищем?.. - И они оба невольно обернулись к двери. - Ругает его?   - Нет! Просто говорит: "Товарищ Сталин идет обедать. Товарищ Сталин селза стол. За столом гости. "Посмотрим, чем нас будут  кормить",  -  говориттоварищ Сталин гостям". Вот так.   - Черт знает что! - выругался прокурор. - А вы следователю говорили?   - Да нет, только вот вам, - сказал зам. начальника по оперативной частии искренне поглядел на прокурора.   Прокурор с минуту молча смотрел в окно и о чем-то думал.   - Вот что,  -  решил  он  наконец,  -  вы  его  психиатру  покажите.  Яраспоряжусь. Не по следственной части, а сами, от тюрьмы. Может, он простосумасшедший. Я слышал, и на воле-то он был тоже фик-фок! Может, тут и деланет никакого, а отправить  его  в  Казань  в  специзолятор,  и  пусть  тамсдыхает.   В это время в дверь постучали, привели зека.

   Зек шел твердо и ровно.  По  дороге  он  попросился  в  уборную  и  тамнесколько раз накрепко обтер ладонями лицо. Утром он объявил сухую,  а  ужна второй день сухой рот воспаляется, губы трескаются, сочатся, и начинаетпахнуть трупом. Зыбин знал это и поэтому сегодня тщательно ополоснул рот ивычистил пальцем зубы. Однако пить ему еще не хотелось.   Вместе с ним вошли начальник тюрьмы и корпусной.   - Вот, пожалуйста, сюда, - сказал ласково прокурор и показал Зыбину  нашахматный столик около окна.   Зыбин сел и чуть не вскрикнул. Окно  было  большое,  полное  солнца,  ивыходило оно на тюремный двор, в аллею тополей. Тополя  эти  посадили  ещепри самом основании города, когда тут была не тюрьма, а просто шла широкаядорога в горы, и вдоль ее обочины и шумели эти тополя.   И Зыбин растерялся, сбился с толку перед этим  несчитанным  богатством.Веток, сучьев, побегов. Все они  шумели,  переливались,  жили  ежеминутно,ежесекундно каждым листиком, каждым отросточком, каждой жилкой!  Они  быливеселые, свободные, живые. И ему, в течение стольких дней видевшему толькосерый цемент пола, да белую лампу в черной клетке, да гладкую стену  цветаболотной тины, на которой глазу не за  что  зацепиться,  -  это  сказочноебогатство и нежность показались просто чудом. Он  уже  и  позабыл,  что  итакое существует. А ведь оно-то и есть самое главное.   Он смотрел и не мог глаз отвести. Гулял  небольшой  ветерок,  и  листьяподнимались, опадали, ползли - дерево  дышало,  по  его  жилкам  пробегалазеленая кровь, в нем бились  миллионы  крохотных  сердечек.  И  какими  жеживыми, дружественными, сердечными, настоящими показались ему эти  тополя.И плевать ему было в ту минуту на  начальников!  И  плевать  ему  было  натюрьму, прокурора, оперативников!   И, наверно, это отразилось на его лице, потому что прокурор  глядел  назека и тоже молчал. Наконец зек вздохнул, оторвался от окна и повернулся кнему. Все! Он опять был в тюрьме, сидел  в  камере  и  держал  смертельнуюголодовку.   - Так я получил ваше заявление, - сказал прокурор ласково. -  Но  я  неособенно понял, что вы хотите.   - Следствия, - ответил Зыбин.   - А это не следствие?   Зыбин пожал плечами.   - Ну так что, следователь кричит на вас, бьет, искажает ваши показания?Вы говорите одно, а он пишет  другое?  Чем  вы  конкретно  недовольны?  Нотолько конкретно, конкретно!   Зыбин подумал.   - Следователь хочет, чтобы я сам себе придумывал дело, а  меня  это  неустраивает, я  на  это  не  подряжался.  Хочет  получать  зарплату,  пустьработает. Это ему не баранку крутить!   - Какую баранку? - снова удивился и улыбнулся прокурор.   - Ну он же из бывших шоферов. Раньше начальников возил,  а  теперь  самначальником стал.   - Ай-ай-ай! "Из грязи в князи". Так? Нехорошо. Недемократично! - сказалМячин с легкой укоризной. - Значит, по-вашему,  все  дело  в  следователе.Этот следователь плох и поэтому держит, а  другой,  хороший,  взял  бы  даотпустил. Да как же вы не понимаете того, что если бы он, я, майор  Нейманвместе с вами бы сели за  этот  стол  и  стали  придумывать,  как  бы  васвызволить и освободить, - то и тогда из этого ничего не вышло бы!   - Да, пожалуй, - согласился Зыбин, - это тот лабиринт! Войти войдешь, авыйти - черта выйдешь.   - Вот именно, - воскликнул Мячин. - Преступление всегда  лабиринт!  Вотпоэтому я смотрю на вас и удивляюсь: умный человек, а  доводит  себя  чертзнает до чего. Что невозможно, то невозможно. Ну, вот стена -  бейтесь  обнее головой, что выйдет?   - У одного вышло, - усмехнулся Зыбин.   - Что?   - Сдох!   Прокурор засмеялся.   - И вы верите этим парашам? Нет, Георгий Николаевич, ничего  тут  выйтине может. Шишку набьете - это да, а сдохнуть не дадим! Лабиринт!  Так  чтоглупо все это, - он развел руками, - и карцеры ваши  глупые,  и  голодовкаглупая, и то, что вы от воды отказываетесь, - глупо все это.   - Да, - согласился Зыбин, - очевидно, в этом вы правы - глупо.  Но  всеравно работать я за вашего работника не буду. Пусть сам себе ломает башку.   - Ну а правду-то говорить будете?   - Да я только и делаю. Только не нужна она тут никому.   - Ну так вот мне она нужна. Давайте-ка потолкуем  немного.  Без  всякойзаписи. Тут и для вас кое-что прояснится. Скажите, ваша работа в музее васудовлетворяла? Вы были довольны тем, как работаете?   Зыбин подумал. Работали они плохо, и он ответил коротко:   - Нет.   - Отлично, - мотнул головой Мячин, - чему же вы это приписываете? Себе?Своим сотрудникам? Руководству?   - Прежде всего себе, конечно. Хуже всего было то, что мы влезли  в  этуэкспедицию. Надо было просто писать в Москву и требовать специалистов.  Номы решили, что раз это просто разведка, то покопаем, обнаружим  что-нибудьстоящее, тогда и напишем. Вот и копали. А копать не умели. Я не  археолог,Корнилов - тот археолог, но никогда он в поле не был. Получалось не то.   - И все же это с ведома директора?   Зыбин помолчал, подумал.   - Да, конечно. Но что вы из этого заключаете?   - Ну вот, - засмеялся Мячин, - вот теперь мне  и  понятно,  что  у  васпроисходит со  следователем.  Где  вам  надо  ему  отвечать,  там  вы  егоспрашиваете. Нет,  Георгий  Николаевич,  тут  спрашиваю  только  я.  А  выотвечаете мне. И таким образом мы оба и доходим до истины. А какое я  будуиз этого делать заключение - это вас не касается.  Понятно?  Идем  дальше.Вот про эту самую экспедицию. Какой  ветер  занес  вас  в  этот  фруктовыйколхоз? Яблочек вам захотелось? Или ближе к  городу?  Утром  там,  вечеромтут?   - Да очень просто. Нам  принесли  черепки  крупных  сосудов  с  узорамисогдианского типа, и мы решили...   - А, извините, кто это вы? Вы, Георгий Николаевич?  Корнилов?  Директорведь ничего не решал, он мог только поверить  вам  на  слово  и  отпуститьсредства. Он и отпустил. И вы на  них  поехали  на  колхозные  прилавки  иначали раскапывать старое скотское кладбище. Отчего пошли всякие  слухи  осапе и  прочие  неприятности.  А  золото,  настоящее  натуральное  золото,которого никогда не было в этих  местах,  тем  временем  спокойно  утекло.Прямо из музея. Из-под вашего, так сказать, носа. Ясно?   - Меня тогда там не было.   - Правильно, не было, а вы обязаны были быть. Вы же все время  говорилии даже писали, что золото где-то ходит по рукам.  Почему  же,  как  толькодиректор показал вам это золото, вы не плюнули на ваши бараньи мослаки, несели в его машину и не поехали в город? Вот и цело было бы золото!  Ну?  -Зыбин молчал. - Ну, ну, Георгий Николаевич! Как это надо нам расценивать?   - Как бесхозяйственность?   - А если поточнее?   - Халатность?   - А если еще точнее?   - Преступная халатность?   - Не то, не то, Георгий Николаевич, не те слова, не тот язык.   - Злоупотребление по должности? Должностное преступление?   - Уже ближе, но тоже не то. Вы все выражаетесь бытовым языком, газетнымязыком, а вы перейдите на язык  политический  -  и  мы  сразу  сговоримся.Скажите "вредительство". И все.   - Здорово!   - Да нет, еще не  здорово.  Пойдем  дальше.  Копали  вы  около  города,диадему нашли  тоже  около  города,  только  в  другой  стороне,  на  рекеКарагалинке, а арестовали-то вас на Или, за  50  верст  от  города.  Послепропажи вы сразу туда махнули. Что вам там понадобилось? Вы никому  ничегоне объяснили. Быстро собрались, накупили продуктов, забрали с  собой  своюсотрудницу и исчезли. Ей сказали: поедем, мол, купаться! Странно? Странно!Дальше. Как выяснилось, в музее вы потребовали себе все карты  -  все  оникрупномасштабные, с подробным обозначением, я  смотрел  их.  А  места  этивплотную прилегают к границе.   - Да карты же археологические! Им в обед сто лет!   - Да хоть порнографические! С бабами! Важно не название, а масштабностьи район. А что в обед сто лет, то  ведь  рельефы-то  тут  все  в  основномсохранились. Скажите, как все это объяснить? Я вот не знаю как.   - Хорошо! Вы сказали, что я взял сотрудницу. Какую роль вы ей отводите?   -  Ну  вот  опять  вы  меня  спрашиваете.  Действительно,  бедный   вашследователь. Так вот, Георгий Николаевич, пока никакой роли  я  никому  неотвожу, а только прощу мне объяснить. Ведь как разворачиваются события?  Вмузей поступают сигналы,  где-то  обнаружено  археологическое  золото.  Выбыстро сколачиваете так называемую партию и едете копать  землю  в  колхоз"Горный гигант", то есть туда, где никакого золота заведомо быть не может.Копаете, конечно, впустую. Тут приезжает к вам директор  и  сообщает,  чтогде-то возле Карагалинки обнаружен большой клад. Показывает  вам  кое-что,говорит, что завтра эти люди к нему явятся и он с ними отправится на местонаходки. Вы очень этому радуетесь, но в город почему-то с  ним  не  едете,чего-то как будто ожидаете. Чего? На следующий день вам  сообщают,  что  вмузее произошла кража. Кладоискатели выкрали свои  документы  и  скрылись.Тут вы уж сразу прилетаете в город и  берете  старые  архивные  карты.  Ноизучаете-то  вы  их  как-то   странно.   С   директором   смотрите   картыКарагалинского района, а у себя в кабинете просматриваете  карты  Или,  тоесть пограничного района. Даже заносите в  блокнот  какой-то  чертежик.  Кпропавшему золоту он никакого отношения не  имеет.  Дальше,  вы  закупаетемного  водки,  уйму  всяких  продуктов  и,  сговорившись   с   той   самойсотрудницей, которая последняя видела пропавших  златоискателей,  с  самымранним  поездом  отправляетесь  на  Или.  Еще  раз  подчеркиваю,   ГеоргийНиколаевич, на Или, а не на Карагалинку. Зачем? С кем вы там  должны  быливстретиться? Кому предназначалась эта водка? Для вас  одного  много,  дажепри ваших уникальных способностях, девушка вообще не пьет - так что ж,  выдействительно купаться поехали или хотели кого-то встретить и распить  всеэто? Объясните, пожалуйста.   Зыбин молчал.   - Видите, на все эти вопросы при всей вашей находчивости вы ответить неможете.  Хорошо,  сейчас  у  нас  не  допрос,  вы  подумаете  и   ответитеследователю. Дальше.  Вы  жалуетесь  на  Хрипушина?  Хорошо.  Мы  назначимдругого. Но  давайте  сразу  же  -  вот  тут  при  товарище  начальнике  -сговоримся:  вы  будете  не  спрашивать,  а  отвечать,   рассказывать.   Ирасскажете все. И об этой  странной  поездке  расскажете,  и  о  том,  чтопроисходило  в  музее  в  последнее   время,   расскажете,   и   о   вашейнастроенности, и о вашем окружении, ну и так далее.   Зыбин поднял голову. До сих пор он сидел и слушал.   - Если вас интересует мое настроение, то я могу хоть сейчас.   Прокурор засмеялся.   - Настроенность! Настроенность, а никак не настроение  нас  интересует,Георгий Николаевич, - сказал он. -  Настроение  -  это  одно,  сейчас  онотакое, через час другое. Оно для романов хорошо, а  не  для  следственногопроизводства. - Он обернулся к начальнику тюрьмы по оперативной работе.  -Так вот, Георгий Николаевич голодовку снимает. Переведите  его  в  хорошуюкамеру, дайте хлеба, воды,  пусть  немножко  отдохнет.  А  дня  через  трипереведете опять в прежнюю. Ну,  -  он  поднялся,  -  я  надеюсь,  ГеоргийНиколаевич, что на  этом  наши  недоразумения  кончились.  Будем  работатьвместе.

   Он сказал, что товарищ Сталин проснулся. Он зря это  сказал.  Было  ещедесять часов утра, и товарищ Сталин спал.  Он  спал  на  спине,  спокойно,ровно, крепко, ни разу не пробуждаясь, но, как и всегда, тяжело. Вчера  ониз Москвы вернулся поздно, прихватил с собой еще несколько человек, и  оничасов   до   двух   сидели   за    столом,    и    он    за    разговором,потихоньку-помаленечку, а рюмка за рюмкой  выпил,  наверно,  с  полбутылкикрасного вина. Вино это было из самых  его  любимых  -  красное,  терпкое,очень кислое, - такое делали только в одной местности  в  Грузии.  Году  ввосьмом или девятом он в этом  местечке,  по  обстоятельствам  теперь  ужезабытым, а  тогда  для  него  чрезвычайно  важным,  прожил  целое  лето  ипристрастился к этому вину. Там  был  такой  дядя  Шалва,  который  всегдаставил перед ним на стол целый глиняный кувшинчик. С тех пор прошла  целаявечность, и он забыл и это место, и дядю Шалву, и длинный строганый стол вхолодном полутемном погребке, где они сидели, разговаривали  и  потягиваливино. И вдруг совсем недавно, в Тбилиси, перед ним на столе появился точнотакой же кувшинчик из той же крепкой  красной  глины,  и  в  сопровождениипервого секретаря вошел самый настоящий дядя  Шалва  -  такой  же  усатый,быстроглазый, жуликоватый, как в те годы, и лет ему было примерно  столькоже. Оказалось, что племянник дяди Шалвы,  замнаркома  НКВД.  Это  пришлосьочень кстати, у Лаврентия в этом отношении был безупречный нюх.  И  толькоони уселись и он пригубил стакан, как вместе с острой терпкостью, терновойкислинкой и вкусом сырости и свежести к  нему  пришли  все  обстоятельстватого лета, и он вспомнил как есть все.   Память тела, вкус, запахи, мускульные ощущения у него всегда были оченьсильны и крепки. Достаточно было какой-нибудь малости -  запаха,  ветерка,песни, ветки, ударившей по лицу, - и он сразу вспоминал все давно забытое.С иной памятью у него становилось с последними  годами  хуже.  Кое-что  онзабывал совершенно или вспоминал не так, как оно было. Но  сейчас  с  этимвином у него сплелась история совсем иного рода. Вчера Берия  передал  емуписьмо одного заключенного. Он прочел его и засмеялся. И весь остаток  днябыл в хорошем настроении. Это была хорошая, грустная и веселая история. Ееможно было рассказывать за столом и даже, пожалуй, пустить в народ.   Завтракая, а потом  просматривая  газеты,  он  все  еще  был  под  этимвпечатлением и внутренне улыбался, пока ему не попался номер  "Большевика"со статьей Молотова. Тогда он  вспомнил,  что  вчера  между  прочим  зашелразговор и об ней, то есть о том, что нельзя сейчас  поручать  техническоеобследование предприятий,  если  поступили  сигналы,  одним  специалистам,какого бы высокого ранга они ни  были.  Вредители,  диверсанты,  троцкистыпрошли хорошую партийную выучку, точно такую же, как  и  все  они,  старыебольшевики, и всегда сумеют  обвести  вокруг  пальца  самого  прозорливогоспециалиста. Об этом говорил Молотов, и говорил,  как  всегда,  когда  егоособенно что-то задевало, в повышенном тоне, краснел  и  заикался  больше,чем обычно. И он, хозяин стола, догадывался, что стоит за этим разговором.Очевидно, Молотову кто-то аккуратно и ласково положил что-то на  стол  илипросто ткнул носом. Лаврентий умеет это делать вежливо и неотвратимо.  Он,Сталин, никогда не был особенно по-человечески  привязан  к  Молотову,  ноценил его  чрезвычайно.  Молотова,  например,  невозможно  было  заставитьсорваться. Он был туп, упрям, последователен и, как утюг, начисто  выжигали проглаживал полосу за полосой. И это было таким его  исконным  природнымкачеством, что даже то, что  последнее  время  он  бывал  груб,  нетерпим,запальчив  и  мог  на  каком-нибудь  совещании  хозяйственников   (всегда,впрочем, не особенно ответственном) оборвать оратора на полуслове, а то  ивыставить из зала, никак не отменяло это  качество.  Тут,  на  этих  малыхвысотах, он просто разрешал себе разряжаться. И это тоже  было  правильно.Ну а Берия, конечно, мог поднести ему любую пилюлю.  Перелистывая  журнал,Сталин нашел то, о чем говорили вчера. Это была, так сказать,  директивнаястатья ЦК. Вся печать ее обязана была перепечатать. Он читал:   "Секретарем  парткомитета  на  Уралвагонстрое  был  вредитель  троцкистШалико Окуджава. Несколько месяцев, как вредители разоблачены. В,  февралесего года по поручению Наркомтяжпрома для проверки  вредительских  дел  наУралвагонстрой выехала специальная авторитетная комиссия.  Во  главе  этойкомиссии были  поставлены  такие  тт.,  как  нач.  Главстройпрома  товарищГинзбург и кандидат в члены ЦК ВКП (б) Павлунский. Эта комиссия не привелани  одного  факта  вредительства  на  стройке.  Получается,  что   матерыйвредитель Марьясин вместе с  другим  вредителем  Окуджавой  сами  на  себянаклеветали. Между тем, пока комиссия ездила на Урал, Марьясин  дал  новыепоказания,  где  более  конкретно  указывает,  в   чем   заключалась   еговредительская работа на стройке. Он указывает при этом на целый ряд фактоввредительства  на  Уралвагонстрое,  которые  прошли  мимо  глаз  уважаемойкомиссии".   Это  место  он  прочел  еще  раз  и  поморщился:  опять  Наркомтяжпром!Распустил же Серго эту публику! Бесценный был  когда-то  работник,  борец,герой, а уже, оказывается, давно не годился в  дело.  Было  ему  отчего  вгорький час раздумья и раскаянья пустить себе пулю!   От мысли о  Серго  ему  стало  грустно.  Но  по-хорошему,  по-красивомугрустно. Он уважал и любил себя в такие  минуты.  Он  встал  и  подошел  кдвери. Она вела на террасу, большую,  открытую,  каменную,  перед  ней  нанебольшой лужайке росла  молодая  березовая  рощица,  вся  белая,  светлаянасквозь, сияющая каким-то особым, ясным внутренним светом.   Он спустился с террасы и пошел к ней. Вина его, конечно,  совсем  не  втом, в чем обвинила его эта сумасшедшая Зинаида. Когда они все приехали наквартиру Серго, она лежала на диване без чувств. Как вбежала в кабинет  навыстрел и увидела мужа на полу возле письменного стола, а рядом  браунинг,так вот и рухнула. Потом уж ее перенесли на диван, и когда  она  Пришла  всебя и увидела их всех -  его,  Молотова,  Кагановича,  Микояна,  Ежова  иБерию, то вскочила и крикнула: "Вы не сумели его сохранить ни для меня, нидля себя!" Тогда и он не выдержал - сам был подавлен и расстроен и  вообщетерпеть не мог бабьих истерик, его начинало мутить  от  них,  -  тогда  онвыступил вперед и сказал ей тихо и вразумительно:  "Зина,  держи  язык  зазубами! Ты меня знаешь! Я очень прошу, держи язык за зубами".  И  тут  онаразревелась, а он вышел. Да, хороший был человек Серго, очень хороший.   И вдруг чей-то голос совершенно явственно спросил его: "А  разве  АвельЕнукидзе, крестный отец твоей жены, был плох?! А этот Окуджава? А?..  А?..А?.." Он проглотил ряд имен.   Да в том-то и беда вся, что плох или хорош сюда не подходит. И это  вот"Каин, Каин, где твой брат Авель" -  тоже  не  подходит.  Ничего  сюда  неподходит, никакое человеческое чувство, никакое веление сердца. Он  потомуи победил, что с юности знал: это не подходит. И раз навсегда избавил себяот всяких сомнений. Все на свете может быть, ничего нельзя предрешить  илипринимать на веру, если дело касается людей. Всяк человек слаб,  грешен  иподатлив, ни про кого нельзя сказать: "На это он неспособен". Каждый,  прокого ты думал так, тебя продавал, когда приходил его срок, - начни с жены,кончи Серго, а сколько людей и привязанностей легло еще между ними!   Он шел по березовой рощице,  вдыхал  горьковатый  запах  травы,  земли,березы  и  думал  (вчерашний  разговор,  очевидно,  дал  его  размышлениямсоответствующее направление): значит, после  того,  как  правительственнаякомиссия сделала благоприятные выводы для Марьясина и  Окуджавы  и  уехалавосвояси, Марьясин снова был вызван к  следователю  -  и  дал,  как  пишет"Большевик", новые уличающие его  показания.  И  этим,  конечно,  подписалсмертный приговор себе и Окуджаве. А вот Окуджава тогда ничего не дал - нина себя, ни на Марьясина. Да он, очевидно, и сначала ничего не давал.  Вотгрузин! Если стоит, так уж до смерти! Вот таким был и Авель. Черта  с  дваот  него  можно  было  чего-то  добиться.  Орджоникидзе!  Покончил,  а  непокаялся! Упрямые, упрямые люди! Марьясин показал, а Шалико Окуджава  нет!А ведь допрашивали их одинаково. И вот Марьясин - да, а Окуджава - нет.   Эти слова все звучали и звучали у него в  уме,  пока  он  не  дошел  досвоего любимого уголка, дощатого помоста с плетеным ивовым креслом,  и  несел на него. Он любил грубую непритязательную мебель -  как  вообще  любилвсе простое, добротное и удобное. И поэтому такие кресла стояли  по  всемусаду.