Часть третья. Глава 2

Он ожидал чего-то страшного и немедленного: то ли обыска, то ли ареста,то  ли  вызова  в  органы.  Но  о  нем  словно  забыли.  Даша  больше   непоказывалась. Директора телефонограммой вызвали в военный округ, и  он  невернулся. Из музея не звонили. Только  приехал  кассир  и  раздал  рабочимденьги. И под конец Корнилов не выдержал - он пошел к  леснику,  забрал  унего меч Ильи Муромца (он  казался  обыкновенной  бутафорской  шпагой),  иПотапов, хмурый и иронически брезгливый, довез его на колхозном газике  домузея. "Ну, с легким паром до будущих веников", - сказал он на прощанье, иэто была единственная шутка, которую Корнилов услышал  за  эту  неделю  (оразговоре с Дашей Потапов, видимо, ничего не знал).   В кабинете директора сидел ученый секретарь: лощеный  молодой  человек,недавно переброшенный в музей из политпросвета.  Когда  Корнилов  вошел  вкабинет, лицо ученого секретаря сразу посуровело и стало напряженным,  какфутбольный мяч. Но Корнилов как будто ничего не заметил - он  поздоровалсяи передал находку. Молодой человек так в нее и вцепился.   - Что? Откопали? Ну наконец-то показались ощутимые научные  результаты!Докладную приготовили?   Он раньше преподавал историю в пятых классах, заведовал отделом  музеевв наркомате, но ровно ничего не понимал ни в истории, ни в раскопках.   Корнилов терпеливо все ему объяснил, а от докладной отказался.   - Я ведь не специалист по древнерусскому оружию, - сказал он. - Вот  ужвернется товарищ Зыбин...   И тут ученый секретарь даже подскочил в кресле.   - То есть это как же он вернется? -  спросил  он  скандализированно.  -Зыбин арестован органами.   - Что-о? - У Корнилова это получилось почти искренне.   - А вы разве не знали? - изумился ученый  секретарь.  -  То  есть  как,совсем ничего?..   - Ну откуда же, - пробормотал Корнилов. - Откуда? Я ведь в  горах  был.Он сказал, что директор вызывает, может задержать  на  несколько  дней.  Ярешил: послали в командировку.   - Как, как? - оживился ученый секретарь. - Задержать? В командировку? Иэто он вам так сказал? Обязательно расскажите это следствию.   Корнилов простодушно развел руками.   - Так меня никто ни о чем не спрашивает.   Секретарь подумал и решил:   - Вот что, поезжайте сейчас же обратно. У вас тут  больше  никаких  делнет?   - Дел-то нет, но я хотел...   Ученый секретарь поморщился и сказал резко и раздельно:   - Знаете, я бы вам очень посоветовал сейчас ничего не хотеть  и  никогоне видеть. Поезжайте обратно. А этот меч что? Он найден уже без него? Ну иотлично! Всего доброго!   Корнилов пошел, но на пороге остановился.   - А за что арестован Зыбин? Неизвестно?   - Как то есть неизвестно? - строго и холодно отбросил вопрос секретарь.- Он арестован как враг народа.   Тон был твердый и исчерпывающий.   - А-а, - сказал Корнилов и вышел.   Через час, трясясь в  маленьком  голубом  автобусе  -  такие  ходят  попригородам, - он вспоминал: а ведь Зыбин был  с  этим  фруктом  приятелем.Вместе пили, вместе куда-то ныряли, и  один  раз  даже  вместе  в  милициюпопали.   Автобус осторожно пробился по горному шоссе. Утренние горы  поднималисьспокойные, ясные, в матовом серебре и сизом сорочьем оперении. "Как он их,любил! - подумал Корнилов и впервые почувствовал, что Зыбина ему  все-такижаль. - Да, отрывай подковки. А если все бросить и уехать к  шаху-монаху?!Деньги же в кармане! Нет, правда, вот сойду  сейчас  и  поеду  обратно!  АДаша? Да что мне Даша?.."   - Колхоз "Горный гигант", конечная остановка, - сказал громко  шофер  ивышел из кабины.   "Ну что ж, - подумал Корнилов и поднялся тоже, - ехать так ехать!  Так,кажется, сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост из клетки.  Будемждать".   Ждать, однако, не пришлось. На следующий же день его вызвали в  конторук телефону. Звонили оттуда. Лейтенант Смотряев поздоровался, назвал себя испросил, свободен ли он завтра, и если свободен, то  не  может  ли  вот  втакое же время, ну, чуть позже, чуть пораньше, зайти в Наркомат внутреннихдел, в 205-ю комнату. Пропуск будет выписан. Голос у лейтенанта был такой,что можно было подумать:  никакого  значения  своему  звонку  Смотряев  непридает и тревожит Корнилова только потому, что так уж положено.  Вот  этоКорнилову почему-то  не  понравилось  больше  всего.  Вечер  он  провел  угрустной Волчихи (отец Андрей как ушел тогда, так  и  не  показывался),  аутром минута в минуту уже стучал в комнату двести пять. Чувствовал он себяочень неважно. Уже  само  здание  на  площади  всегда  убивало  его  своейоднотонностью, безысходностью и мертвой хваткой. Было  оно  узкое,  серое,плоское и намертво зажимало целый  квартал.  Но  внутри  все  было  как  вдорогом отеле: светлые лестницы, красные дорожки на них, распахнутые окна,холлы  и  даже  пальмы.  В  комнате  двести  пять  сидели  и  скучали  двавеликолепных  парня.  Смотряев  оказался  молодым,  хотя  уже  и  порядкомпотяжелевшим лейтенантом. У него были голубые воловьи - глаза с поволокой.Он был на редкость румян, белокур и белозуб. А китель  сидел  на  нем  каквлитой. Через расстегнутый ворот выглядывала  свежайшая  белая  майка.  Насоседе же напротив и кителя не оказалось - одна  голубая  шелковая  майка.Корнилову они  оба  очень  обрадовались.  Ну  еще  бы  -  свежий  человек!Археолог! С гор! Если бы он знал, горный человек, до чего нудно  сидеть  втакое прекрасное солнечное утро над бумагами. Из окна - оно открыто  прямона детский парк - так и тянет сосной! Вон солнце  залило  всю  комнату!  Ашуму-то, шуму! Ребята визжат! Качели скрипят! Оркестр играет! Затейники  врупор орут! А ты вот сиди тут! И ничего не попишешь -  такая  работа.  Тутоба сразу посерьезнели и начали расспрашивать Корнилова о раскопках. Потомпро музей.  Потом  про  золото.  Затем  Смотряев  к  слову  очень  складнорассказал об одном огромном кладе, зарытом запорожцами  лет  триста  назадвозле его родного города.   - Но жив еще один казачий есаул, - сказал  он,  -  вот  этот,  говорят,точно знает, где зарыт клад. Сын его на коленях умолял открыть  место,  ностарик притворился чокнутым, и все! И наш классный руководитель тоже  чутьне помешался на этом кладе. Соберет нас, бывало, и начнет:  "Триста  пудоввалюты, вы сочтите, ребята, сколько это тракторов и локомотивов!" И каждыйгод нас таскал землю рыть. Рыли мы, рыли, а ничего, кроме старой шашки, ненашли. Но старик упорный был! Фанатик! Все равно, говорит, не  уйдет  оно!Загоню я его! Всем учреждениям рассылал письма под копирку. Из  школы  всеуйдут, а он сидит в канцелярии, печатает.   - Ну, уж это правда того... - сказал тот, в шелковой майке.   - Вроде бы! Ну а под конец совсем рехнулся. В  прошлом  году  был  я  уродителей, зашел к нему. Живет на  самой  окраине  у  какой-то  ларечницы.Детей своих нет, так ходит играть с чужими в  городки.  Пчел  у  него  триколоды собственные, в саду стоят. Целый день с ними возится. Заговорил я сним про клад. Он только рукой махает: "А-а! Глупость! Ничего  нет!"  -  "Акак же вы искали?" Молчит. Заговорили о политике. "Не интересуюсь". -  "Дакак же? Вы ведь историю преподавали?" - "А  что  мне  история?  Вот  живу,пенсию получаю,  а  если  какая-нибудь  власть  найдет  мое  существованиеизлишним - так она сразу  меня  возьмет  и  уничтожит".  Вот  и  весь  егоразговор. А ведь был революционер.  Каторгу  отбывал.  Только  февральскаяосвободила.   "Да ведь ты небось к нему в этой форме и приперся", - подумал Корнилов.   - Меньшевичек, наверно, - отозвался тот, в майке. -  Они  под  старостьсовсем обалдевают. Читают газеты и думают, что это все про них.   - Нет, он и газеты не читает.  Выписывает  "Вестник  палеонтологии",  ивсе.   - Палеонтология, палеонтология... постой, это...   Тут на столе зазвонил телефон.   - Младший лейтенант Суровцев слушает, - весело гаркнул в трубку тот,  вмайке. - Есть, товарищ капитан! - Он вынул из ящика стола какую-то  папку,запер ящик на ключ, подергал, ключ спрятал в кармане и сказал Смотряеву: -Ну, это, значит, опять до ночи. Так я к тебе забегу. До свиданья,  товарищКорнилов. Я вам тоже хотел кое-что рассказать. У меня одна древняя  книжкаесть, "Феатр истории". И такое вот круглое "О" [фита].  Это  что  такое  -феатр? Театр?   - Театр.   - Да ровно книга-то не театральная. Все про этих царей да цезарей.   Он ушел, а Смотряев вздохнул и сказал прочувствованно и задумчиво:   - Да, Иван Петрович Шило - мой классный руководитель. Ничего не скажу -хороший был преподаватель, многим мы ему обязаны.  Старой  школы  человек.Знаете, "сейте великое, доброе, вечное...". Вот Иван Петрович такой был, -он сунул Корнилову коробку "Казбека", - курите? Нет? Счастливый человек! Ая вот не могу! Так вот, у меня будет с вами один маленький разговор,  или,вернее, даже обмен мнениями. Но сначала я бы хотел, -  он  наклонился  надстолом, вынул из ящика папку и открыл ее, - кое-что вам... - Но тут  опятьзазвонил телефон. Смотряев снял трубку, послушал и сказал: - Да!  Да!  Да!Нет! Слушаюсь,  товарищ  майор.  Иду!  -  И  слегка  дотронулся  до  плечаКорнилова: - Пройдем к майору.   И захватил с собой папку.   У майора и фамилия оказалась подходящая - Хрипушин. Хрипушин  сидел  застолом,  сцепив  на  настольном  стекле  большие  квадратные   пальцы,   инеподвижно смотрел на них.   - Здравствуйте, - сказал он, еще помолчал,  посмотрел  на  Корнилова  иприбавил: - Садитесь!   Они сели. Каждый на свое место. Смотряев прошел к письменному  столу  иуселся сбоку, Корнилову же показали столик у стены. Майор,  не  спуская  сКорнилова глаз,  достал  портсигар,  выбрал  папиросу,  звонко  щелкнул  изакурил.   - Я хочу задать вам несколько вопросов, - сказал он. - Какого вы мненияо Зыбине?   Корнилов добросовестно подумал.   - Да ведь я его только по работе и знаю, - сказал он.   - А что по работе знаете?   - Ну что? Он мой начальник. Директор его хвалил, - ответил Корнилов.   - Это за что же?   - Ну, за эрудицию, за работоспособность, за дисциплинированность.   - Так ведь он горький  пьяница!  -  воскликнул  Хрипушин  и  возмущеннопосмотрел на голубоглазого Смотряева.   -  Да,  зашибает,  зашибает  мужчина,  крепко  зашибает,  -  добродушноподтвердил и Смотряев.   - А напившись, несет черт знает что! - раздраженно крикнул  Хрипушин  игрозно взглянул на Корнилова. Тот молчал.   - Ну, несет?   Корнилов слегка развел руками.   - Не знаю.   - То есть как же вы не знаете? - грозно удивился Хрипушин.   - Не пил с ним и не знаю.   - Вы что же, трезвенник? - усмехнулся Хрипушин.   - Нет.   - Так что же?   - Ну просто с Зыбиным пить не приходилось.   - Почему? Объясните! Не доверял он вам? Сторонился?   - Да нет как будто...   - Так почему?   - Не получалось как-то...   - Как-то! И он ни разу не предложил выпить?   - Нет.   - И в свою компанию не звал?   - Нет.   - Хм?! - Хрипушин вынул снова портсигар и открыл его. - Курите?   - Нет.   - Не пьете, не курите,  насчет  женщин  тоже,  кажется,  не  шибко?  Нуправда, что с такого человека  спрашивать?  Но  вы  ведь  вот  только  чтосказали: в свою компанию он меня не  звал.  Значит,  какая-то  компания  уЗыбина была и вы про нее знаете, так?   - Да нет, не так, товарищ майор, - искренне ответил Корнилов.  -  Я  жетолько ответил вам на  ваш  вопрос  -  приглашал  ли  Зыбин  меня  в  своюкомпанию, - нет, не приглашал.   - А куда тогда он вас приглашал?   - Да никуда не приглашал. Сидели мы, правда, однажды с  ним  как-то  заодним столом. Но там было  много  посторонних.  Так  это  и  компанией  неназовешь. Это когда мы продали костный материал Ветзооинституту.   - О Ветзооинституте мы с вами еще поговорим, -  многообещающе  взглянулна него Хрипушин. - Так, значит, вы сидели за одним столом, пили нарзан  имолчали как убитые, так?   - Нет, зачем же, наоборот, много разговаривали о работе, но ведь вас жене это интересует.   - А что нас интересует?   - Ну, очевидно, вас интересуют его настроения,  так  я  про  них  ровноничего не знаю.   - И никаких антисоветских высказываний  вы,  его  ближайший  сотрудник,работая бок о бок с этим убежденным врагом, от него не слышали?   - Нет конечно. Почему он со мной  должен  откровенничать?  Мы  не  былиблизки.   - А близкие люди, по-вашему, ведут меж собой антисоветские разговоры.   Это был вполне бесполезный разговор - толчение воды в ступе.  Ни  черталысого тут не могло получиться. Это понимали все трое. Корнилов смотрел наХрипушина и видел его насквозь. Тот, кто сидел перед ним, был бездарной  искучной скотиной, выуженной ловцами душ человеческих, вернее всего, со днакакого-то вуза, где он вяло перетаскивался с курса на курс. Его  приметилии вытащили за душу, распахнутую настежь, за любовь к искренним  разговорами исповеди в кабинете профкома, за способность все понимать и все  считатьправильным, за то, что среди студентов у него была масса  собутыльников  ини одного друга. К тому  же  он  был  мускулист,  горласт  и  на  редкостьбессовестен. Если бы кто-нибудь к тому же его назвал еще аполитичным,  он,конечно, искренне обиделся бы, но он был действительно глубоко аполитичен,и аполитичен по  самому  строю  души,  по  всей  сути  своего  сознания  исуществования. То есть он  был,  конечно,  аполитичен  в  том  специальномготтентотском смысле этого  слова,  когда  считается  справедливым  толькотакой строй, который  нуждается  в  таких  людях,  как  он,  выделяет  их,пригревает и хорошо оплачивает. Все остальное, что несет этот строй, такиелюди принимают автоматически, но преданы-то они действительно не только застрах, но и за совесть, и поэтому враги существующего порядка вещей  и  ихвраги. В этом Хрипушин  действительно  не  лгал.  Врагов  он  ненавидел  ибоялся. Эта-то особенность, конечно, учитывалась и ценилась паче всего. Нокроме того у него, наверно, были и другие какие-то качества, делающие  егопригодным для  той  работы,  которая  заглатывает  человека  целиком,  безостатка и возврата, а дает взамен не так уж и много: повышенное жалованье,ускоренную пенсию, удобную  квартиру,  особый  дом  отдыха,  а  главное  -пустоту и молчаливый страх вокруг, страх,  в  котором  непонятным  образомсмешались  обывательская   боязнь,   мещанское   уважение   и   нормальнаячеловеческая брезгливость.   - Так-так, - сказал  Хрипушин,  поднялся  из-за  стола  и  прошелся  покабинету, -  так-так!  Занятно!  Значит,  близкие  люди  ведут  меж  собойантисоветские разговоры. Ну вот что! - Он вплотную подошел к Корнилову.  -Что нам тут валять дурака? Вы же  советский  человек.  Так  мы  все  здесьсчитаем. Прошлое прошло и кануло, а ваше настоящее у нас перед глазами. Высоветский человек, Владимир Михайлович?   - Спасибо, - ответил Корнилов растроганно,  -  вы  абсолютно  правы!  Ягражданин Советского Союза, и я...   - Ну вот видите! - радостно воскликнул Хрипушин. - Видите! Помогите  женам, Владимир Михайлович, вы же знаете, в какое время мы живем. Около  наснесколько месяцев бок  о  бок  работает  враг.  И  свою  подрывную  работупроводит очень умело.   - Да, - убито кивнул головой Корнилов. - Если так, то на редкость умныйи хорошо замаскированный.   - Ну вот видите! Но вы сумели его разглядеть, понять его, да?   - Да, да! Теперь-то и я его понял. Он мне же, негодяй,  говорил  то  жесамое, что и вы.   - Что такое? - Хрипушин вцепился ему в плечо. - Что он говорил?   - Говорил: "Вы, Володя, знаете, в  какое  время  мы  живем?  Надо  бытьбдительным".   - Да? Вот как? - отшатнулся от него Хрипушин. - Интересуюсь, по  какомуже поводу он вам так говорил?   В кабинет мягко постучались, и  сейчас  же,  не  ожидая  ответа,  вошелчеловек в глухой военной форме. Он был плечист и низкоросл;  у  него  былимясистые африканские губы и  курчавая  шевелюра.  А  глаза,  не  в  примерХрипушину, у него были острые, быстрые, мышиные и не бегали,  а  сверлили.Он  слегка  кивнул  Корнилову,  улыбнулся  Смотряеву,   спросил   нарочитопочтительно Хрипушина: "Разрешите  присутствовать?"  Дождался  разрешения,прошел к столу и встал около стены.   - Ну, поводов было много, - ответил Корнилов, - события на Западе, речьВождя, арест нашего завхоза.   - Ну и что он конкретно говорил про аресты? - спросил Хрипушин.   - Говорил, во всем виновата наша идиотская болезнь  -  благодушие.  Вотпроглядели преступника. Надо быть бдительным.   - Кому же он так говорил? - с интересом спросил губастый, взял со столадело и начал перелистывать. Дело было толстое,  с  закладками,  с  жирнымикрасными пометками и отчерками на полях.   - Мне он говорил, директору, бригадиру Потапову, много кому.   - Ну а еще что он говорил? - спросил губастый, продолжая листать дело.   - Рассказывал о французской революции.   -  Ну?  О  французской?  -  весело  изумился  губастый,  нашел   что-тоотчеркнутое, показал Хрипушину и снисходительно улыбнулся.  Хрипушин  тожепрочел, кивнул  головой  и  вперился  в  Корнилова.  -  Как-то  не  совсеместественно это у вас получается, - сказал губастый, отрываясь от дела.  -Прочел  Зыбин  статью  в  газете  о  врагах  народа,  сказал  "надо   бытьбдительным"  и  сразу  же  начал  рассказывать  о  французской  революции.Франция-то Францией, а что про врагов-то народа он говорил?   - Он говорил о том, как трудно распознать врага. Вот, говорит, Азеф былруководителем боевой организации - это самое святое  святых,  что  было  уэсеров, а оказался предателем. Так он говорил.   - И все? - спросил Хрипушин, а губастый опять нашел  что-то  в  деле  иподнес Хрипушину. Тот прочел, нахмурился и впился глазами в  Корнилова.  Ичего ты, мол, туман нагоняешь? И так все ясно.   "Ну и дураки, - подумал Корнилов в ответ, - на что покупаете.  Да  этойштуке в обед сто лет".   - Ну и все, - ответил он даже резковато, - больше никаких разговоров небыло.   - Вы вот что... -  Хрипушин  ударил  пальцем  по  столу  и  начал  быломедленно подниматься, но тут губастый ласково спросил:   - И он никогда не заикался о своем желании перейти китайскую границу? -И Хрипушин сел опять.   - А зачем бы он мне стал бы  говорить  об  этом?  -  искренне  удивилсяКорнилов. - Чем бы я ему мог помочь?   Тут губастый быстро вынул из кармана блокнот, что-то  написал  и  сунулХрипушину.  Тот  прочел,  кивнул  головой,   некоторое   время   они   обасосредоточенно  листали  дело.  Потом  Хрипушин  сбычился  на   Корнилова,помолчал и сказал:   - Ну ладно. Сегодняшнее ваше показание мы записывать не будем.  Это  непоказание даже. Через несколько дней мы вас  вызовем  опять  и  потолкуем.Постарайтесь быть к этому  разговору  более  подготовленным,  а  сейчас...Товарищ лейтенант!.. - И он сделал какое-то приглашающее  слабое  движениерукой по направлению Корнилова.   - Да, да, - поднялся Смотряев, - нам тоже нужно товарища  Корнилова  напару слов. Идемте, товарищ Корнилов, поговорим.   - Так вот какое дело, - сказал светловолосый и  светлоглазый  лейтенантСмотряев, усаживая Корнилова напротив. - Вы сейчас беседовали  с  майором,но я хочу, чтобы вы знали: не майор вас  вызывал,  вызывали  мы,  а  майорпросто захотел попутно с вами побеседовать вот об этом Зыбине. Но у нас-ток вам дело совсем иного порядка... Я  вам  рассказал  про  своего  старогоучителя, так вот...   Кабинет, в котором они сидели, был таким маленьким, что в нем только  иумещались стол и пара стульев. Не кабинет, а бокс, таких боксиков много  влюбом помещении наркомата, судов, прокуратуры, следственных корпусов. Затоокно, распахнутое в тополя, казалось огромным. Тополей было  много,  целаяаллея тополей - весь внутренний двор и тюрьма, которая помещалась  в  этомдворе, были обведены такими аллеями.   "Интересно, - подумал Корнилов, - то ли это окно. То  окно  было  самоекрайнее, мы доходили до забора и  оказывались  прямо  против  него.  Когдапрогулки были  днем,  там  сидела  высокая  блондинка.  Она  нам  казаласькрасавицей.  Впрочем,  все  женщины  тогда  нам  казались  красавицами   -машинистка или секретарша. Да, правильно: это то самое окно. Что ж она тутделала?"   Он украдкой заглянул в него, но бокс помещался на  четвертом  этаже,  идвора он не увидел. "Когда она появлялась, мы  громко  кашляли,  вздыхали,хмыкали, смеялись. Конвой кричал: "Разговорчики!" - и тогда  она  смотрелана нас и украдкой нам улыбалась".   - Так вот, - сказал Смотряев и закрыл окно. - Я вспомнил этого  старикасегодня не случайно. Вот уж месяц, как лежит у  нас  материал  на  другогостарика. Вы догадываетесь, о ком я говорю?   Корнилов пожал плечами.   - Нет.   - Ну о вашем сослуживце - Андрее Эрнестовиче Куторге. Что?  Неужели  выего не знаете?   "А ведь здорово получается, - пронеслось в голове у Корнилова, -  когдаЗыбина забрали, днем я работал, а весь вечер просидел у Волчихи, и вот попсвидетель".   - Не только знаю, - сказал он, - но  недавно  проработал  с  ним  целыйвечер.   Смотряев прищурился.   - И пили небось?   - Был грех, - вздохнул Корнилов.   Смотряев расхохотался.   - Ну, ну! И я, наверно, видел его там же, где и вы. Вы у  той  красивойукраинки были? Ну, ну! И я как раз  там  с  ним  познакомился.  Приехал  кприятелю,  горючее  у   нас   кончилось.   "Стой,   говорит,   пойдем   заподкреплением". Вот мы и завалились. И смотрим, сидит за столом  старичок,выпивает и грибочками закусывает. Очень он мне  тогда  понравился.  Очень!Лицо такое спокойное, достойное, борода как на  иконе.  Разговорились.  Онсразу и вывалил: "Я служитель культа - поп". - "А  вы,  говорю,  какого-тописателя мне напоминаете". - "А я, говорит, и есть  писатель,  я,  товарищлейтенант, вот уже десять лет обдумываю одну книгу". - "Какую  же?"  -  "Остраданиях Христа". - "Ну за это, говорю, у нас сейчас издательства деньгине платят". - "А мне, говорит, их  денег  не  надо,  я  хлеб  себе  всегдазаработаю. Я и лесоруб, я и рыбак, я и землекоп, я,  если  надо,  и  крышупоправлю, и печь сложу". Очень он мне  тогда  понравился.  А  через  месяцпоступает ко мне этот самый милый материален. Взгляните-ка.   Он раскрыл папку, достал из нее двойной  тетрадочный  лист  и  протянулКорнилову.   -  Тут,  видимо,  двое  работали.  Писал  один,  а  печатал-то  другой,напечатано-то грамотно.   "Как был до Советской власти музей собором, - прочитал Корнилов, -  таксобором и остался. И теперь в нем попов даже  больше  сидит,  чем  раньше.Собрали их со всего города и отвели им  ризницу  -  они  сидят  там  и  неработают, а за милую душу распивают и говорят:  "Ну  чем  же  нам  это  нежизнь?" И такое им доверие, что какой экспонат им не по нраву, он сразу жеи уничтожается. Он же нигде не отраженный. Что ж, не понимает всего  этогодиректор? Нет, он отлично все понимает, но молчит и допускает".   - Ну что за чепуха! - воскликнул Корнилов.   - Читайте, читайте, - улыбнулся Смотряев, - это пропустите, а  вот  тутчитайте.   "Самый же злостный и заядлый из всей  этой  святой  компании  -  бывшийгубернский архиепископ Куторга. Он у всех на виду занимается антисоветскойдеятельностью. Клевещет на советскую действительность,  на  наш  колхозныйстрой.  Говорит:  "Строили,  строили,  а  есть  нечего,  зерно  выдают  натрудодень по граммам". Рассказывает анекдоты про товарища  Сталина  и  егославных  соратников.  А  про  себя  заявляет  такое:  "Как  я  тогда   пригубернаторе пил-ел - так это как в сказке. И я этим  жидам  и  босикантам,что я такую жизнь потерял, я с того света приду мстить. Я  еженощно  служупро себя литургию и всех их предаю анафеме".   - Господи, да наоборот, как раз наоборот! Это он ту жизнь проклинал,  аэтой он, наоборот, доволен! - воскликнул Корнилов.   - Вот, - сказал Смотряев удовлетворенно и отобрал лист у  Корнилова,  -вот этого мы от вас и ждали. Для этого и потревожили. Видите, какое  дело:каждое такое письмо у нас на особом учете. Получив его,  мы  обязаны  датьсвой отзыв и либо  расследовать,  либо  закрыть  дело,  но  чтоб  закрыть,обязательно нужен другой документ. Вот, получив это письмо и обсудив  его,мы так и поступили. Вызвали Зыбина, сняли с него свидетельские показания оКуторге, а потом со спокойным сердцем отправили все это в архив.  То  естьдело потушили. Так  оно  было  до  прошлой  недели,  а  сейчас  Зыбин  самарестован. Значит, то, что  раньше  было  оправданием,  стало  обвинением.Понимаете теперь, зачем мы вас позвали?   - Нет, - покачал головой Корнилов. Он верно ничего не понимал.   - Ну как же? - мягко упрекнул его светлоглазый, светловолосый лейтенантСмотряев. - Если начнется оперразработка, то моментально будет установленаличность автора письма. Это дело несложное.  Вызовут  его  как  свидетеля,снимут показания, и анонимка превращается в материал. Тогда старик пропал.Дело будут вести товарищ Хрипушин и его заместитель товарищ Нейман, вы  ихобоих сегодня видели. Пару  нужных  свидетелей  они  подберут.  А  мы  вотчувствуем, что Куторга - старик правильный, хороший, никакой он преступнойдеятельностью не занимается. Просто сидит и пишет свое евангелие - и  все.Понимаете  теперь,  почему  мы  к  вам  обратились?  Нам  нужно   честное,совершенно  беспристрастное  показание   человека,   который   заслуживаетдоверия. Стойте, стойте, никакой лжи! Если старик  виноват  действительно,распускает язык - ну что ж? Ничего не попишешь.  Шила,  как  говорится,  вмешке не утаишь. Так нам и напишите - грешен!  Все  равно  найдется  такойсоветский человек, который известит органы об этом, сейчас всякий  покажетвсе, что знает. Если же нет, если старик правильный, мы надеемся  на  вас.Вашего показания будет достаточно. - Он помолчал и  спросил  отрывисто:  -Вот вы о чем с ним говорили? Политики касались?   - Ни в коем случае. Толковали о земной жизни Христа.   Корнилов улыбнулся.   - И хозяйка это слышала?   - Да, и хозяйка. А о Советской власти он как раз говорил очень  хорошо.Спасибо, говорит, что она избавила от лжи.   Смотряев довольно рассмеялся и даже руки потер.   - Ну вот видите, как хорошо, что мы вас вызвали.  Вы  готовы  подписатьтакие показания? Отлично! Спасибо! Но не сейчас, конечно. Сейчас мы ничегозаписывать не будем. Ведь тогда все-таки была случайная встреча. Видел  онвас впервые, так что мог и не раскрыться. Кроме того, мы вызовем хозяйку иу нас будет второе показание. А вас мы попросим  вот  что:  встретьтесь  сэтим отцом святым еще раз.  Выпейте,  посидите,  поговорите  толком  -  онстарик компанейский, поговорить любит. Заведите речь  хотя  бы  о  том  жеГосподе нашем Иисусе  Христе.  Ну  а  потом  мы  вас  вызовем  и  составимпротокол. И эти ваши сегодняшние показания запишем тоже. Идет?   Лейтенант Смотряев  смотрел  на  Корнилова  чистыми  голубыми  глазами,улыбался, говорил искренне и просто. Чувствовалось, что никакой ловушки  вего предложении нет. Просто ему почему-то  захотелось  спасти  старика,  ивсе. "А  кто  же  мог  состряпать  эту  пакость?  -  подумал  Корнилов.  -Массовичка, что ли? Да, вероятно, она. И грамотность  ее!  Ах  сволочь!  Иэто, конечно, не единственная ее жертва. Поди, в аресте Зыбина есть  и  еекапля меда".   - Идет, - сказал он. - Согласен. По какому телефону мне звонить?   И вынул блокнот.

   Прошло  несколько  совершенно  пустых  дней,  кончилась  одна   неделя,началась другая, страшная тишина окружала Корнилова. Мир, в котором он жил- эти сады и пригорки, - так опустел и обезлюдел, что иногда ему казалось:никакого Зыбина и вообще не было на свете. И люди, к которым он уже привыкили привязался, тоже вдруг исчезли. Директор находился где-то далеко. Дашане показывалась, бригадир не заходил. А рабочие копали  землю  и  молчали.Если бы Корнилов  был  чуть  поопытнее,  он  знал  бы,  что  такое  всегданаступает после арестов. Прежними остались  только  печальная  Волчиха  даотец Андрей. Он  вдруг  снова  появился  у  Волчихи.  Веселый,  довольный,сияющий, с огромным портфелем  в  руках.  Оказывается,  какой-то  приятельуступил ему на несколько вечеров машинку,  и  вот  он  сидел  в  городе  ипечатал и только вчера кончил.   - Так не дадите почитать? - спросил Корнилов. Он был уверен,  что  отецАндрей  под  каким-нибудь  предлогом  откажет,  но  тот,  наоборот,   дажеобрадовался.   - Конечно, берите, - сказал он. -  Вот  я  вам  дам  второй  экземпляр,выверенный. И посмотрите, кстати, слог, а то  я  по  старинке  ведь  пишу,тяжело и обстоятельно, а теперь, говорят, нужна легкость.   "Ну вот мне и материал для разговора со Смотряевым, - подумал Корнилов,возвращаясь домой с рукописью. - Больше ничего и не надо". Но его  все  невызывали и не вызывали, и он уже не понимал, хорошо это  или  плохо.  И  вмузее все было спокойно и тихо. В  кабинете  директора  по-прежнему  сиделответственный молодой человек, и раз в неделю Корнилов отвозил ему рабочиеи научные сводки. Он их брал, листал, спрашивал с быстрым смешком: "А коняИльи Муромца не нашли?" - и прятал бумаги в  ящик  стола.  Но  однажды  онпопросил его подождать - в кабинете было много людей - и, когда все  ушли,сказал:   - Вас попросили позвонить. Не позже чем завтра.   И протянул листок блокнота.   Корнилов посмотрел на листок, сказал "разрешите" и подошел к телефону.   - Конечно, конечно, - учтиво всполошился ответственный молодой человек,тихонько встал и закрыл дверь на ключ.   Поднял трубку, однако, не Смотряев, а его сосед по кабинету - лейтенантСуровцев. Корнилов поздоровался и сказал, что вот он случайно  оказался  вгороде и поэтому мог бы зайти сейчас же.   - А книга при вас? - спросил Суровцев.   - Да, - ответил Корнилов.   - Заказываю пропуск, - сказал Суровцев.   "Корнилов   вдумчиво   опустил   трубку,   постоял,   кивнул    головойответственному молодому человеку, застывшему  в  скромной  позе  чуткости,понимания и невмешательства, и вышел.   А по дороге остановился и остро подумал: "А не игра  ли  это  с  огнем?Ведь вот этот уж уверен, что я там работаю! Надо мне это?"  Но  труд  отцаАндрея  лежал  в  портфеле,  пропуск  был  заказан.   Суровцев   ждал,   иединственное, что оставалось сейчас, - это идти побыстрее.   Лейтенант  Суровцев  сидел  за  столом  Смотряева.  На  нем  был  серыйковеркотовый костюм и яркий галстук.   (О, эти коверкотовые костюмы! О, эти цветастые галстуки! Это  микросрезцелой эпохи. Тогда только что уступили японцам Китайско-Восточную железнуюдорогу, и в магазинах появились неслыханные товары: консервированная соя итонкие благородные ткани - трико, коверкот. В магазинах за ними  давились.На  прилавке  они  испускали  нежное,  тихое  сиянье.  Они  были  нежны  ипрекрасны, как копенгагенский фарфор.  А  через  пару  месяцев  секлись  ипревращались в тряпку.)   Когда Корнилов вошел, Суровцев поднялся, поздоровался и показал ему  настул.   - Ну вот, - сказал он. - Вы имели дело  с  лейтенантом  Смотряевым,  носейчас он в командировке. Так что пока придется беседовать нам с вами,  невозражаете? Ведь речь, как я понимаю, идет все о том же отце  благочинном?Да? Отлично! Итак, вы разговаривали? О чем же?   - О суде над Господом нашим Иисусом Христом.   - О чем, о чем? - вскинул брови лейтенант Суровцев, и у него даже глазазабегали, как у разыгравшегося кота.   Корнилов повторил.   - Вот сила-то! - засмеялся Суровцев. - И что же  он  такое  говорит?  Яведь эту историю читал когда-то! Это оттуда предатель?   - Так вот как раз о нем у Куторги целый труд.   - А ну-ка, ну-ка! -  Суровцев  взял  рукопись  и  стал  читать.  -  Каксказано! - воскликнул он вдруг.  -  "Когда  судья  выносит  несправедливыйприговор. Бог отворачивает от него свое лицо, но если он  справедлив  хотяна час, то и весь мир становится от этого крепче". До чего же здорово! Эточто же, высказыванья тогдашних законодателей?!   - Да, - ответил Корнилов, - вот тут в скобках есть ссылка.   - Ага, ага! - кивнул Суровцев. -  Да,  да,  ссылка!  Нет,  таких  я  неслышал. У нас ведь историю права читали, но так, бегло, очень бегло! -  Онснова наклонился над рукописью. Дочитал до конца главу,  закурил,  сказал:"Да..." - и прошелся по кабинету. - А  все-таки  знаете,  что  мне  большевсего понравилось? - сказал он, усаживаясь за стол.  -  Вот  это  правило:"Суд, осуждающий на казнь раз в семь лет, - бойня. Да зовутся же члены егочленами КРОВАВОГО СИНЕДРИОНА". Да, тут задумаешься,  прежде  чем  осудишь.Знаете, что я вас попрошу? Оставьте-ка мне это дня на три, ведь он вам  нена один день дал, верно?   - Да, конечно, берите, - сказал Корнилов. - Но только  в  конце  концовмне все равно придется вернуть. Он мне дал  для  того,  чтобы  я  поправилстиль.   - Ну конечно, верну, как же иначе! - успокоил его Суровцев. - Ну а  ещео чем вы говорили?   - Так вот об Иуде.   - О! Вот это очень интересно! Я ведь знаю только то, что он  предатель,и вот говорят еще "поцелуй Иуды". Это что же,  он  подал  такой  знак  приобыске и аресте?   - Совершенно точно.  Согласно  Матфею,  он  сказал  воинам  так:  "Когопоцелую, тот он и есть. Возьмите  его".  Иуда  очень  волновался,  трусил,торопился, и у него ничего не оказалось приготовленным,  кроме  вот  этогосовершенно бессмысленного: "Радуйся, учитель". "Да, это действительно  я",- ответил ему Христос, и тогда его схватили.   - Так-так, - сказал Суровцев, - но тут  как  раз  все  понятно.  Тут  иписать работу, пожалуй, не о чем.   - Так вот, пишет Куторга, как раз во всей этой истории кроется какая-тоогромная путаница. Ведь Христос-то не скрывался, а выступал публично.  Егои без Иуды прекрасно  могли  схватить  каждый  день.  "Зачем  эти  мечи  идреколья, - сказал он, по Евангелию, - каждый день вы  видели  меня,  и  япроповедовал вам. Что ж тогда вы меня не взяли?"   - Логично, - улыбнулся Суровцев. - То есть, конечно, логично только дляХриста. Арестованные часто спрашивают об этом. Им невдомек, что бывают ещеоперативные соображения. Ну а в истории с Христом в чем дело?   - Ну и тут,  конечно,  сыграли  роль  эти  оперативные  соображения,  -улыбнулся Корнилов, - как же без них? Дело в том, что  Христос  был  оченьосторожен. Словить на слове его  не  удавалось.  На  самые  провокаторскиевопросы он давал резкий отпор. Был остроумен и находчив. И вообще следовалв этих случаях принципу: "Божье - Богови, кесарево - кесарю. То  есть  вотземля, вот небо. Землю берите себе, небо оставьте мне, и давайте помиримсяна этом. Но, конечно, в семье учеников, с самыми близкими людьми  он  и  оземле говорил иначе. Так вот, чтобы засечь эти разговоры, нужен был кто-тоиз учеников. И  не  один  ученик,  а  по  крайней  мере  два.  А  так  какгосударственного обвинения в то время не было, то без этих  свидетелей  нетолько  обвинить,  но  и  привести  в  суд  было  невозможно.  Доставлялсяпреступник обвинителем, истцом. Так вот, таким истцом был Иуда, и  в  этомслучае за что  ему  платили  тридцать  сребреников  -  понятно.  Причем  иобстановка создана подходящая:  уединенное  место  за  городом,  пустующеепомещение, глубокая ночь,  кучка  заговорщиков,  какая-то  смутная  тайна,окружавшая этот арест. Но в таком случае должен быть еще один свидетель  -этот не  хватает,  не  обличает,  не  приводит  стражу.  Он  только  молчаприсутствует, а потом дает показания. И такой человек в деле  Христа  был,но появился он только однажды на заседании  синедриона.  Его  выслушали  иотпустили. Поэтому кто он, мы не знаем. Только это  был  кто-то  из  людейочень близких Христу - такой близкий,  что  когда  учителя  арестовали,  апотом поволокли на судилище, он ходил и плакал вместе со всеми.  Можно  жесебе представить, что почувствовал Христос, когда  его  увидел  там  и  онзаговорил. Но тайна так и осталась за закрытыми дверями. Христос ее так  ине сумел передать своим ученикам.   - А сам Иуда?   - И Иуда не захотел передать, хотя мог  бы.  Роль  его  была  иная.  Ондолжен был привести толпу, то есть предать явно и публично.  Так  от  негопотребовали его хозяева. Почему он пошел на собственную гибель - не  ясно.Должно быть, уж слишком сильно запутался. Ведь он был казначеем,  то  естьсамым деловым лицом в свите  Христа.  Вероятно,  он  исполнял  и  какие-тодругие поручения. Был связным, ну  или  что-нибудь  в  этом  роде,  и  егопоймали. Во  всяком  случае,  менять  денежный  ящик  Христа  на  тридцатьсребреников синедриона, это по старому счету 22 рубля  золотом,  ему  явноникакого смысла не было. А синедрион потребовал от него  за  эти  тридцатьмонет не только голову Христа, но в придачу еще его  собственную  шкуру  идушу. Ведь таким судам нужны иногда свидетели,  которые  публично  предаютдругих, только губя себя, то есть через свой собственный труп.   - Да, да, - Суровцев бросил на Корнилова какой-то косой, быстрый взгляди снова заходил по комнате. Прошелся, встал, снова  сел.  Вынул  из  столапапиросы, но курить не стал, а так и забыл их в руке. - Скажите, а Христосо том - втором - никак не догадывался? Или, может быть...? - спросил он.   - Нет, с уверенностью можно  сказать,  что  нет.  Только  про  Иуду  оноткуда-то узнал заранее, и эта последняя ночь, то есть тайная вечеря,  длянего была очень томительная. По Куторге, это типичная ночь перед  арестом.Тогда Христос испытал все, что приходится испытывать в  таких  случаях,  -тоску, одиночество, загнанность, безнадежность, надежду - "а  может  быть,еще и обойдется как-нибудь", хотя было совершенно ясно, что ничего  уж  необойдется. Что - уже все! И под конец у него явилось, как  почти  у  всех:"Ну скорее же, скорее! Что вы  медлите!  Идите  же,  идите,  идите!"  И  вприпадке предсмертного томления он сам  торопит  Иуду:  "То,  что  задумалделать, - делай скорей". И Иуда уходит.   - А тот, второй?   - А тот, второй, сидит и ждет. Ему ничего не  надо  делать,  никуда  ненадо идти. Его сами позовут и в свое время, и он покажет, этим его роль  икончится. Но в ту ночь он, конечно, страшно волновался:  а  вдруг  Христосвсе-таки что-то узнал? И только когда учитель сказал: "Сегодня един из васпредаст меня", - он успокоился. Раз "един", а не два, - значит,  не  он  иИуда, а един Иуда, значит, все в порядке.   - Слушайте, - воскликнул вдруг Суровцев с настоящим волнением, -  а  неможет быть, что этот второй кто-то посторонний, не из учеников,  а  так...Ну провел Иуда кого-то на чердак и спрятал, или у дверей поставил, или тамзанавеской где-нибудь укрыл... Ведь он, говорите, был  казначеем,  значит,заведовал  хозяйством,  а  они  по  дворам  ходили...  И  помещение  тоже,очевидно, отыскивал он, так что спрятать любого мог. Таких случаев сколькоугодно. Так вот не мог это быть посторонний? - И Корнилову показалось, чтопочти мольба прозвучала в словах следователя, но он помотал головой.   - Увы, вряд ли. В той старой книге, где написано об этом  втором,  -  аэто иерусалимский Талмуд, изданный в  1645  году  в  Амстердаме,  -  прямосказано: "Показали на него два ученика и привели его в  суд  и  обвинили".Ученики! Но ведь  мы-то  знаем  только  одного  ученика  -  Иуду.  Где  жевторой-то?   - Да, - сказал Суровцев. - Да,  правильно,  где  же  второй?  Печальнаяистория. - Он посидел, подумал, улыбнулся. - Вот когда еще  были  известныоперативные разработки по делам об агитации. Вот когда! - Он еще  посидел,еще поусмехался. - Да, чисто сделано! Не подкопаешься!  Работали  люди!  Ивот смотрите, как будто все законные гарантии налицо, и суд  праведный,  исвидетели беспристрастные, а если надо закопать  человека,  закопают,  привсех законах закопают! Вот все говорят: "Суд присяжных, суд присяжных".  Акто Катюшу Маслову упек? Суд присяжных. Дмитрия Карамазова кто на  каторгуугнал? Суд присяжных. Кто Сакко и Ванцетти на электрический стул  посадил?Присяжные. Классовый суд! Как его ни обставляй, ни  ограничивай,  он  своювласть в обиду все равно не даст. Ну и мы не даем свою  -  так  в  чем  жедело? - И, сказав это, он сразу же заторопился: вынул чистый лист  бумаги,положил  его  на  стол  и  сказал:  -  Ну  что  ж,  Владимир   Михайлович,зафиксируем?   - Что? - испугался Корнилов. - Это?   - Да нет, не этот наш разговор, конечно, - улыбнулся следователь,  -  авот что-нибудь  вроде  этого:  "Считаю  своим  долгом  довести  до  вашегосведения, что такого-то месяца, такого-то числа во столько-то времени я повашему поручению беседовал с гражданином Куторгой. Разговор  происходил  вприсутствии гражданки такой-то (тут имя), которая и может подтвердить  всемной показанное. Гражданин Куторга рассказывал про свои научные  изысканияиз области истории церкви, никаких иных вопросов Куторга не затрагивал,  ополитике не говорил, идеологически вредных  высказываний  не  допускал..."Все! Подпись. Можно еще прибавить,  если  это  правда:  "Жизнью  своей  ондоволен, а о Советской власти говорил: "Спасибо ей, что избавила  меня  отлжи". Вы ведь так в прошлый раз говорили? Согласны?   - Да, конечно, - ответил Корнилов, - только вот нельзя ли  убрать  это:"Считаю  своим  долгом  довести  до  вашего  сведения..."  и  "по   вашемупоручению..."?   - А что вас тут смущает? - слегка улыбнулся Суровцев.  -  Разве  это-неправда?   - Правда-то правда, конечно, - замялся Корнилов, - да...   - Никакого "да", Владимир Михайлович, - со строгой  благожелательностьюотрезал Суровцев. - Ваши показания имеют цену только потому, что  мы  самипопросили вас помочь нам. Потому мы и доверяем вашим отзывам и показаниям.Иначе все это ни к чему. Неужели вы этого не понимаете?   - Да, но...   Суровцев строго взглянул на него и вдруг рассмеялся.   - Ну и странный же вы человек, Владимир Михайлович, уж  не  обижайтесь.Очень странный. Опять у вас "но"... Ну чего вы,  в  самом  деле,  боитесь?Какое там "но...". Вы ведь не тот, первый, известный свидетель  и  не  тотнеизвестный,  второй.  Вы  не  ученик  и  не  истец.  Вы   просто-напростоустанавливаете невиновность человека. Опровергаете донос! Почему  это  вассмущает" а?   - Да нет, конечно, не смущает. Спасибо.   - Ну, так, значит, и пишем. - Суровцев наклонился над бумагой.   Когда донесение было написано и подписано, он встал, положил  на  плечоКорнилова руку и сказал:   -  Меня-то  благодарить  вам,  конечно,  не  за  что.  А   вот   вам-тодействительно спасибо! Очень интересный  разговор  был  тут.  Есть  о  чемподумать.

   И еще прошла неделя. Сад стоял грустный, мокрый и пустой. Яблоки сняли,бригадира перекинули на другое место. Корнилов все ждал  приказа  свернутьработы, а его некому  было  отдать.  "Вот  уж  приедет  хозяин,  он  тогдараспорядится", - отвечал политпросветчик и  загадочно  улыбался.  Неужели,мол, до тебя не доходит? Ведь не глупенький же. А что до него, собственно,должно было доходить? Он именно и вел себя как глупенький. В  каждый  свойприезд он обязательно звонил Суровцеву, и тот принимал немедленно.  И  онисидели в обширном светлом кабинете с картой мира  на  стене,  с  окнами  вдетский парк, пили минеральную  и  разговаривали.  Говорили  о  всяком:  окладах, о том,  что  пьеса  братьев  Тур  или  Шейнина  "Очная  ставка"  -прекрасная, острая жизненная пьеса на самую нужную тему. (А кстати, вы  непрочли статью Вышинского в "Известиях"?  Обязательно  прочтите!  Там  естьлюбопытные факты!) О Зыбине, о раскопках (так что ж, еще не  прислали  вамнового человека? Как же вы тогда работаете?!) Затем переходили к  старику.(А что старик? Он свое  прожил,  его  не  переделаешь.  Пусть  себе  сидитпишет.) И под конец составляли одну и ту же  бумагу.  Начало  ее:  "Считаюсвоим долгом поставить вас в известность..."  Конец  ее:  "...о  Советскойвласти отзывался положительно".   Так продолжалось неделю, а потом случилось вот что. Однажды, когда  ониуже кончали работать, в кабинет  с  папкой  в  руках  вошел  Хрипушин.  Онкоротко кивнул Суровцеву, прошел к столу и наклонился над Корниловым.   - Ну, порядок! - сказал он усмехаясь. - Скоро мы этого батюшку будем  впартию принимать, к этому дело идет.   - Что ж? - слегка улыбнулся Суровцев. - Заслужит - и примем.   - Заслужит, заслужит! Я уж по вашим  бумажкам  вижу,  что  заслужит!  -энергично заверил Хрипушин. Он  развязал  папку,  вынул  оттуда  "Суд  надХристом" и потряс им перед Корниловым. - Вот  работка-то!  Да,  ничего  нескажешь: здорово!   - Что здорово? - спросил Суровцев.   - Здорово свою линию поп проводит!   Суровцев что-то хмыкнул, а Корнилов удивленно, ну, конечно, подчеркнутоудивленно, поглядел на майора.   - Какую линию-то? - ответил ему Хрипушин. - А вот какую: что б  там  ниписали об этом Маркс - Энгельс - Ленин - Сталин, а Христос-то был!   - То есть был человек по имени Иисус, которого евангелисты произвели  взвание Христа, - осмелился Корнилов.   - А это уж неважно, это совершенно неважно, - махнул на  него  огромнойлапой Хрипушин, - тут уж кто как захочет, так и  поймет.  Главное  -  был!Во-вторых, вот смотрите, как тогда гуманно судили. А мы, чекисты,  на  этупоповскую гуманность плевали, - вдруг взревел и взорвался он. -  Так  вот,как того поп хочет, так никогда не будет. А будет так: заслужил - получай!И полной мерой! А третье - самое главное. Вот распяли  безбожники  ГосподаБога нашего, а он  на  третий  день,  смерть  смертью  поправ,  воскрес  ивознесся.   - Слушайте, так вот как раз этого в рукописи и нет! - крикнул Корнилов.Он действительно был ошеломлен.   - То есть как это нет? - гневно повернулся к нему Хрипушин. -  Как  этонет, когда черным по белому тут все это и написано. Что вы  мне-то  головуморочите?! - Он кинул  рукопись  на  стол.  -  Возьмите  это  ваше  святоеевангелие! Суровцев, отберешь расписку, что материал возвращен.   - Что? - Корнилов, вскочил с места. - Я же просто так все это дал,  безвсякой расписки. Зачем же вы?..   - Как? - Хрипушин повернул к нему свое страшное  лицо  и  посмотрел  нанего оловянными глазами. - Так вы что, играться сюда к нам пришли?   - Я... - начал было Корнилов.   - Вы что? Материал органам представили или книжку "Роман императрицы"?!Лейтенант Суровцев?!..   - Да, да, - заторопился и забегал руками  по  бумагам  Суровцев,  -  мысделаем, сделаем! Владимир Михайлович, ну такова  же  форма  следственногопроизводства.   - Да что ты с ним объясняешься, что ты объясняешься? -  совсем  зашелсяХрипушин. - Ты его лучше спроси, кто  он?  США  или  советский  гражданин?Обязан он или нет помогать органам? Ах ты. - Он стиснул кулаки, и скулы  унего налились. - И кончайте  эти  детективные  истории  немедленно!  А  торазвели мне богословия на  сто  листов!  Нет  так  нет,  и  голову  нечегоморочить! Но смотри, Суровцев! Ты у меня смотри, пожалуйста! С  тебя  весьспрос! - И он стремительно вышел из кабинета.   Несколько  секунд  оба  молчали.  Надо  сказать,  если  Хрипушин  хотелпроизвести  впечатление,  то  он  его  произвел.   Саженный   вышибала   снапружиненными  кулаками  и  холуйским  блестящим  по   ниточке   проборомпосередине, он произвел впечатление! Впрочем, он, может быть, и ничего  нехотел  производить.  Просто,  переступая  некие  пороги,   он   совершенноавтоматически, как актер, входил в нужное состояние. Он  вконец  развинтилсебе нервы,  и  его  всегда  била  истерика.  Била,  когда  он  допрашиваларестованного, била, когда прижимал свидетеля, била, когда начинал  орать,била, когда кончал орать, потому что понимал: орать сейчас бесполезно.   И еще одно, пришедшее к нему в последние месяцы, - никогда  он  еще  нечувствовал себя так твердо обеими ногами на земле, как  сейчас.  Он  знал,что не зря его вытащили сюда из захолустья и присвоили звание майора,  чтов мире очень многое переменилось и вот-вот наступит тот долгожданный  час,когда Вождь даст наконец на вооружение своим славным чекистам выработанныеим совершеннейшие методы  ведения  следствия,  что,  исходя  из  глубокоготворческого  понимания  идеи  марксизма   и   сталинского   анализа   идеимеждународной   рабочей   солидарности,   Вождем   уже   подведена   некаянепоколебимая теоретическая база под эти новые  методы,  вернее,  под  этиновые формы классовой борьбы. И  тогда  эти  аппаратчики,  которые  сейчассмотрят на него сверху вниз, заткнутся навсегда, ибо потребуется не тольконаука и формочка, а еще и нечто иное, живое, а не мертвое. А  это  у  негоесть, и он готов, а они еще - как сказать, как сказать.  Поэтому  все  этимесяцы он жил в повышенном состоянии, в напряженном и непрерывном ожиданиичего-то большого, славного и громкого. И именно поэтому же и заводился  они орал сейчас чаще, чем обычно.   - Ах, как нехорошо  вышло,  -  бесполезно  поморщился  Суровцев,  когдаХрипушин ушел, - и надо же было вам говорить... Ну ничего, ничего. Вот вамбумага, пишите... - он задумался. -  Пишите,  значит,  так:  "Из  дела  пооперразработке  А.Э.Куторга  мною,  Владимиром  Михайловичем   Корниловым,получена обратно рукопись на двухстах двадцати четырех  листах  машинописи"Суд  над  Христом"   как   не   представляющая   оперативной   ценности".Подписались. Дата. Все! Давайте сюда! Фу, черт, как  все  неудачно  вышло.Воды хотите? - Корнилов мотнул головой. - Да ничего, ничего! То ли  у  насеще бывает. Я скажу вам, почему майор злится: ему самому влетело.   - От кого?   - От начальника. Как раз вчера подполковник меня вызвал с делом. Я  емудоложил все по порядку. Он полистал, полистал вот "Суд", взял, листика трипрочел, потом и говорит: "Ну что же, кажется, верно - ерунда!  Сумасшедшийдед, и все! Будем, наверно,  закрывать  -  но  только  знаешь?  Не  вполнесолидно это как-то у нас выглядит. Вот пять донесений, и во всех одно и тоже: не допускал,  не  допускал.  А  что  же  он  допускал?  Рассуждение  обожественной литургии, что ли? Да говорили ли они вообще или просто  водкупили? А вдруг он просто затаился? Вот мы дело закроем, а тут он и  каркнетво все воронье горло, что мы тогда  будем  делать?"  Я  молчу,  сказать-тонечего. Вот он подумал еще и решил: "Ладно!  Подождем  еще  с  недельку  -вреда от этого не будет,  а  оснований  прибавится..."  Ну  и  на  майора,конечно, поднапер в этом смысле. А майор на нас. Вот и все.   - И надо же было мне высовываться с этими листами, - с  горечью  сказалКорнилов. - Кто меня просил их вам приносить? Кто тянул меня,  дурака,  заязык? Ах ты... - И он стукнул себя кулаком по лбу.   - Ну что вы, что вы! - огорчился и взволновался Суровцев.  -  Ведь  этотакой великолепный оправдывающий материал! Мы уже имеем  и  отзыв  на  этуработу! Нет, это вы отлично сделали! А  что  касается  разговора...  -  Онвдруг засмеялся и махнул рукой. - Плюньте, честно говорю, плюньте!  У  настысячу таких на дню бывает! Честное слово. - Но, подписывая пропуск, вдругснова посерьезнел и сказал уже без всякой улыбки: - Только теперь и  я  ужвас попрошу. Дело действительно идет к концу. Будьте  поактивнее.  Начнитеразговор сами и о политике.   Всю эту неделю состояние у Корнилова было преотвратительное. Погода надгорами окончательно расмокропогодилась. Дожди,  дожди,  дожди.  Алмаатинкавздулась, ревет, катит камни. На месте раскопок  серая  и  рыжая  слякоть.Палатка протекает, пришлось перетаскивать койку и подставлять кастрюлю.  Атут еще собака повадилась ночью выть - встанешь  сонный,  швырнешь  в  неечем-нибудь - отскочит немного, сядет и опять, подлюка, воет, воет.   А дождик нудит и нудит - день и ночь, день и ночь - мелкий,  серенький,косой, такой, что и жить не хочется. На его фоне и происходит  черт  знаетчто. Но всего неприятнее была все-таки встреча с Линой. Он зашел к  ней  винститут, приотворил дверь кабинета, позвал, и  она  сразу  же  выскочила,ослепительная, светлая, радостная, он чуть не вскрикнул: какая она! А  онаувидела его и сразу потухла. И ничего у нее не нашлось  для  него,  кроме:"Ах, это вы, Владимир Михайлович". Так, стоя в коридоре  при  полуоткрытойдвери, они и поговорили - о раскопках, о горах, о дождике, о яблоках -  ненадо ли помочь достать? Он может! Нет, спасибо, ничего не надо!  Потом  онзаикнулся о Зыбине, и она быстро сказала: "Знаю - говорили. Ну что же?  Невиноват - разберутся,  выпустят..."  Вот  так.  Вот  и  все.  Он  ушел,  анастроение у него после этого было такое, что хоть сейчас в Алмаатинку.   И отца Андрея он тоже видел только один раз и то на три  минуты.  Рядомпод бугром стоял колхозный газик, и там  сидели  его  дочка  и  кто-то  изправления. Отец Андрей залетел за рукописью. Взял  ее,  спросил:  "Прочли?Понравилось? Нет? Ну потом, потом!" - и скатился с бугра,  старый  смешнойпопик в широкой поповской шляпе, плаще,  похожем  на  рясу,  в  сапогах  иглубоких калошах.   Вот все это - мелкое, пасмурное, несуразное, ноющее, как больной зуб, -донельзя, до болезни развинчивало и просто выпихивало со света  Корнилова.И он понимал: от этого не сбежишь, не спрячешься, оно  всюду  и  всегда  стобой, потому что оно и есть - ты. И еще мучило сознание - ну куда,  зачемон сунулся? Кто  его  тянул  за  язык?  Захотелось  спасти  батюшку?  Так,спаситель,  спаси  сначала  себя  самого.  И  вот  теперь  его   вызывают,приказывают что-то писать, дополняют, поправляют, кричат, угрожают,  а  ондолжен вертеться и оправдываться. Почему? Ради какого дьявола?  И  сколькоже тогда он стоит со всеми его клятвами, и что он  вообще  понял  на  этомсвете? А самое-то главное - что ему сейчас делать с собой? Напиться? Он  инапивался: напился у Волчихи раз, напился у нее два.  Ребята  какие-то  заводкой пришли, гармошку принесли, он на ней поиграл  слегка.  Они  его  насвадьбу начали звать, он отказался. А потом так надрался с  рабочими,  чтоего два дня рвало желчью и он не мог головы  оторвать  от  подушки  -  всекружится, все болит, ничего не хочется и на  все  наплевать.  Поднялся  онтолько на третий день. У порога его снова вытошнило - и стало сразу легче:он поднял голову, обтер рот прямо  ладонью,  рука  дрожала,  он  сам  весьдрожал и пошел. Шел и шатался, но до "Голубого Дуная" все-таки дошел.  Тамбыло полным-полно, над бочкой орудовала пухлая розовая буфетчица - ни датьни взять подарочная баба с чайника из магазина сувениров. Он  слепо  черезтолпу пошел на нее и заказал сразу шесть кружек пива. Кто-то донес  их  досвободного стола. Он сидел и пил не отрываясь. Одна кружка, другая, третья- все они рядком стояли на столе. Люди смотрели на него и сочувствовали. Аподначивать никто не подначивал, потому что все понимали. Потом он встал ипошел. А на половине пути вдруг тучи прорвало и хлынуло солнце. Сразу  всекругом запестрело, заблистало,  застрекотало,  зачирикало.  Стало  светло,тепло, горячо, просторно. Он опустился под куст. Посидел, подумал,  сходилкуда-то. Стало совсем ладно. А солнце грело, светило, слепило, валило  егона траву - и как заснул, он совсем не помнит.   Проснулся вечером и сразу же вскочил. Он был весь как воздушный - не тоон есть, не то его и нет вовсе. Все стало легким до  обалденья.  Легко  онвознесся на горы, легко сунул голову в  палатку  и  застыл.  Перед  столомсидел отец Андрей в очках и писал.   Взгляд у него был, как пишут беллетристы, влажный. Значит, уже того...   - А я ведь записку вам пишу, - сказал он. - Пришел, смотрю, вас нет,  авсе открыто, разбросано. Как же так можно? Тут и костюм новый, и  патефон,и "лейка". И все валяется. Велосипед на улице. Сейчас в горах вон  скольконароду съехалось, стянут - и поминай как звали. Вот решил подождать,  покане придете, ну что вы, а?   Корнилов рывком подскочил к нему, схватил его за плечи,  обнял  и  дажевсхлипнул - такую нежность сейчас почувствовал он  к  этому  старику,  такбыло хорошо, что он пришел.   - Ну, ну, - сказал отец Андрей улыбаясь. - Что это с вами? Небось опятьперебрали? У Волчихи?   - Нет, не у Волчихи, - ответил Корнилов, с умилением  рассматривая  егосухое иконописное лицо, острую бородку, милые мелкие и тонкие  морщины,  -нет, не у Волчихи, Андрей Эрнестович, а со  своими  ребятами.  Рассчитывалих, вот и...   - Ну, они и обрадовались! Свои-то не все ухнули? На хлеб-сахар есть? Нуи ладно! Небось голова болит? Идемте, подправлю.   - К Волчихе, отец Андрей?   - Нет, не к Волчихе, уважаемый товарищ Корнилов, - гордо произнес  отецАндрей и слегка откинул голову, - а в мою собственную резиденцию. Да-с!  Ятеперь холостяк! Дочка на свиданье с мужем в Сочи уехала! А я, значит, самсебе голова. Вот и пошли ко мне. Покажу я вам свою келью под елью.  Только"лейку" забирайте, забирайте. А то доброму вору все впору.   Своей кельей под елью отец Андрей называл зимнюю застекленную  террасу.Она была очень длинная и выдавалась, как выдвинутый спичечный коробок. Богего знает, кто и зачем строил такие дачи. Первое, что бросилось  Корниловув глаза, - это книжные полки. Они тянулись из конца  в  конец  и  от  низудоверху.  Он  посмотрел:  комплекты  "Нового  мира"  и   "Красной   нови",перевязанные бечевкой, собрание сочинений Чехова (приложение к "Огоньку"),полное собрание Ленина,  разрозненные  толстые  тома  сочинений  Маркса  иЭнгельса и  много  переводной  беллетристики  двадцатых  годов  -  пестрыебумажные обложки с броскими рисунками тушью и кармином.   - А где божественное? - спросил Корнилов.   - Вот мое божественное, - сказал отец Андрей и подвел его  к  небольшойполке над письменным столом. Там стояли сплошь медицинские  книги,  в  томчисле несколько учебников по акушерству. Корнилов недоуменно посмотрел  наКуторгу.   - И это приходилось! - кивнул ему головой Куторга. -  Все  приходилось!На то и Север!  Золотая  Колыма,  как  ее  там  называли.  Я  ведь  особыефельдшерские курсы окончил. Но  это,  конечно,  пустяк  -  как  там  вывихвправлять или банки поставить, руку перевязать - это я и  раньше  умел,  авот то, что я пять лет с знаменитым, можно  сказать,  с  мировым  светиломпроработал, ему ланцеты да пинцеты подносил - вот это  уж  не  пустяк!  Я,если хотите знать, полостные операции делал! А один раз в рыбачьем поселкеаппендикс прямо тут же, на столе вырезал, только стол приказал отпарить даотдраить ножом добела, и вся дезинфекция.   - И без наркоза? - удивился Корнилов.   - Ну, было у меня кое-что, но так, почти символическое. Вообще-то  я  вту пору больше на спирт полагался. Сразу подношу полную жестяную кружку  иприказываю: "Пей духом, ну?" - и на стол. Ну, конечно, не живот  потрошил,но бывало, даже пальцы вылущивал. Вы что же, не верите? Эх, не желаю я тамвам побывать, но если побываете да живым выйдете, о! Многое тогда в  жизнипоймете. Хорошо, я пойду по хозяйству, а вы тут пока книжечки  посмотрите,это все дочкино приобретенье, мои, говорю, только эта полка,  там-то  естьчто посмотреть.   Когда он вернулся, Корнилов  стоял  у  письменного  стола  и  вертел  впальцах бронзовый бюстик.   - Что такое, Андрей Эрнестович? - спросил он. - Откуда это?   Отец Андрей посмотрел на него.   -  Часть  письменного  прибора,  -  ответил  он,  -  привинчивалась   кчернильнице. Ну и что вы любопытного скажете об этом, а?   Это был бюст Дон Кихота. Он, пожалуй, ничем существенным  не  отличалсяот  образа,  созданного  Доре  и  после  него   повторенного   сотни   разхудожниками,  карикатуристами,  скульпторами,  оперными  и  драматическимиактерами. Та же лепка сухого благородного лица, те же усы и  бородка,  тотже самый головной убор. Но этот Дон Кихот смеялся:  он  высовывал  язык  идразнил. Он был полон яда  и  ехидства.  Он  торжествовал.  Он  сатанинскиторжествовал над кем-то. И был он уже  не  рыцарем  Печального  Образа,  ачертом, дьяволом, самим сатаной. Это был  Дон  Кихот,  тут  же  на  глазахмгновенно превращающийся в Мефистофеля. И  тогда  становилось  ясным,  чтосовсем не шлем у него на голове, а капюшон и под  ним  рога,  что  у  негобесовский острый подбородок и усы как у адского пса.   - Ну, так что вы скажете? - спросил отец Андрей.   Корнилов все смотрел на бюст. - И такое может быть решенье, - сказал оннаконец. - И против него нечего возразить.   - Какое? - спросил отец Андрей.   - А вот какое: рыцарь бедный, Ян Гус, Дон Кихот, Франциск  Ассизский...- он съел какое-то имя, - ну еще кое-кто. Что они принесли в мир, зло  илидобро? Кто ж это поймет! Не пытают ли они  мир  добром  и  жалостью?  Ведьвслед за ними идут несчастья, убийства, сумасшествия, за святым Франциском- святая инквизиция. За Гусом  -  гуситские  войны.  Одним  словом,  послемучеников всегда идут палачи. Так как вы приобрели эту вещь?   Отец Андрей подошел и сел рядом.   -  От  отца  досталась!  Отец  был   у   меня,   Владимир   Михайлович,замечательный человек, можно сказать, история русской общественной  мысли!Журналист, поэт-шестидесятник. И превеликий  грешник!  Вот  я  его  грехи,наверно, и замаливаю. В "Отечественных  записках"  писал.  Герцену  письмаслал. К Чернышевскому в  Астрахань  ездил.  Все  хотел  спросить:  что  тывысидел в Вилюйском остроге, мученик? Какая  истина  там  тебе  открылась?Страшные вопросы! Но не задал он их, не задал! И, кроме разговора с ОльгойСократовной, ничего у него не получилось. Вернулся, запил. Он ведь страшнопил! Не запойно, но страшно. Напьется и ревет. Именно ревет, а не  плачет.От этого еще сравнительно молодым и погиб. Я его еле помню. Атеист он  былярый. Впрочем, может быть, и не атеист, а богоборец  -  такие  тоже  тогдабывали. Мать, как только отец умер, этого черта на чердак выбросила,  а  яуже после революции копал грядку под капусту и откопал его. Вот с тех  порон у меня и стоит, прижился.   - Да, - сказал Корнилов, - да! - Он вздохнул и поставил бюст на  место.- Нехорошо что-то мне все эти дни, Андрей Эрнестович.   - А это у вас не...? Как говорится?.. Не зубная боль в сердце?   - Это та, от которой, по Гейне, отлично  помогают  свинцовые  пломбы  изубной порошок Бертольда Шварца? Нет, не она.   - А что же тогда?   - Не знаю. То есть знаю. Конечно, знаю. Напьюсь, может быть,  скажу.  Апотом, ведь это же анахронизм. Ну вот эти пилюли-то - анахронизм! Где я ихвозьму? Это благородному Вертеру подходит, а не нам. Для нас мышьяк, пятыйэтаж, чердак, петля! Вот это точно наше. Как по-вашему, отец?   Отец Андрей нахмурился.   - А как по-моему? По-моему, единственный грех, который Бог  не  прощаетхристианину, - это самоубийство. Самоубийцы извергнуты на  веки  веков  излона милосердия Господнего. Их ни отпевать, ни хоронить в освященной земленельзя. Вот на кладбище для скотов, туда пожалуйста - стащат, выроют  яму,бросят и закидают землей. Лежи!   - Да? - вздохнул Корнилов. - Жестокий же у вас Бог, очень  жестокий.  Иникакого прощенья, значит? Здорово! Дайте-ка мне  еще  раз  вашего  черта!Смеется, подлый! Он так и вашему отцу-атеисту в лицо смеялся?  А,  кстати,как он умер-то?   Отец Андрей поднял бутылку и налил стаканы.   - Повесился. На чердаке.

   Они выпили одну стопку, налили другую. Отец Андрей начал рассказывать оСевере. Рассказывал он хорошо, артистически акал,  и  Корнилов  все  времясмеялся. Особенно ему понравилась история артельной стряпухи  -  баронессыСерафимы Барк. Руки у нее были шершавые, как кора, но в некоторые дни  онанадевала браслеты и золотой  перстень  с  печатью.  Однажды  при  нем  онарыбацким матом пуганула здоровенного верзилу - пришел за водкой - и тут жеповернулась к отцу Андрею и объяснила по-французски:   - Это ужасно, как приходится обращаться с этим народом, но, увы (helas,helas), иного языка он просто не в состоянии понять. Теперь он понял,  чтоэто решительный отказ, повернется и уйдет.   И действительно, верзила ушел.   - Кстати, с этой бабкой Фимкой большой  конфуз  вышел,  -  сказал  отецАндрей,  -  какой-то  институт  лет  пять  назад  организовал  фольклорнуюэкспедицию. Искали по всему Поморью старых сказителей. Но где  ж  найдешь?Нету! Кто-то по дурости, что ли, или  по  озорству,  не  знаю  уж  как,  инаправил их к бабке Фимке. Она и напела им десятка  два  песен.  Прямо  поАвенариусу  шпарила,  есть  у  него  такая  детская  книжка  "О   киевскихбогатырях". У тех инда глаза на лоб полезли. Вот это материал! День и ночьсидели. Все  валики  исписали,  ведро  водки  выдули!  Бабка  употребляла.Уехали. Снова приехали. Так она им сказки по Сахарову,  самые  что  ни  наесть озорные, преподнесла! На Севере этого добра ведь  хоть  отбавляй!  Теопять все валики исписали. А на самый последний день при прощанье  она  импосле шампанского и тостов и поднесла, кто она такая и откуда,  -  озорнаябыла старуха, прости ее, Господи. Так начальника экспедиции чуть  удар  нехватил! Он как клушка закудахтал: "То есть как же так? Как-как?  Смольный!Да это же государственные деньги! Ведь эт-то, эт-то..." Вот тебе и это!  -отец Андрей рассмеялся и махнул рукой.   "А что, если бы он узнал, куда я  хожу  с  его  рукописью",  -  подумалКорнилов и вдруг брякнул:   - А ведь меня туда вызывали. - Он мгновенно  ошалел,  потерялся  и,  незная, что сказать, еще настойчивее повторил: - Туда! Туда! Вот туда!  -  Инаподобие ученого секретаря потыкал пальцем в потолок.   Отец Андрей взглянул  на  него,  опрокинул  стопку  в  горло  и  затрясголовой.   - Ч-черт!  -  прошипел  он.  -  И  крепка  же,  окаянная!  Градусов  насемьдесят, пожалуй! - Он перевел дыханье и встал. -  Ну  что  ж,  ВладимирМихайлович, все там будем! "Се предел, его же не перейдешь". Стойте-ка,  явот за огурчиками сбегаю.   Странно, но на  Корнилова  этот  почти  голый  спирт  как  будто  и  неподействовал. Необычайная трезвость и ясность  вдруг  сошли  на  него.  Онсидел и думал.   "Все это, конечно, хорошо, и поп, и его вишневка, и то, что я сказал, -все  хорошо,  но  вот  дальше-то  что?  Вот  скоро  вернется  директор.  Яразочтусь, уеду, уйду, и вот им всем нос! А Даша? А  Лина?  А  Зыбин?  Ну,Лину, конечно, к дьяволу, но вот Даша".   И он стал думать, как он встретится с Дашей и что он тогда  ей  скажет.Думать об этом было приятно, и он даже улыбнулся.   Отец Андрей пришел и принес тарелку с огурцами.   - Вот пробуйте, - сказал он, - личное наше  производство!  А  они  всехвызывают, они и меня вызывали.   - Как? - ошалел Корнилов. - И вас?   - И меня. Вы кушайте, кушайте, пожалуйста! Да, вызывали.  Ну  а  что  ямогу знать? Георгий Николаевич в музее - вот, - он поднял руку к  потолку,- а я - вот, - он опустил руку до пола. - Кто я такой? Поп! Отставной козыбарабанщик! А Георгий Николаевич - персона грата! Провел  он  раз  с  намиинструктивную беседу, как карточки заполнять, вот и все, только  я  его  ивидел. Так я сказал, и они даже и записывать не стали.   - А кто вас допрашивал?   - Допрашивал! - усмехнулся отец Андрей, покачал головой и  вздохнул.  -Слова-то, Господи, какие! Меня не допрашивали! Допрашивают подсудимых!  Сомной раз-го-ва-ри-ва-ли! А разговаривал со мной лейтенант Голиков. Вас  неон вызывал?   - Нет, не он.   - Ну, конечно, их там много! Вон ведь какое здание! Ну что  ж?  Меня  кодному, вас к другому, меня про одно, вас про другое, вот, пожалуй, правдаи выплывет.   - Какая правда-то? - нахмурился  Корнилов.  -  Как  по-вашему,  за  чтоЗыбина взяли?   Отец Андрей улыбнулся и пожал плечами.   - Ну все-таки, за что?   - Не знаю, Владимир Михайлович, и даже не интересуюсь. Мирская власть -хитрая механика. Таких  людей,  как  ваш  шеф,  чаще  всего  берут  не  зачто-нибудь, а для чего-нибудь.   - Как, как?   - Ну или во имя чего-нибудь.  Чтоб  не  мешал,  значит.  Власть  что-тозадумала, а он не согласен и мешает. Или способен  помешать.  Ну  вот  егозагодя и убирают по принципу: "Лучше нам, чтоб один человек умер за людей,нежели чтоб весь народ погиб". Вот по этому принципу и берут.   - Что это такое?   - Да опять-таки Евангелие. Знаменитая одиннадцатая глава от Иоанна.  Нучто ж, с точки зрения мирской власти, это вполне логично.   - Здорово, - поглядел на него Корнилов и вдруг  взбеленился:  -  "Лучшенам". А кто это "вы"? Хотел бы я хоть на минуту взглянуть на ваше  светлоелицо! Просто узнать, от чьего имени и во имя чего вы сейчас бандитствуете,благодетели! Хотя да, да! - махнул он рукой. - "Несть  власти  аще  не  отБога" - у вас ведь на все есть цитаты! Эх  вы,  отцы,  отцы!  -  он  мутноулыбнулся, помолчал, покачал головой. - Но вот  в  одном  вы  правы.  Есличеловек опасен - его уничтожают. Чик  -  и  нет.  Значит,  кто-то  кому-тодоказал, что Зыбин опасен, вот и все. Но я другое не понимаю - вот вы?  Выведь тоже опасная личность, из бывших, а вот сидите, водку пьете со  мной,сочинение мракобесное пишете, и вас не трогают. Почему? Есть причина, а?   - Хм! - усмехнулся отец Андрей. - Это с каких же  пор  я  стал  опаснойличностью? Что я поп, мракобес, вредный элемент - это все так. Но вредный,а не опасный! Прошу  вас  заметить!  Я  ничем  и  никому  не  грожу.  Меняупразднили, и все! И вот я уже не вреден, а полезен. Потому  что  работаю.Лес валю, в море хожу, за отца, за праотца спину ломаю. А что ж делать-то?Пить-есть надо! Ну не  хмурьтесь,  не  хмурьтесь,  вижу  я,  как  вас  мояпоповская беспринципность возмущает. Ну не буду больше. Да  вообще  -  чтоэто мы с вами затеяли? Вот вы скажите  лучше,  как  вам  мое  сочинение-топонравилось?   Корнилов сжал граненый стакан так, что у него занемели пальцы.   - Понравилось, - сказал он тихо, а в глазах у него все прыгало. - Оченьпонравилось! И не только мне, а и товарищу Суровцеву.   - Это что же за товарищ  Суровцев?  -  спросил  отец  Андрей,  разрезаяогурец.   А Корнилов все набирал и набирал высоту. Он уже парил над всем.  И  емунужно  было  с  этой  высоты  выплеснуть   все,   что   его   переполняло,перехлестывало через край. Он по-настоящему уже изнемог.   - Не знаю кто, - сказал он усмехаясь, -  следователь  или  оперативник,ну, в общем, сидит в большом доме и специально интересуется вами.   - И он попросил у вас рукопись? - мирно спросил отец Андрей.   - Зачем попросил? Я сам ее принес. Как только получил  от  вас,  так  ипринес. Он меня вызвал и спросил: "Кто такой Куторга?" Я сказал: "Поп".  -"А чем он сейчас дышит?" - "Сидит над книгой о Христе". -  "Это  какая  жетакая книга?" - "Могу, если угодно, принести". - "Принесите". Я принес. Онвзял, спрятал в стол, а через неделю  позвонил:  "Придите,  заберите  своеевангелие". Я пришел и взял. Вот и все.   Он выплеснул все это разом, в холодном ожесточении,  почти  в  горячке,боясь остановиться, упустить хоть полсекунды, потому что если  упустил  быее, остыл, то больше ничего и не сказал бы. А сейчас он говорил и  говорили не мог остановиться. Ему не только это хотелось рассказать, ему хотелосьеще и дальше рассказывать. Рассказывать о себе и о своей  нелепой  смешнойжизни, про то, где он родился, как и на кого учился, как  его  неудачно  вдвадцать один год женили, и про все остальное тоже рассказать - про отца сматерью, про старшую сестру, про ее мужа - крупного военного, как они  еголюбят, о нем хлопочут, посылают ему посылки и бандероли, а ему  ничего  ненадо, только бы его оставили в покое, только бы  не  трогали!  Да,  да,  впокое, в покое! Затем ему не терпелось, просто необходимо было  рассказатьпро своего первого следователя и как он его, подлец, тогда купил. Он  сталбы говорить про это даже и тогда, если бы отец Андрей возмутился,  прервалего, сказал бы, что порядочные люди этак не делают,  -  кто  позволил  емуносить его рукопись в этот дом?  О,  тогда  бы  он  просто  забил  бы  егословами! Он бы тогда клокотал от возмущения! Эх, Андрей Эрнестович, АндрейЭрнестович! Губернаторский исповедник! Какой же из вас,  к  дьяволу,  отецдуховный, если вы даже в этом не разбираетесь?   Но отец Андрей смотрел на Корнилова как-то очень обыденно,  и  Корниловничего не сумел прочесть в его прямом взгляде. Он просто наткнулся на негои стих.   - Мирская власть! - сказал отец Андрей задумчиво. - Что ж тут попишешь?А поставь нас на их место, мы бы за пару месяцев все пустили ко дну. А тутвидите, плывет, плывет кораблик. - Он помолчал, подумал, постучал пальцамипо столу. - А то, что вы показали мое сочинение, - это  правильно.  Теперьони успокоятся. Поп и есть поп, и нечего с него спрашивать! Вот только  измузея, пожалуй, турнут! Ну да Бог с ними.   - Ну! - возмутился Корнилов. - Что вы, Андрей Эрнестович! Зачем вы  такговорите?! Да наш директор никогда не согласится.   - Согласится директор, согласится, -  чуть  улыбнулся  отец  Андрей.  -Почему,  спрашивается?  Понятно  почему:  чтоб  не  работал   мракобес   вкультпросвете. Ну что ж? Не в первый раз и  не  в  последний!  Я  к  такимконцам давно уже приучен! Ладно! Работы я не боюсь! Вот взгляните  на  моюладонь! Нет! пощупайте,  пощупайте!  Как  дерево,  правда?  Еще  месяц,  инаступит самый мой сезон - поеду наниматься в лесосовхоз. А в этом деле  яуж не поп, а профессор! Ну-ка, давайте выпьем за эту мою профессию. Беритестопку. Да, впрочем, что нам стопка! Подождите, я стаканы принесу!

   - Мирская власть, - сказал отец Андрей, отфыркнулся и отодвинул  пустойстакан, - она  ведь  вещь  хитрая.  Ее  не  поймешь,  у  нее  тысяча  односоображенье. В этом смысле история с Пилатом очень показательна! Ведь и досих пор не  разберешься,  как  он  относился  к  Христу.  Мнения  об  этомразошлись,  можно  сказать,  диаметрально.   Вот   и   вы:   "Председательвоентрибунала! - осудил и руки вымыл! Так что ж? Значит, хоть и распял,  ане виноват?" А я бы вот, представьте, не смеялся. Я бы понял, что и  такоебывает тоже! Потому что хитрая, хитрая вещь - мирская власть!  Вот  властьдуховная - та много проще. А в истории Христа с этой стороны так все  дажеочень просто. Не понравился Христос - его схватили, судили, осудили, убили- вот и все. Хотя осудить было тоже нелегко.   - Нелегко?   - Поначалу даже очень нелегко. Потом уже пошло  проще,  а  вначале  всечуть совсем не сорвалось. Ведь сразу к  лжесвидетельствам  не  приступишь,нужен какой-то разбег, отчаянность! И на  следствиях  тоже  не  сейчас  женачинают   орать   -   надо   какое-то   время,   чтоб   попривыкнуть    кподследственному, так сказать, наглядеться на него вдосталь. А тогда  быловсе в тысячу  раз  сложнее.  Вот  послушайте,  с  какой  речью  обращаетсяпредседательствующий к свидетелям. - Отец  Андрей  подошел  к  письменномустолу, открыл папку и вынул оттуда тетрадочный лист.  -  "Может  быть,  выговорите предположительно, по слухам, с  чужих  слов,  и  не  знаете,  чтопрежде чем  мы  примем  ваше  показание,  мы  испытаем  вас  раскаяньем  иисследованьем. Помните, что если дело идет о деньгах, то  деньгами  все  иможет быть искуплено, но вот в этом деле  кровь  невинного  и  кровь  всехнеродившихся потомков его до скончания веков будет лежать на лжесвидетеле,ибо не зря о Каине сказано Господом:  "Голос  кровей  брата  твоего  Авелявопиет  во  мне".  (Слышите?  "Кровей",  а  не   "крови"!   Кровей   всегонеродившегося потомства Авелева.) Затем и был  создан  Адам  единственным,чтоб научить тебя - погубивший единую  душу  губит  весь  мир,  а  спасшийневинного спасает все человечество.  Ибо  если  человек  с  одного  своегоперста снимет тысячу отпечатков, то все  они  будут  одинаковы,  а  Бог  содного Адама снял облик всех людей, и так, что хоть они равны, ни один  непохож на другого. Вот поэтому ты и должен считать: весь мир  был  сотворенединственно ради того, кто сейчас стоит перед нами и чья жизнь зависит  оттвоего слова". Вот  такое  напутствие.  После  этого  и  начинается  опроссвидетелей, и подходят они по одному. А обстановка  такая:  глубокая  ночь(петух кричал второй раз, значит, все происходило от второго  до  третьегочаса), горят медные семисвечники, помещение  огромное,  каменное,  пустое,половина его всегда во тьме. Семьдесят два судьи на полу на подушках,  дваполукружья, лицами друг к другу, чтоб каждый смотрел в  глаза  другого.  Вцентре три секретаря - один записывает  речи  подсудимого,  два  другие  -показания свидетелей. Один - обвинительные,  другой  -  защитительные.  Нуясно, что лжесвидетели при такой обстановке сбиваются,  путаются.  "Многиелжесвидетельствовали на Него, но свидетельства эти не были достаточны",  -говорится в Евангелии от Марка,  -  то  есть  ни  один  из  свидетелей  неподтвердил  полностью  слова  другого.  Но  вот  выступили   порознь   двасвидетеля, показания которых как будто бы совпадали.   - Это Иуда и тот другой?   - Не знаю, может быть, и они. Ведь  все,  что  касается  этого  ночногосудилища, очень неясно. Кто мог знать, что там  происходило?  Суд  тайный,посторонних не было, а обвиняемого  уже  тоже  нет  -  казнили.  Так  вот,выступили два свидетеля, и оба показали, что Христос поносил  храм.  Болеестрашного преступления вообще нельзя было представить, но и эти  показаниябыли отведены. По Марку, Иисус  будто  бы  сказал:  "Я  разрушу  сей  храмрукотворный и через три дня воздвигну другой, не  руками  построенный".  УМатфея же это звучит иначе: "Я могу разрушить  храм  Божий  и  в  три  днясоздать его". О! Видите, какое противоречие!   - Нет, не вижу, - сказал Корнилов, - по-моему, это одно и то же.   -  Ха!  По-вашему!  Плохой  же  вы  юрист.  Громадное  расхождение!  Выподумайте-ка: "Я разрушу этот храм". Этот! Страшно определенно -  то  естьвот этот самый, о котором мы сейчас  говорим.  Тут  стоит  определительныйартикль. Тот, в котором хранится скиния  завета  -  святая  святых  народаизраильского, - храм Соломонов. И воздвигну другой -  нерукотворный!  Это,позвольте спросить, какой же? Твой собственный? Храм Иисуса? Сына Иосифа иМарии? Того, у которого братья Яков, Иосиф, Иуда, Симон и  еще  сколько-тосестер? Какой же храм своего имени ты нам сулишь построить, пророк, вместоэтого, Соломонова? - таков смысл показанья первого свидетеля.   - Ну а второй что показал?   - А второй показал: "Я могу разрушить храм Божий и в  три  дня  создатьего". По смыслу, конечно, не могу, но мог бы - наклонение  сослагательное,но неважно! Вот  какой  я,  мол,  сильный.  Какой  храм?  Определительногоартикля нет, значит, любой! А ведь их множество. Ведь все храмы Божий! Такты в три дня можешь построить нам синагогу? Ну и хвастун же ты, строитель!Сколько денег, наверно, зря с дураков содрал. Рассмеялись и отошли. Вот  ивсе. Так что объединить оба показания не удалось. Обвинения  захлебнулись.Иисуса надо было отпустить.   - Куда? Обратно к возлюбленным ученикам его? К Петру? Фоме  и  Иуде?  -Корнилов и сам не понимал почему, но то, что его признание не произвело наотца Андрея, кажется, ровно никакого впечатления - он просто выслушал да изаговорил о другом, - как-то очень больно ударило его по нервам. Лучше  быуж выругался бы, или ударил, или прогнал, а то получается так,  что  иногоот Корнилова и ждать было невозможно.   - А что вы Петра-то так невзлюбили? - усмехнулся отец Андрей. - Он ведькак-никак  был  единственный,  кто  не  покинул  учителя,  остальные,  каксообщает Марк, "оставив его, все бежали". Вот вы знаете,  почему  вся  этапечальная история кажется мне совершенно достоверной? Уж слишком  все  тутпо-человечески  горько  и  неприглядно.  Разве  это  апостолы?  Разве  этомученики? Больше того, да разве это христиане? Ведь христианин должен:

   На смерть идти, и гимны петь,   И в пасть некормленого зверя   Без содрогания смотреть.

   Или, как сказал святой Игнатий, "я пшеница Божия и пусть  буду  измолотзубами зверя, чтоб стать чистым хлебом Господним". А тут что? "Даже атаманразбойников, предводитель шайки негодяев, и тот никогда не  бывает  предансвоей сволочью, если только он сам не предавал их". Это Порфирий  -  лютыйненавистник Христа и христианства сказал об апостолах! Да разве вы  первыйиронизируете  насчет  Петра?  "Как  может  быть  фундаментом  церкви  тот,который,  из  уст  какой-то  жалкой  рабыни  услышав  слово  "Иисус",  таксмертельно перепугался, что  трижды  нарушил  свою  клятву?"  Это  тот  жеПорфирий.  А  сам  Христос?  Помните?  "Разбудив  их,  начал  ужасаться  итосковать и сказал им: - Душа моя скорбит  смертельно,  побудьте  здесь  ибодрствуйте со мною". И еще: "Отче, все возможно Тебе,  пронеси  сию  чашумимо меня".   А на кресте: "Или, или, лама савахфани, Боже мой, Боже мой, для чего тыоставил меня", а в некоторых рукописях и того резче:  "Зачем  ты  унижаешьменя". А потом эта мольба: "Жажду!" И  добрые  палачи  суют  ему  губку  суксусом. Где, в каких  житиях  вы  найдете  подобное?  Недаром  же  другойненавистник, Целий, тот уж прямо ехидничает: "Если уж он сам решил принятьказнь, повинуясь отцу,  так  что  ж  звать  его  на  помощь  и  молить  обизбавлении: "Отец, да минует меня чаша  сия"?  Почему  он  не  стерпел  накресте жажду, как ее часто переносит любой из нас?" А тот же Порфирий  ещедобавляет: "Все эти речи недостойны не только сына Божьего, но даже простомудреца, презирающего смерть". Увы, все это так. И ответ только один:  "Се- человек!" И ничего с этим человеком евангелисты поделать не  смогли!  Непосмели!   - А хотели?   -  Ну,  конечно,  хотели!  "Трижды  и  четырежды,  -  пишет  Целий,   -переделывали они первую запись Евангелия, чтоб избегнуть изобличенья!" Да!Самого страшного из изобличений - изобличения в правде. И все-таки это вотнемощное,  мятущееся,  бесконечно  человеческое,  болящее  вычеркнуть   непосмели! И Бог - немощный и слабый - все равно остался Богом! Богом людей.Понимаете? Да нет, где вам понять!   - Да нет, понимаю, - серьезно заверил его Корнилов. - И вот знаете, чтомне  сейчас  вспомнилось?  Лессинг  писал  где-то,  что  мученик  -  самаянедраматическая фигура в мире. Об нем и трагедии не напишешь.  У  него  нипоступков, ни колебаний, ни переживаний - одно терпение. Его мучают, а  онтерпит, его искушают, а он молится.  Тьфу!  Тоска!  Но  вернемся  к  нашимбаранам. Значит, свидетели зашились?   -  Так  зашились,  что  приходилось  отпускать  подсудимого.  Но,   какговорится,  не  для  того  берут,  чтоб  отпускать.   Председательствующийобращается к Иисусу с заклятием. "Заклинаю тебя Богом живым, - говорит он,- скажи нам, ты ли Христос, сын Божий?" О! Это  уже  крупнейшее  нарушениезакона. С таким заклятием можно было обращаться только к свидетелям.  Еслибы Христос теперь отрекся или ответил на  вопрос  председателя  как-нибудьэдак невнятно, двусмысленно - его обязаны были отпустить. Но он чтил  делосвоей жизни больше самой жизни, больше матери, сестер и братьев, закона  ихрама, и в этот самый страшный момент его жизни он не посмел!  -  слышите,просто не по-смел! - это дело предать.  Ведь  скажи  он  только:  "Нет,  ясовсем не тот, за кого вы меня принимаете" -  и  все!  Синедрион  победил.Семьдесят два судьи, а за ними стража,  свидетели,  секретари,  служки,  вобщем, человек сто, вся орава их торжественно выводит его на  площадь.  Нату самую площадь, где он проповедовал, ставят перед толпой и  учениками  ипровозглашают: "Мы судили сего человека и нашли, что он чист.  Он  никогдане выдавал себя за Христа, он не обещал вам  от  себя  царство  Божье.  Онтолько по своему уму и разуменью  толковал  вам  пророков,  а  вы  его  непоняли". И все. И Христа нет. В мире ничего не состоялось. История  прошламимо. А он знал, что такое искушение  когда-нибудь  наступит  и  надо  егопреодолеть смертью, но  умереть  осмысленно  и  свободно,  не  как  Сенекахристианствующий, а как сын человеческий.   - А что ж, по-вашему, Сенека умер не свободно?   - Может быть, и свободно, да не так. Он скорее не умер, а  сбежал.  ДляСенеки смерть была освобождением от компромиссов. А в них-то Сенека ох какбыл грешен! Вот осознав  все  это,  он  и  написал  однажды  такое.  Оченькрасивое. Он умел писать красиво. "Куда ты ни взглянешь - ты везде увидишьконец своих мучений. Видишь эту пропасть? В глубине ее твоя  свобода.  Вотискривленное дерево - низкое и уродливое - твоя свобода болтается на  нем.Видишь это море, реку эту, колодец этот? На дне их твоя свобода". Но Иисуси так всю жизнь  чувствовал  себя  совершенно  свободным,  свободным,  какветер, как Бог. Евангелие донесло  до  нас  это  ощущение.  "Вот  человек,который любит есть и пить вино", - говорили о нем другие.  "Я  пришел  длятого, чтоб вы имели жизнь, и имели с избытком", - говорил он о  себе  сам.Жизнь для него была радостью,  подвигом,  а  не  мученьем.  И  вот  именнопоэтому на вопрос председателя он не пожелал ответить  "нет",  он  ответил"да". Евангелисты передают его ответ по-разному, но, в общем,  он  ответилкак-то очень просто, односложно, лишь  бы  поскорее  отделаться.  Порфирийупрекает его за это. Ему кажется, что  в  такой  решающий  момент  человекдолжен вырасти со скалу, разразиться  громом  и  молнией,  глаголом  сжечьсердца судей. "То ли дело, -  говорит  он,  -  Аполлон  Тианский!  Как  онобличал императора Домициана! Пух полетел!" Но Христос -  не  Аполлон,  онистомился и измаялся смертельно, его тошнило от всего, что происходило, онхотел в этот момент только одного: скорее, скорее, скорее! Может быть,  онбоялся даже, что не выдержит и рухнет. Но и судьи тоже торопились.  "Итак,ты сказал". Председательствующий рвет свою одежду до пояса. Это все равно,что переломить судейский посох. "Повинен смерти", - говорит  он.  "Повиненсмерти", - подтверждает семьдесят один. Конец. "И поднялось все  множествоих, и повело к Пилату". В дело  вступает  Рим  -  проконсул  Иудей  ПонтийПилат.   ...Он происходил из богатой самнитской семьи и поэтому, видимо, никогдане считался человеком первого сорта. Ведь самниты  -  это  так  называемыесоюзники, а не римляне. У них и гербы разные: у римлян -  волк,  у  них  -бык. Если помните, были даже три союзных войны, и тогда быки стадом шли наволков. Но это было и прошло. Теперь Понтий  Пилат,  во  всяком  случае  вИудее,  чувствовал  себя  римским  патрицием,  белым  человеком  в   дикойвосточной стране. Характер у него был деятельный  и  энергичный.  Таких  вРиме в ту пору звали homo novus, "новый человек" то есть, в этом  прозвищенечто непередаваемое - пренебрежительное, этакий легкий  щелчок  по  носу.Нувориш, выскочка, мещанин во дворянстве,  "из  грязи  в  князи";  Евсевийпишет, что Пилата прислал в Иудею Сеян -  был  такой  свирепый  негодяй  уТиберия. Потом его, разумеется, тоже казнили. Так вот, этого Понтия ПилатаСеян как будто назначил проконсулом именно  за  его  ненависть  к  евреям.Очень может быть. Во всяком случае, такого  тирана  Иудея  еще  не  знала."Взяточничество, насилие, казни без суда, бесконечные ужасные  жестокости"- так, по Филону, написал о Пилате царь Агриппа I Тиберию. Что ж? Так оно,вероятно, и было. Но Христа казнить он  все-таки  не  хотел.  Почему?  Вототсюда и начинается путаница. Христианские писатели страшно все усложнили.Тут мне припоминается давний разговор с одним академиком. Он  мне  сказал:"А что ж, батюшка, в нем вы находите  непонятного?  Вот  уж  где  воистинуникакой загадки нет. У нас, например, в нашем просвещении такими  Пилатамихоть пруд пруди. Это типичный средний чиновник времен империи. Суровый, ноне жестокий,  хитрый  и  знающий  свет.  В  вещах  малых  и  бесспорных  -справедлив и даже принципиален, в вещах масштабом покрупнее -  уклончив  инерешителен. А во всем остальном - очень, очень себе на уме. Поэтому  хотяи понимает истину, но при малейшем тумане начинает крутить,  умывает,  таксказать, руки. В случае с Христом это  проявилось  особенно  ясно.  Вот  ивсе". Ну  тут,  как  я  сейчас  понимаю,  академик  был  не  совсем  прав.Действовали еще и особые причины.   - И какие же?   - Ну, первая та, что я уже назвал.  Терпеть  он  не  мог  этих  грязныхиудеев. А так как и иудеи платили  ему  тем  же,  то  все  и  запутывалосьокончательно. И в этих хитросплетениях Пилат порой даже терял голову.  Он,человек хитрый и трезвый, все время жил в таком запале, что порой  забывалобо всем. И  был  в  такие  моменты  вздорен  и  неумен.  Бык,  осаждаемыйшакалами! Где мог - унижал, кого мог - уничтожал! У Луки есть такое место:Христу рассказали однажды о  галилеянах,  кровь  которых  Пилат  во  времябогослужения смешал с жертвами их. И Христос спокойно ответил: "Что  ж  выдумаете, эти галилеяне грешнее других?" Видите, как коротко и  просто!  Зачто про что перебил невинных, об этом и спроса нет, перебил, и все!  Самоеобыденное дело.  Такое  обыденное,  что  оно  и  разговора  не  стоит.  Ноблагодарное население хоть убивать-то  себя  и  давало,  а  все  брало  назаметочку  и  посылало  в  Рим  "вопли".  И  когда  они  попадали  в  рукиимператору, Пилат получал нагоняи. От него требовали  объяснений.  Тиберийбыл опытный администратор и много шума из ничего терпеть не мог.  Да!  "О,род рабов!" Да! Люди - льстецы, рабы, трусы и предатели, но и с ними нужноуметь обращаться. У меня они вот не орут, даже когда я их душу. Почему  жеорут у тебя, проконсул?   - Это он, кажется, ввел кары и казни за каждое оппозиционное слово?   - Он, он! Закон 15-го года! "Критика действий императора приравниваетсяк оскорблению величия римского народа". За это сразу же секли башку.   - Хорош опытный администратор!   - А чем же плох? Тиберий, к сожалению, далеко не единственный  идеалиств истории. Их и через две тысячи лет не очень поубавилось. Как бы  там  нибыло, кончил Пилат плохо. Он погиб. По одним источникам, покончил с  собойпри Калигуле. По другим - его казнил Нерон, по третьим  -  его  сослали  вШвейцарию, и он там утонул в Люцернском  озере.  В  Альпах  есть  вершина,которая называется  Пилат.  В  великую  пятницу  -  день  суда  -  на  нейпоявляется огромная тень и все моет, моет руки. Вот там, в Швейцарии, годув двенадцатом, я и видал  мистерию  -  представление  страстей  Господних.Зрителей  было  тысяч  десять.  Все  происходило  под  открытым  небом   вальпийской долине. Луга  и  ослепительные  снежные  вершины!  И  под  нимидвижется шествие: легионеры, разбойники и большая белая фигура -  Христос.Тогда я вспомнил Шекспира! Хроники его! Вот кто мог бы написать трагедию оХристе! И знаете? Почти ничего не пришлось бы присочинять. Все уже есть  уевангелистов. Образы, характеры, обстоятельства, бессмертные диалоги,  гдеодной строчкой сказано все. Если бы еще кое-что заимствовать из  некоторыхапокрифов.   Вот послушайте.

   Пилат: Ты царь иудейский?   Иисус. Это ты сам спрашиваешь или повторяешь, что тебе сказали другие?   Пилат (усмехаясь и пожимая плечами): Да разве я иудей? Это твой  народ,твои первосвященники привели тебя сюда ко мне. Что ж ты сделал? Ты царь?   Иисус: Если бы царство мое было от мира сего, то  разве  мои  подданныедопустили, чтоб я был схвачен и предан тебе?   Пилат (настойчиво): Но ты все-таки царь?   Иисус: Это ты так  говоришь.  Я  же  говорю:  я  пришел  в  мир,  чтобыустановить истину.   Пилат (с брюзгливой усмешкой): Истина, истина! А что такое истина?   Иисус: Она то, что с неба.   Пилат (усмехается): И поэтому ее на земле нет, так?   Иисус. Ты же видишь, что делают на земле с людьми,  говорящими  истину!Их предают таким, как ты.   Пилат: Откуда ты? (Иисус молчит.) Почему ж ты не отвечаешь? Ведь я могуи распять и отпустить тебя.   Иисус: Вот видишь - ты можешь, а у тебя не было бы власти на это,  еслибы тебе она не была послана свыше! Что ж! Ты не виноват,  судья!  Грех  натех, кто привел меня к тебе.   Пилат (думает и что-то решает): Идем!   Выходит из  помещения  во  двор,  наполненный  народом,  и  садится  на"Судилище" - мраморное кресло судьи, стоящее на возвышении. Воины  выводятза ним Иисуса. Шум.   Пилат. Вот ваш царь.   Взрыв криков: "Смерть ему, смерть! Распни его, распни!"   Пилат (нетерпеливо.) Тише! Послушайте! Вы  его  доставили  ко  мне  каквозмутителя  народа.  Я   при   вас   его   допрашивал,   исследовал   всеобстоятельства и не нашел его виновным. Так вот, я его  накажу  и  отпущу.(Негодующие крики.) Стойте! Идет пасха. У вас существует  обычай,  чтоб  яотпускал одного из узников по  вашему  выбору.  У  меня  сейчас  находитсяВаравва. Он осужден за убийство во время мятежа. Кого  же  нам  отпустить?Разбойника или Иисуса, называемого Христом?   Крик: "Варавву! Варавву! Распни его! Смерть ему!"   Пилат (кричит в запале): Что ж? Царя ли вашего я распну, несчастные?   К Пилату подходит  один  из  первосвященников,  говорит  тихо,  едко  ивнушительно: "У нас нет царя, кроме кесаря, проконсул! Если  ты  отпустишьего, ты не друг  кесаря.  Всякий,  называющий  себя  царем,  враг  кесаря,проконсул".   Крик: "Варавву! Варавву! Распни его! Смерть ему!"   Пилат (кричит в запале): Что ж? Царя ли вашего я распну, несчастные?   Крики: "Распни его, распни!"   Пилат молча смотрит на толпу. Потом делает знак, служанка вносит  сосуди полотенце.   Пилат (моет руки): Я не виноват в крови этого  праведника.  Смотрите  ирешайте сами.   Вой  толпы.  Воины  уводят  Иисуса.  В  это  время   к   ним   подходитпервосвященник.   Первосвященник: Эй, разрушающий храмы и в три дня созидающий их  вновь!Вот спаси теперь сам себя, сойди-ка с креста!   Смех толпы и крики: "Да будет распят!  Да  будет  распят!  На  нас  егокровь! На нас и детях наших!"

   - Вот примерно как  это  звучит,  если  изложить  рассказ  евангелистовдраматически. Я ввел только ремарки да очень неясное  место  насчет  того,что есть истина, дополнил по апокрифическому Евангелию Петра. Итак,  иудеиПилата не любили. Они писали и писали в Рим, плакали и плакали  и  наконецвсе-таки доплакались. Пилата отозвали. Понятно, какое ожесточение до этогоразвивалось с обеих сторон. Так вот первая причина  колебаний  Пилата.  Онпросто  не  хотел  никого  казнить  в  угоду  иудеям.  Но  было  и  второесоображение. Уже государственное. Дело-то в том, что Христос -  или  такойчеловек, как Христос, - очень  устраивал  Пилата.  Удивлены?  А  ведь  всепросто. Два момента из учений Христа он  уяснил  себе  вполне.  Во-первых,этот бродячий проповедник не верит ни  в  революцию,  ни  в  войну,  ни  впереворот; нет, человек  должен  переделать  себя  изнутри,  и  тогда  всепроизойдет само собой.  Значит,  он  против  бунта.  Это  первое.  Второе:единственное,  что  Иисус  хочет  разрушить  и  действительно  все   времяразрушает, это авторитеты. Авторитет синедриона, саддукеев и  фарисеев,  азначит, и, может быть, даже незаметно для самого себя, авторитет Моисея  ихрама. А в монолитности и непререкаемости всего этого и заключается  самаястрашная опасность для империи. Значит, Риму именно  такой  разрушитель  ибыл необходим. А это еще и  умный  разрушитель.  Он  отлично  знал:  когдахочешь разрушить что-то стародавнее и сердцу милое, никогда не говори -  япришел это разрушать, нет, скажи, что ты пришел  поддержать  эту  святыню,подновить ее, заменить подгнившие части, и, когда тебе поверят,  тогда  ужтвоя воля,  пригоняй  людей  с  ломами  и  не  зевай.  Круши,  ломай!  Вотзнаменитое начало Нагорной проповеди: "Не  нарушать  законы  я  пришел,  аисполнить", а вот конец: "Вы слышали, сказано древними: "ненавидь  врага",а я говорю: любите врагов, благословляйте проклинающих  вас,  благотворитененавидящих и гонящих вас". Здорово? А все вместе это  называется  "скореепогибнет земля и небо, чем потеряется хоть одна йота из закона". Ну  какаяже тут йота? Тут уже все полетело. Теперь представьте себе состояние  мирав то время и скажите, разве эти заповеди в устах галилеянина не устраивалиПилата? Ведь это за него, оккупанта, предписывалось молиться и любить его.И разве Пилат - человек государственный, знающий Восток и страну,  которуюон замирял, - не понимал, что это и есть та самая  сила,  на  которую  емунадлежит опереться? А что Христос именно сила - это он чувствовал.  Смутночувствовал он и другое: всякая кротость - страшная сила.  Вы  не  помните,кто это сказал?   - Толстой, наверно?   - Нет. Достоевский. Он в последние годы много думал о Христе, только незнал, как же с ним поступить, и проделывал с ним разные опыты. То оставлялему кротость и любовь, а бич и меч отбирал как лишнее, и получался тогда унего  Лев  Николаевич  -  князь  Мышкин  -   личность   не   только   явнонежизнеспособная, но и губительная для всех его любящих;  потом  возвращалему меч, а все остальное отбрасывал - и получился Великий  инквизитор,  тоесть Христос,  казнящий  Христа.  Но  Пилат  в  этом  отношении  был  кудареалистичнее и Достоевского, и его инквизитора: Христа он  понимал  таким,каким он был, и такой Христос ему подходил.   - А значит, революционную, разрушительную силу проповеди Христа он дажене подозревал?   - А кто тогда мог что подозревать? И много позже никто  в  ней  не  могразобраться. Через сто лет Плиний Младший пытался было уяснить  себе,  чтоэто такое, но ничего, кроме "дикого суеверия, доведенного до  абсурда",  внем так и не увидел. Так он и написал императору Траяну. А Тацит выразилсяи того чище: "Ненавистные за  их  мерзости  люди,  которых  чернь  назвала"христианами". И дальше (дело идет о пожаре Рима): "Они  были  уличены  нестолько в поджоге, сколько в ненависти к роду человеческому".  Цитирую  попамяти и поэтому не совсем точно. Так вот как думали и писали о христианахутонченнейшие, умнейшие, светлейшие умы человечества, и  уже  через  многолет после казни Иисуса. Но Пилат так не  думал.  Он  знал:  этот  бродячийпроповедник Риму очень нужен. Его слушают, ему  верят,  за  ним  идут.  Онспособен создать новую космополитическую религию, приемлемую  для  власти.Ошибся он или нет - и до сих пор неясно. Мнения об этом  разошлись  резко.Так вот - вторая причина, но была еще и третья:  какого  дьявола  они  егопугают и шантажируют?  Почему  он  должен  исполнять  роль  синагогальногопалача? У них отнято jus gladii, право меча,  так  вот  они  хотят  снестинеугодную им голову его руками. Руками римского патриция!  Да  иди  они  кВельзевулу! А сколько они ему гадили! Работы по строительству  водопроводаи то сорвали! Они ведь свиньи, им чистая вода ни к чему -  они  и  в  лужевымоются, а он им хотел  провести  иорданскую  воду!  Не  дали!  Подумать,изображенье Цезаря, боевые римские знамена - и то не  позволили  внести  вИерусалим! Не позволили, и все!  Даже  щиты  пришлось  убрать  из  Иродовадворца - на них, видите ли, портрет императора. И все им сходит с  рук.  Ион же оказался виноват: не сумел к ним подойти. Да кто  они  такие?  Рабы!Грязные восточные собаки! Лжецы и предатели!  И  вот  он  -  сама  персонаимператора, первый человек страны - должен по их приказу и показу  казнитьэтого несчастного только потому, что он нужен ему, Пилату, и именно за этоненавистен им. И ничего не поделаешь - придется! Ах, если бы он  был  хотябы Галлионом! Знаете, кто это? Родной брат Сенеки.  Проконсул  Ахайи.  Егорезиденция была в Коринфе, и вот что там однажды случилось.  Это  место  янаизусть помню: "Напали иудеи единодушно на  Павла  и  привели  его  передсудилищем, говоря, что он учит чтить Бога не по закону".  Слышите,  совсемкак в истории с Христом. Но то был Галлион,  и  вот  чем  это  окончилось."Когда же Павел хотел говорить, Галлион сказал: "Иудеи, если бы была обидаили злой умысел, то я бы слушал вас, но когда  идет  спор  об  учении,  обименах и законе вашем, то разбирайтесь сами,  я  не  хочу  быть  судьей  вэтом". И  прогнал  их  от  судилища.  И  все  эллины,  схватив  начальникасинагоги,  били  его  перед  судилищем,  и  Галлион   не   препятствовал".Великолепная сцена и великолепный патриций: "Разбирайтесь  сами",  но  воттак сказать Пилат не мог, не посмел  просто.  Палестина  была  не  Греция,Иерусалим не Коринф многоколонный, а он  не  Галлион,  а  попросту  ПонтийПилат, homo novus. И поэтому, когда он  услышал  это  страшное:  "Если  тыотпустишь его, ты не друг кесаря", он сдался, вымыл руки и казнил. Вот какмы с вами! Дорогой мой друг, - отец Андрей схватил Корнилова за  плечо.  -Вот вы говорите: они вас вызвали и забрали у  вас  мою  рукопись.  Потому,мол, забрали, говорите вы, что не хотят они меня распинать. Значит, вы тамс теми же Пилатами говорили. С теми же несчастными  Пилатами,  от  которыхровно ничего не зависит. С убийцами и резниками  во  имя  чужого  Бога!  Сбедным Иудой, которого и простить даже невозможно, потому что не  за  что!Ибо не они все виноваты, а те ничтожества, что сидят за  семью  стенами  ишлют им шифровки: "Схвати, суди, казни!"   - Ох, - сказал Корнилов, морщась от дурноты и звенящей боли в висках, -о ком это вы?   Отец Андрей нависал над ним, большой, костлявый, с сухим табачным лицоми совершенно круглыми дикими глазами, такими огромными,  что  в  них  хотьпровалиться.   И опять Корнилову показалось,  что  все  это  сон,  что  сейчас  что-тодрогнет, двинется, прорвется тончайшая радужная пелена, на которой все этоизображено, и он проснется в своей постели. Стоит только захотеть.   - Про кого я говорю?  -  спросил  отец  Андрей  грозно  и  тихо.  -  Выпонимаете, про кого! Про этих двух.  Про  румяного  карлика  и  полоумногоМоисея. Про двух вурдалаков этих я говорю.   "Ну сон, - думал Корнилов,  -  ну  скверный,  пьяный  сон,  сейчас  этопрорвется, и я проснусь".   И пробормотал:   - Ну что вы говорите, отец Андрей, - какой такой карлик? Какой  Моисей?Налейте-ка лучше мне еще.   И тут отец  Андрей  вдруг  заплакал.  Сел,  уронил  голову  на  руки  итихонечко, тихонечко,  по-ребячески  заплакал.  Это  окончательно  привелоКорнилова в себя. "Ничего, - подумал он, - дача пустая. Ночь. Никто ничегоне слышит. Ничего!"   - Отец Андрей! - позвал он тихонько.   Поп вздохнул, медленно поднял голову и вдруг  пристально  посмотрел  наКорнилова. Глаза у него опять были обычные, стариковские и только блестелиот слез.   - Эх, милый вы мой, - сказал он горько и просто. - Сколько  раз  я  этуисторию рассказываю, никто ничего в ней не понимает. Ничего! И вот вы тоженичего не поняли. А ведь она проста. Очень проста. Но от нее  умирают  илипредают! - Еще с минуту он с непередаваемой  горькой  улыбкой  смотрел  наКорнилова, а потом слегка вздохнул, подвинул графин и сказал: - Ну что  ж!Верно, выпьем еще по одной! На прощанье!

   На другой день Корнилов проснулся как от толчка, сел, огляделся.  Черт!Так и есть, валялся поверх одеяла в башмаках! Позор,  позор!  Этак  иногдарухал на койку ("костьми") Зыбин, а он его ругал:  "Что  за  свинство,  ужлень  даже  и  разуться!"  Да,  но  ведь  утром  Зыбин-то  вскакивал   каквстрепанный, и бежал на раскопки, и весь день  был  на  ногах,  а  он  вотпроснулся и сидит, и башка-то у него разламывается,  и  ничего-то  ему  насвете не надо, только  бы  никто  не  трогал.  Часы,  конечно,  стали,  ноинтересно,   сколько   все-таки   сейчас   времени?   Через   покорябанноецеллулоидное окошечко  сочился  желтоватый,  как  топленое  молоко,  вялыйрассвет. Он встал, морщась и постанывая, дополз до цинкового бачка,  жадновыпил одну за другой две кружки и снял клей с запекшихся  губ.  Как  будтонемного отлегло. Он сел на табуретку, и вдруг его  как  будто  подбросило!Господи! Ведь он же пропал! Ведь он же попал в то самое, чего боялся!  Чтоже такое было вчера? Этот проклятый поп прорвался и  вывалил  все,  что  унего было в печенках! И теперь конец  попу!  И  конец  ему,  если  он  егопокроет!  И  Корнилову  вдруг  захотелось  сразу  же  покончить  со  всем.Полностью рассчитаться. Прийти и сказать: вот  вам  еще  мои  показания  -последние! Вот вам еще моя подпись - последняя! И  оставьте  меня  за-радиГоспода Бога в покое! "Политических разговоров не было!" Все! Не было их!   - И надо же, -  сказал  он  громко,  -  и  надо  же  было  мне,  дуракупроклятому...   Он встал, умылся, почистил брюки, вылез на дорогу, встал на  обочине  иподнял руку.   Одна пятитонка прошла - не остановилась; другая легковушка прошла -  неостановилась; третья замедлила было ход, но из нее  вдруг  выглянула  паратаких развеселых пограничников, что он сразу же опустил руку.   "Видно, уж не судьба, - подумал он, снова карабкаясь в  гору.  -  Ну  ичерт с ним. Понадобится - приедут. У них это не заржавеет".   Приехали они за ним, однако, только через неделю. В бодрое, ясное  утроприскакал вестовой, соскочил с лошади, лихо козырнул и вручил ему повесткуи раскрытую разносную книгу (был как раз обеденный перерыв, и  он  немногозадержался в палатке). "Вот здесь", - сказал вестовой, подавая карандаш.   Он прочел:

   "Гр. Корнилову В.М.   Предлагается Вам явиться завтра........   к тов. Смотряеву по делу .........   в комнату N ............   в качестве .............   В случае неявки подвергнетесь приводу".

   Бумага была плотная, печать крупная, и вообще как будто и  не  повесткавовсе, а пригласительный билет на первомайскую трибуну.   - День, час и минуты. Сейчас одиннадцать, - сказал вестовой.   - Ясно, - ответил Корнилов, расписываясь. - Ясно,  дорогой  товарищ!  Явсегда за полную ясность. - Он отдал книгу. - Скажите - явлюсь.   - Это вы сами уж скажете, - улыбнулся вестовой, дотронулся до  козырькаи вышел из палатки.   А в  горах  уже  наступала  полная  осень.  Дожди  вдруг  перестали,  инеобычайная кроткость и ясность проступали  в  природе.  Деревья,  вершиныхолмов, снежные шапки  вставали  четкие,  чеканные,  как  бы  врезанные  ввоздух. Но только там, вверху, над купами деревьев, и сохранялась еще  этаясность. Внизу же все жухло, желтело и гнулось. Садовые  мальвы,  серые  ишершавые, шуршали, терлись друг о друга, и на них  было  холодно  глядеть.Корнилов согнул повестку, сунул ее в гимнастерку и пошел, пошел по  холмам- настроение у него было опять отличное. Завтра же  он  покончит  со  всемэтим и придет в музей за расчетом,  и  будьте  тогда  вы  все  прокляты  -раскопки, пьяный поп, Зыбин, все! Вот только, правда, Дашу жалко  немного.Но он представлял себе,  как  утром  нежданный-негаданный  заявится  он  ксестре в ее московскую квартиру на пятом  этаже.  "Принимаете,  гражданка,ссыльнопоселенного? Что? Никак и не узнала?" И сестра обомлеет, вскрикнет:"Ой, какой же ты..."  -  и  повиснет  у  него  на  шее.  А  он  усмехнетсямужественно и грубовато: "Что, плох, сестра?  Ты  спроси,  как  я  ноги-тоунес". И прямо подойдет к телефону обзванивать друзей. Он  шел,  думал  обэтом, улыбался, и тут вдруг его позвали. Он оглянулся. Около тополя стоялаДаша и смотрела на него. Он радостно вскрикнул и подбежал  к  ней,  и  онасама собой потянулась к нему. Они стояли возле ограды дома  Потапова.  Вотсколько он прошагал по холмам и не заметил этого.   - Дашенька, Дашенька, - повторял он, задыхаясь от  какой-то  высокой  ивосторженной нежности, и вдруг схватил ее за руки и завертел. -  Ну  дайтеже, дайте же на себя хорошенько посмотреть! Ну красавица же, ну полная  жекрасавица! И одета как!   (На Даше, верно, было коверкотовое пальто, голубой полушалок, а в рукахсияющая, как черное зеркало, сумка.) Она смутилась, а он вдруг схватил ее,смял, взъерошил и звонко расцеловал в обе щеки:   - Вот вам!   - А  я  ведь  вечером  собиралась  к  вам,  -  сказала  она,  осторожноосвобождаясь.   - Зачем вечером, сейчас, сию минуту пойдем! - крикнул он. - Мне стольконужно вам сказать!   - И мне тоже, - улыбнулась она.   - Да? Вот бывают совпадения! Так идемте же, идемте!   - Нет, сейчас я не могу. Позже, после восьми, когда дядя уедет в город.   - А не обманете? - спросил он и снова поймал ее за руку.   - Нет, нет, не обману. -  И  она  как-то  по-новому  улыбнулась.  -  Вызнаете, меня посылают в Москву.   - Да? - изумился и обрадовался он. - Вот это уж по-настоящему  здорово!Я ведь тоже еду в Москву. Вот и будем  жить  вместе.  Я  вам  все  галереипокажу, в театры сходим! Отлично!   - Да! Мне там еще вступительные  по  мастерству  надо  будет  сдать,  -страдальчески взглянула она на него.   - Пустяки! Сдадите! - Ему  действительно  все  сейчас  казалось  сущимипустяками. - Вот вечером я вам дам  такой  монолог  Лауренсии  из  "Фуентеовехуна", что они все закачаются.   - Нет, правда?   - Истинный святой крест, - выговорил он серьезно и перекрестился.   Она что-то хотела ему сказать, но вдруг шепнула: "Дядя!" - и отскочила.   Бригадир Потапов - сейчас в своем черном ватнике он  очень  походил  насолидного жука-навозника, - серьезный и хмурый, зашел со стороны калитки истал ее отпирать. За спиной у него был мешок, а в нем какие-то ящики.   - Он сегодня яблоки в Москву отправляет, - шепнула Даша.   "Проворен, дьявол", - подумал Корнилов и спросил:   - А как он сейчас вообще?   - Идемте, идемте, он опять сейчас выйдет, - шепнула Даша и утащила  егоза кусты. - Вы это зря, Владимир Михайлович, - сказала она вдруг серьезно.   - Что зря?   - Да все зря! Ну что вы тогда мне наговорили? Ну, помните?  И  все  этоведь неправда.   - Да что неправда? Что, горе вы мое?   - Ну что дядю кто-то вызывал  и  что-то  ему  там  предлагал,  все  этонеправда.   - Здорово! - воскликнул он ошарашенно. - Это он вам так сказал?   - Он. И еще он сказал: "Чего он к Волчихе повадился? Ничего у  нее  таминтересного нет. Одна голимая водка"! Эту Волчиху давно бы  и  из  колхозапогнали, если бы не дядя. А она вот как...   В голосе Даши вдруг появились  какие-то  совершенно  новые  потаповскиенотки. На него она не глядела.   - Ну а еще что ваш дядя говорит? - спросил Корнилов.   - А еще он говорит, что вы напрасно связались с этим попом. Он  горькийпьяница. Наперсный крест с себя пропил. Он  всем  говорит,  что  утопил  вморе, но это он врет - пропил. От него  уж  и  родная  дочь  отказывалась.("Раз заставили", - ввернул он.) Да никто ее не заставил, а если он  такойотец, ну так что ж? И правильно! Он и в тюрьме  уже  насиделся,  и  лес  вСибири валил. К нему  участковый  прошлый  год  каждый  день  приезжал  намотоцикле. Сегодня он здесь, а завтра там. Разве он вам товарищ?   - А кто же тогда мне, Дашенька, товарищ-то? - спросил Корнилов мирно. -Зыбин? Так его тоже посадили.   Она молчала. Он схватил ее за руку.   - Дашенька, милая, умница вы моя! Ну что вы мне сейчас наговорили? Что,сами-то вы в это верите? Нет ведь?  Не  верьте  вы,  ради  всего  святого,этому! Всего этого нет, нет. Ну просто  совсем  нет  на  свете.  Это  людивыдумали, это хмара, затмение, наваждение, стень какая-то, как моя  нянькаговорила. Дошла стень эта до вас - дядя к вам ее занес оттуда, - вот вы  изаговорили на ее языке. А он ведь вам чужой, чужой!  Что  делать,  бывают,бывают, наверно, в истории такие полосы. Планета наша окаянная, что ли, нетуда заходит, или солнце начинает светить не так, не теми лучами - но  вотсходят люди с ума, и все тут!   Она долго молчала, а потом сказала:   - И еще вам нужно скорее уезжать отсюда.   Он усмехнулся.   - Ну поедем, поедем! Поедем в Москву!   - Нет, не в Москву, - упрямо ответила она, - вам надо не  в  Москву,  аподальше куда-нибудь, туда, где вас никто не знает.   Он посмотрел на нее.   - Вот это блеск! Это что же, опять дядя? Вы, значит, в Москву, а  я  отМосквы? Здорово! Ну  скажите  ему,  чтоб  не  тревожился.  Я  вас  там  непобеспокою. Так и скажите.   Он повернулся, чтоб отойти, но она вдруг схватила его за руку, кажется,хотела что-то сказать, но слов у нее не нашлось, не нашлось и  дыхания,  иона только молча привалилась к нему лицом.   - Даша? - спросил он изумленно.   Она молчала.   - Даша.   Она  вдруг  взметнулась,  неловко  поцеловала  его  (так,  что  поцелуйпришелся в нос) и побежала.   - Даша! - Она все бежала. - Да Даша же! Ну хоть обернитесь!   Она обернулась.   - Я приду, я обязательно приду  сегодня,  Владимир  Михайлович,  ждите!Приду! - Она говорила почти шепотом, но он ясно слышал каждое ее слово.   Она не пришла. Он пролежал до рассвета с  открытыми  глазами,  а  утромвстал и поплелся на шоссе голосовать. И только что  сошел  с  холмов,  какувидел Волчиху.   Она стояла на обочине, опустив голову, и как будто  кого-то  ждала.  Онподошел поближе и тронул ее за плечо. Она подняла  голову,  посмотрела  нанего и туго улыбнулась.   - Вот Андрея Эрнестовича провожала, - сказала она,  -  вещички  помоглаему снести.   - Куда ж он уехал? - спросил Корнилов. ("Вот еще новое дело".)   - Туда, на Север. На Белое море рыбу ловить.  Ребята  письмо  отписали.Пишут, приезжай скорее. Пускай, пускай  едет.  Он  это  любит.  Пускай.  Ярадая!   И отвернулась, чтоб не заплакать.

   На этот раз в кабинете были  оба  его  хозяина.  Суровцев  стоял  возлеоткрытого окна и глядел во двор. Смотряев растерянно листал какую-то папкуи что-то разыскивал. Корнилов вошел, Смотряев отложил папку и,  воскликнувчто-то вроде "ну вот и он", "ну и легок на помине!", пошел ему  навстречу.В общем, все получилось так, как будто встретились старые добрые знакомые.Корнилов спросил, как отдыхалось в Крыму, Смотряев махнул рукой и ответил,что какой там, дьявол, Крым! Он сейчас из больницы, а не из Крыма. Да  какже так? А вот так, очень просто - пожарился два  дня  на  солнышке,  да  инажил ни  больше  ни  меньше  как  катаральное  воспаление  легких.  Месяцпровалялся, а сейчас с утра температура нормальная, а часам к  пяти  37,5.Вот и губы обметало.   - Так ты, значит, на бюллетене? - забеспокоился Суровцев. -  Ну  так  инадо лежать, а не ходить.   - Нельзя, - коротко вздохнул Смотряев, - дела! - Он кивнул  головой  напапку. - Вот берите-ка, Владимир Михайлович, стул, присаживайтесь, и будемразговаривать. - Он распахнул  папку.  -  Ну,  мы  собираемся  докладыватьначальству и дело закрывать и только ждали вас. Вы принесли нам что-нибудьновое? Отлично! Давайте!   - Только имейте в виду, это уж последнее, - сказал  Корнилов,  доставаятетрадку, - он уехал.   - Уехал? - изумился Смотряев. - Как?   - Да вот так. Взял и уехал.   Смотряев помолчал, поглядел на него.   - Но это точно?   Корнилов пожал плечами.   - Во всяком случае, говорят, - я  дважды  заходил  к  нему,  на  дверяхзамок.   - Вот это здорово!  -  Смотряев  раздраженно  захлопнул  папку.  -  Этоназывается доработались! А более точно ничего не знаете? Как, когда?   Корнилов опять демонстративно пожал плечами. Он чувствовал  себя  оченьтвердо.   Смотряев посидел, подумал, похмурился и сказал:   - Ну ладно, давайте, что вы принесли?   - Да черт с ним! Пусть бежит от греха подальше, - сказал вдруг Суровцевот окна. - Он все ведь, кажется, на Север, в Сибирь все  укатывает?  Ну  искатертью дорога! Там люди занятые, им не до анонимок! Что, не так  разве?- обернулся он к Смотряеву.   - Да, с одной стороны так, - недовольно поморщился он, - а с  другой...Но вы хоть последний раз поговорили с ним начистоту?   - Даже и на даче у него был.   - О! Так! Значит, и с дочкой познакомились?   - Дочка сейчас в Сочи.   - А, вот почему старик разгулялся, -  засмеялся  Смотряев,  -  понятно!По-нят-но! Ну вы, значит, пили и опять весь вечер  проговорили  о  ГосподеБоге Иисусе Христе, иде же ни плача, ни воздыханий, так, что ли?   - О всяком мы говорили, - ответил Корнилов сухо, ему  уж  не  терпелосьскорее отвязаться. - О  Севере  он,  например,  рассказывал,  как  он  тамхирургом был, животы и пальцы резал.   - О! Вот это поп! А, Алеша? - весело обернулся Смотряев к Суровцеву.  -Вот ведь образованные времена настали! А меня наш деревенский батюшка чутьне утопил. Не заткнул ноздри и р-раз головой в купель. Вытащил,  а  я  ужепузыри пускаю. Бабка меня потом водкой оттирала.   - Наверно, поп-то того... - щелкнул себя по горлу Суровцев.   - Да уж, конечно, не без этого и поп, и отец крестный, и тетя, и  дядя,вот и этот премудрый тоже, видать, пьяница хороший.   - Ну, тут я с тобой никак не соглашусь, - сказал Суровцев. - Он человекученый! Академия! Вон какую диссертацию отгрохал.   - Значит, был Христос? - спросил вдруг в упор Смотряев Корнилова.   - Был! - ответил Корнилов.   - Прекрасно! Алексей Дмитриевич, - повернулся он  к  Суровцеву,  -  этодело надо кончать.   - Безусловно, - коротко кивнул Суровцев.   - Кончать, но смотри, что получается: вот в этой папке пять  докладных,и все они кончаются на один манер:  "В  течение  всего  разговора  никакихантисоветских высказываний не  допускал".  А  что  значит  "не  допускал"?Просто уходил от разговора? Может быть,  потому  и  не  допускал,  что  недоверял, понял, что его выспрашивают, - ведь и такой вопрос возможен.   - Законен, - вставил Суровцев.   - Да, даже законен. Ведь время сейчас того... острое.  Так  с  чего  мыдолжны верить, что этот поп, битый-перебитый, прошедший огонь, и  воду,  имедные трубы, и волчьи зубы,  будет,  на  тебе  пожалуйста!  вывертыватьсянаизнанку? Он ведь не дурак! Он знает, что теперь за длинный язык  бывает.Вот поэтому он его и держит за Зубами. Пить-то  пьет,  конечно,  а  ум  непропивает! Что, может возникнуть такое сомнение? Может, конечно, и что  мына него ответим?   - Я говорил  уж  об  этом  Владимиру  Михайловичу,  -  наклонил  головуСуровцев.   - Ну и что? -  Смотряев  посмотрел  на  Корнилова.  -  Что  вы  на  этоответили, Владимир Михайлович? Факты-то, факты-то где?   Корнилов открыл портфель и вынул тетрадку.   - Здесь я набросал все очень начерно, - сказал он,  -  все  равно  ведьпереписывать. У вас для этого есть определенные формы.   - Нам важны не формы, а содержание, - сурово отрезал Смотряев и  строгопосмотрел на Корнилова. - Что у вас там есть? Показывайте.   "Считаю своим долгом поставить вас в известность о том, что 25 сентябрясего года я согласно вашему поручению посетил Андрея Эрнестовича  Куторгу.Куторга живет у своей дочери  Марии  Андреевны  Шахворостовой,  работающейагрономом колхоза "Горный гигант", в  избе,  расположенной  на  территориибригады колхоза. В означенный день 25  сентября  Куторга,  зайдя  ко  мне,сказал, что ввиду того, что дочь его уехала  в  Сочи  встречать  мужа,  оностался полным хозяином и поэтому желает пригласить меня к себе. Памятуя опоручении, данном вами, я поспешил согласиться. Мы  отправились.  В  избе,предоставленной колхозом  агроному  Шахворостовой,  три  комнаты,  Куторгазанимает одну из них и прилегающую к ней зимнюю террасу. Пока он  накрывалстол, я знакомился с обстановкой квартиры. Мое  внимание  привлек  книжныйшкаф. В нем помимо беллетристики  находилось  собрание  сочинений  Ленина,"Капитал" Маркса и "Вопросы ленинизма" товарища Сталина. Тут же были книгипо медицине. Они, как объяснил мне тов.  Куторга,  составляют  его  личнуюсобственность и  доставлены  им  с  Севера,  где  он  одно  время  работалфельдшером в рыболовецкой артели. Об  этом  периоде  своей  жизни  Куторгарассказывал охотно. Он вспомнил также,  что  ему  приходилось  работать  скрупными специалистами и учеными".   - А фамилий ведь не спросили? - с упреком покачал головой  Смотряев.  -Что ж вы так? Материалы должны быть абсолютно точными и  такими,  чтоб  ихможно было в любую минуту проверить по документам.   "После этого Куторга рассказал мне про своего отца, которого он  назвал"старым семидесятником", рассказывал, что  он  ездил  к  Чернышевскому  заправдой. После этого Куторга поднял тост за Советскую власть  и  лично  затоварища Сталина. Он назвал товарища Сталина "великим кормчим, ведущим насот победы к победе, к конечному торжеству коммунизма".  Согласно  заданию,полученному от вас, я выразил сомнение и предложил ему некоторые  вопросы,на которые  он  ответил  горячо  и  искренне,  а  меня  назвал  маловером,недостойным той великой эпохи, в которую мы живем".   - И даже так? - остро взглянул на Корнилова Смотряев. - Ну и поп!   "После этого разговор перекинулся  на  ученые  работы  Куторги,  и  всеостальное время мы проговорили о Христе. Как я мог уяснить  себе,  Куторгапонимает его историю совершенно реалистически и отвергает всякую  мистику.Я ни разу не услышал, чтоб он назвал Христа  Богом  или  богочеловеком.  Вэтот раз я просидел у Куторги около шести часов, после чего он  с  фонаремпроводил меня до дому. За верность всего изложенного ручаюсь. В.Корнилов".   - А почему  "В.Корнилов"?  Разве  у  вас  нет  псевдонима?  -  удивилсяСмотряев.   - Какого псевдонима? - Корнилов удивленно повернулся  к  Суровцеву,  нотот только поморщился и отмахнулся.   - Ну ладно! - Смотряев поднял папку со стола и встал. - Хорошо!  Этого,пожалуй, достаточно! Пройдемте к полковнику.

   - Посидите здесь, я сейчас...   На какую-то долю секунды Корнилов увидел окно  под  волнистой  кремовойзанавеской, секретарский столик под окном, пестрый  от  всякой  всячины  -папок, цветов, карандашей, и над ним что-то молодое, сверкающее, цветастое-  голубая  кофточка,  золотые  волосы,  чистое  лицо,  черты   тонкие   ипородистые,  как  в  кинематографе.  Потом  дверь  с  мягким   придыханиемзахлопнулась, и Корнилов остался один в коридоре.  А  коридор  был  узкий,темноватый, с тускло поблескивающими зелеными стенами.  В  общем,  ужасныйказенный коридор, истинный  символ  тоски  и  ожидания.  Но  ее  появлениеперекрывало все. И он вспомнил, что и тогда  еще,  во  время  его  первогосиденья и позорного провала, когда он подписал все,  что  ни  подсовывали,тоже присутствовала такая же женщина. Она легко заходила,  легко  уходила,заходила снова, спрашивала о чем-то следователя, тот весело отвечал, и онисмеялись. Раз она принесла ему билеты на какой-то там знаменитый  концерт,он сперва было отказался - "некогда", - но она сказала:  "Ну  как  вам  несовестно! Где же вы это еще услышите?" - и он  сейчас  же  послушно  вынулбумажник. Вообще все между ними происходило  так,  будто  подследственногоКорнилова вообще нет, а следователь - не следователь,  а  просто  отличныйчеловек Борис Ефимович  и  сослуживица  Софа  или  Мура  принесла  ему  изместкома билеты. А еще посидишь, послушаешь - и вообще  покажется,  что  иследственного-то корпуса особого, секретного, чрезвычайного  нет,  а  естькакое-то добродушнейшее штатское учреждение  с  секретаршами,  уборщицами,чаями, номерками ухода-прихода, и в нем, как и везде, дела  идут,  конторапишет, а местком распространяет билеты. Иначе на каком  же  основании,  воимя какого права человеческого и божеского появилась  здесь  эта  женщина?Что ей здесь нужно? Кто у  нее  здесь  работает  (работает!)?  Муж?  Брат?Жених? Ох, как ему хотелось  поговорить  с  ней  -  но  это  было  даже  ифизически невозможно: его бы попросту не услышали. И тогда  он  так  и  несумел разрешить это невероятное безнравственное чудо ее появления  тут.  Апотом пришло многое другое, и он совсем  забыл  о  ней.  И  только  сейчасвспомнил все опять.  Такая  женщина  здесь!  Ведь  это  же  неспроста,  неслучайно, это значит, что все в порядке, люди, не шарахайтесь от нас!  Вотместком, вот профком, вот стенгазета - все у нас так же, как и у вас.   Хорошо! А фальшивка? А то, что в ваших кабинетах по пять суток не  даютспать? А карцеры - эти проклятые пеналы со сверкающими стенами, где  вечно- день и ночь, день и ночь - лупят диким светом лампы  с  детскую  голову,так что под конец начинают выходить из углов белые лошади, это что?   Да что вы, что вы, граждане! Как вам не стыдно даже верить эдакому?  Небудьте же обывателями! Мы мирные люди и после работы  с  семьями  ходим  вконцертный  зал  слушать   знаменитого   скрипача.   Вот,   познакомьтесь,пожалуйста, Валя, работница нашего отдела, жена моего товарища. Разве естьтут что-нибудь похожее на то, о чем вы говорите? Валя, а Валя?  Ну  видитеже, она смеется! Что вы, что вы, граждане!   Дверь отворилась, и высунулась голова Смотряева.   - Полковник вас ждет, - сказал он ласково.   Кабинет был огромный, чистый, светлый, с  высокими  Окнами  на  детскийпарк. Там играла музыка и кто-то радостно выкрикивал: "И-раз!  И-два!  Двапритопа! Три прихлопа".   Полковник - был он маленьким тщедушным человечком с бугристым  нечистымлицом - сидел на другом конце кабинета за массивным столом. Другой стол  -очень длинный и узкий - был  приставлен  перпендикулярно.  По  всей  длинеэтого стола тянулась  посуда  -  пепельница,  сухарницы,  полоскательницы,вазы, большие овальные блюда; и стульев к нему было приставлено много.  Застол  тут  могло  усесться  15-20   человек.   "Значит,   и   тут   бываютпроизводственные совещания", - подумал Корнилов.   - Я вас позову, - сказал негромко Маленький полковник Смотряеву, и  тотнаклонил голову и вышел.   Полковник подождал, пока закроется дверь, потом встал,  взял  со  столазнакомую Корнилову зеленую папку и подошел к нему.   - Это все ваши показания? - спросил он, листая бумаги.   - Мои.   - И эти?   - И эти тоже.   - Отлично! И вот, наконец, ваше сегодняшнее показание, так? - Полковникбыстро вынул лист и пробежал его глазами. - Значит,  вы  утверждаете,  чтоэтот самый Куторга - человек наш, советский?   Корнилов пожал плечами.   - Судя по его высказываниям, видимо, так.   - Видимо! - усмехнулся  полковник.  -  "Видимо"!  Не  очень  много  это"видимо", конечно, стоит, но, во всяком случае, вы все высказыванья его наэту тему  отразили  правильно?  Ничего  не  упустили,  не  исказили?  Нет?Отлично! Тогда я попрошу прочесть вот это.  Почерк  вам  знаком?  Кто  этописал?   - Куторга?   - Куторга! Читайте!   Корнилов начал читать и после первых же строчек воскликнул:   - Да что он, с ума сошел, что ли?   - Читайте! - повторил полковник и положил на плечо Корнилова  маленькуюсухую руку. - Читайте!   "В дополнение к моему прежнему показанию могу  добавить  следующее.  15сентября по вашему совету я зашел к гр. В.М.Корнилову и зазвал его к себе.Как и в прошлый раз, Корнилов, выпив, начал хулить Советскую власть  и,  вчастности, Вождя. Так, касаясь известной  речи  Вождя  "Самое  дорогое  насвете - человек", он оскорбительно смеялся и иронизировал и говорил:  "Всеэто ерунда! Человек в нашей стране ценится меньше половой тряпки. Меня вотвзяли и выбросили. И даже объяснять ничего не стали".  Желая  окончательноуяснить его настроение, я позволил себе  несколько  резких  клеветническихвысказываний. Гр. Корнилов выслушал их с полным одобрением,  поддакивал  ипоощрял меня к дальнейшему. Из сего я мог заключить,  что..."  -  Корниловхотел перевернуть лист, но полковник положил  на  него  ладонь  и  спросилпочти сочувственно:   - Ну что, довольно? Эх, вы! Ведь он же вас погубил, подлец! Взял и снялс вас голову! Мы же теперь вас не выпустим отсюда!   - Да ведь это же вранье! - вскочил Корнилов.   - Сидите, сидите, - брезгливо махнул рукой полковник и забрал папку,  -какое уж там вранье! И слушали, и поддакивали, и сами трепались.   - Да... - опять вскочил Корнилов.   - Ну хорошо! Ну дадим мы вам с этим типом очную ставку,  и  что  будет?Ну? Да ровно ничего не будет, потому что все ведь правда.  Ну  с  чего  быему, скажите, на вас наговаривать? Вы что - передрались  там  спьяну?  Илиэту бабу не поделили? Зачем ему врать - объясните?   - Очень просто. Он думал, что я его продал, и вот... - Он осекся.   - Ну, ну, - мягко подстегнул его полковник. - Это уж что-то разумное. Ивот он спешит вас опередить? Так? Допускаем. Очень,  очень  возможно.  Но,значит, было в чем вам его продавать? Да?  Ну,  да  или  нет?  -  Корниловмолчал. - Да! Да! Да! Было, было, Владимир Михайлович, было, дорогой! А вынам голову морочили. Да как! Ведь вот верно Хрипушин  сказал,  что  такогопопа, как вы его описали, сразу же надо в партию принимать! Мы вам верили,а вы нам врали!  Вот  такие,  как  вы,  нечестные  и  малодушные,  и  сеютнедоверие между советским обществом и органами! Учат никому не верить! Ну,да что там говорить! Плохо, все очень плохо,  -  полковник  махнул  рукой,взял папку и ушел к себе за стол. Вынул ручку и что-то отметил  на  листкекалендаря. Потом набрал какой-то номер и  что-то  приказал.  А  затем  обасидели и молчали. "Я верил вам, а вы мне лгали всю жизнь", -  как  ветерокпронеслось в голове Корнилова.  Что  это?  Откуда?  Чье?  Железная  горстьсхватила и закогтила его сердце. Отпустила и снова сжала. И  весь  он  былполон ржавого железа и тоски. И  тоска  эта  была  тоже  железная,  тупая,каменная. Не тоска даже,  а  просто  страшная  тяжесть.  Все!  Сейчас  егозаберут. Вот так для него и закончится воля - без  обыска,  без  ордера  идаже без ареста. Он полез в карман, нащупал семечки, погремел ими  и  чутьне заплакал. Всего час тому назад он купил эти семечки у старухи на мосту,но такое это уже было далекое, милое, потустороннее. Даша,  яблочный  сад,раскопки, эти семечки. Боже мой, Боже мой!   Постучали. "Да!" - сказал полковник. Вошли Смотряев и Хрипушин.   -  Корнилов,  выйдите  в  коридор,  -  спокойно  приказал  полковник  иподождал, пока дверь не закрылась.   Он сидел час, другой, третий, на четвертый час двери  отворились,  и  вкоридор   посыпали   люди:   военные   -   кто   так,   кто   в    ремнях;девушки-блондиночки с гривками, дамочки в пестрых кофточках;  прогрохоталижелезом трое рабочих, и один  на  плече  тащил  лестницу;  затем  куринымишажками прошелестела строгая благообразная старушка, такая, что ее хоть  впрезидиум, хоть в храм Божий. На секунду перед Корниловым всплыло  что-то,и он подумал, что да, женщин здесь не меньше, чем мужчин.  Но  теперь  этоуже не удивляло и не трогало. Сотрудники шли и шли  -  ему  было  неудобноторчать на дороге, он сидел у стены, - и все они как  бы  проходили  черезнего. Он встал и ушел к окну. За окном был сосновый парк,  играла  музыка,кричали дети, скрипела карусель. Минут через пять коридор  опустел,  и  онвернулся на свое место (это было  жесткое  плоское  сиденье,  вделанное  встену, чтоб сесть на него, его надо было оторвать от стены: когда  человеквставал, оно с шумом захлопывалось). В это время и прошли мимо него  трое:чахлый полковник и оба следователя. Полковник  говорил  что-то  не  вполнепонятное.   - Нет, нет! - говорил он и махал ручкой. - Пороги для меня ничто! Я  еехоть двадцать раз перетащу. Вот мошка - это да!   Они ухнули в стеклянную дверь в конце коридора, и  все  опять  замолкло(там, за стеклом, была лестница, и на лестничной  клетке  стоял  часовой).Примерно через час коридор снова зашумел людьми  и  опять  опустел,  сновастояла тишина. Только иногда кто-нибудь из сотрудников, прижимая  к  грудибумаги, быстро проходил из одного кабинета в другой. Он сидел и смотрел наокно. Это было единственное живое пятно среди этих стен. Он видел, как ономутнело: из белого и золотистого становилось голубым, потом  синим,  потомфиолетовым. Когда оно стало совсем черным, через  стеклянную  дверь  вошламедлительная седая дама, похожая на Екатерину Великую, открыла  что-то  настене и повернула  выключатель.  Зажглись  голубые  незабудки,  и  зеленыескользкие стены матово залоснились и полиловели. Еще через  час  кабинеты,как по команде, опять открылись и выпустили новый  поток  сотрудников.  Нотеперь это уже были плащи, коверкот и кожа. А навстречу этому потоку  тек,шурша, другой - тоже прорезиненный, коверкотовый, кожаный. Снова открылисьи закрылись кабинеты. Черное окно вдруг вспыхнуло ярким зеленым светом,  иКорнилов увидел в нем сияющую призму фонаря и  черно-синие  чуткие  острыелистья тополей. Где-то пробило десять, потом одиннадцать. Потом  наступилапустота, потом сразу пробило час. Он было вскочил, но его ударило в грудь,он  ойкнул,  сиденье  под  ним  щелкнуло,  и  он  сел  на  пол.  Все  телоразламывалось. Было больно  дышать.  Ведь  он  часов  двенадцать  просиделскрючившись. Он оперся рукой об пол, встал, растянулся, прижался к  стене,откинул голову и  распял  руки.  Так  он  простоял  минут  десять,  и  егоотпустило. Он отошел к окну и сел на подоконник. Часовой молча  глядел  нанего через стеклянную дверь. Это был уже не тот часовой,  того  уже  давносменили. И  скоро  часовой,  коридор,  стеклянная  дверь  исчезли.  Что-тобольшое, горячее, праздничное охватило Корнилова.  Он  стоял  на  эстраде,кругом горели прожектора, гремел оркестр, а кто-то махал руками и  ликующескандировал:   - Музыканты, музыку! Музыку и музыку! Музыканты, музыку!   И вдруг с него сорвали сон, как одеяло. Он увидел людей. Они опять  шлипо коридору одни туда, другие обратно, а над ним стоял Хрипушин и тряс егоза плечо.

   Со сна он еле шел. Шел и мотал головой,  чтоб  сбросить  тяжесть,  телоопять ломило. Хрипушин завел его в кабинет, усадил  на  диван.  Посмотрел,покачал головой: "Хорош, ну хорош!" Позвонил куда-то и  приказал  принестичаю покрепче.   - Да ты что? - спросил он, наклонясь над ним как-то очень  по-простому,по-человечески. - Заболел, что ли?   - Да нет, ничего.   - Что уж там ничего! Еле сидишь! Я же вижу!   Вошла буфетчица в чепчике,  белая,  скромная  и  опрятная,  похожая  наГретхен из старой немецкой книжки, поставила на край стола поднос и  сталасоставлять стаканы.   - Вы оставьте, - сказал Хрипушин, - я потом вам  позвоню.  -  Буфетчицакивнула головой и вышла. - Вот бери чай и пей. Пей. Пей, пей, он  горячий.Совсем ведь зашелся, - он прошелся по кабинету. - Умная у тебя голова,  дадураку досталась! Что, не так? - Корнилов что-то хмыкнул. - Теперь видишь,кого ты хотел прикрыть. А? Отца благочинного! Вот он и  покрыл  тебя,  какхороший боров паршивую свинью. Ты хотел выказать свое благородство, а  емуна твое благородство, оказывается, - тьфу! Плюнуть и растереть. Эх, вы! Нучто, скажи, ты хотел этим доказать, ну что?   - Да ничего я...   - Молчи, молчи, противно слушать. Все равно ничего умного  не  скажешь.Вот бери бутерброды, пей чай и закусывай. Эх, и загремел бы ты сейчас  леттак на восемь в Колыму, где закон - тайга, а прокурор  -  медведь.  Слыхалтакое? Ну вот, там бы на лесоповале услышал. Да ешь ты,  ешь  скорее.  Ещеписать будем.   - А что писать-то?   - Как что? - удивился Хрипушин. -  Как  что?  Опровержение  всем  твоимпоказаниям. И признание. Простите,  мол,  меня,  дурака.  Кругом  виноват,больше не повторится. Ну если и после этого ты слукавишь,  сукин  сын!  Нуесли ты слукавишь! Тогда уж лучше и в самом деле не живи на свете!  Органыраз тебе простили, два простили, а на третий раз главу прочь! Вот так!  Нучто ж ты чай-то не пьешь? Пей!   Корнилов поставил стакан.   - Потом допью, скажите, что писать?   Хрипушин неуверенно посмотрел на него.   - Да разве  ты  сейчас  что  дельное  напишешь?  Завтра  уж  придешь  инапишешь. А пока вот тебе лист  бумаги,  садись  к  столу  и  пиши.  -  Онподумал.  -  Так!  Пиши  вот  что:  "Настоящим   обязуюсь   хранить,   какгосударственную тайну, все разговоры, которые велись со мной  сотрудникамиНКВД. Об ответственности предупрежден". Подписывайся.  Число.  Запомни,  впоследний раз расписываешься  своей  фамилией.  Теперь  у  тебя  псевдонимбудет. И знаешь какой? "Овод". Видишь, какой псевдоним  мы  тебе  выбрали.Героический! Народный! Имя великого  революционера,  вроде  как  Спартака.Такое имя заслужить  надо!  Это  ведь  тоже  акт  доверия!  Давай  пропускподпишу. А теперь вот еще на той  повестке  распишись.  Тоже:  "Корнилов".Где-нибудь переночуешь и придешь завтра в одиннадцать как  штык!  Прямо  кполковнику. Вот увидишь, какой это человек. Честно будешь работать - многоот него почерпнешь. Он ученых любит. Ну, спокойной ночи. Иди!   Но когда Корнилов взялся за ручку двери, он остановил его опять.   - Ты вот что, - сказал он серьезно, подходя.  -  Ты  в  самом  деле  невздумай теперь еще финтить. Ведь к  кому  тебя  полковник  пошлет,  ты  незнаешь, так? А без проверки он тебя теперь не оставит. Он десять раз  тебяпроверит, понял?   - Понял, - ответил Корнилов.   - Ну вот, не прошибись, чтобы опять не вышло такого же!  Больше  пощадыне будет! Иди! Спокойной тебе ночи!   "Овод, - подумал Корнилов, спускаясь с лестницы, - отчего я его сегодняуж вспоминал? Что такое? Вот тут и вспоминал. Ах да, да. "Я верил вам, какБогу, а вы мне лгали всю жизнь". Да, да! Вот это самое, я верил вам, а  вымне лгали".

   Он лежал лицом в подушку, и ему было все равно и на все наплевать.  Всюдорогу он сидел скорчившись в уголке автобуса и думал: только бы добратьсядо гор, до палатки, до койки и  рухнуть  костьми.  Там  у  него  есть  ещебутылка водки. И чтоб никто не приходил, ничего ему не говорил, ни  о  чемне спрашивал ни сегодня, ни завтра утром, никогда. Ему ничего и никого  небыло жалко, он ни в чем не раскаивался и ничего не  хотел.  Только  покоя!Только покоя! Его как  будто  бы  уже  обняло  само  небытие  -  холодные,спокойные волны его. Недаром же Стикс - не пропасть, не гроб,  не  яма,  апросто-напросто  свинцовая,  серая,  текучая  река.  Он  был  уверен,  чтоокончательно погубил Зыбина: дал  такую  бумагу,  а  потом,  после  правкиполковника, переписал еще раз и подгонял под материалы дела. Но и  на  этоему было наплевать. Он понимал и то, что теперь его собственный  конец  неза горами, но и это совершенно его не трогало.  Может  быть,  потому,  чтоболевые  способности  исчерпались,  может  быть,  потому,  что  это   былонеизбежно, как смерть, а кто же думает о смерти?   Прошел дождь, перестал и снова пошел - хлесткий, мелкий,  дробный.  Подэтот дождь он и заснул. Проснулся среди ночи и  увидел,  что  около  дверикто-то стоит, но ему никого было не надо, и он  затаился  -  опять  закрылглаза и задышал тихо и ровно, как во сне. И верно, заснул. И опять сон былтихий, без видений. Проснулся он уже  утром.  В  целлулоидовое  желтоватоеокно жгуче било солнце. Перед экспедиционными ящиками, положенными друг надруга, стояла Даша, смотрелась в зеркальце для бритья и закалывала волосы.Рот ее был полон шпилек. Аккуратно сложенное пальто лежало рядом на другомящике. Она увидела, что он проснулся, и сказала, не поворачиваясь:   - Доброе утро!   Он вскочил с постели и сразу же рухнул опять.  Он  ничего  не  понимал:зачем тут Даша? Откуда? Но почему-то очень испугался.   - Как вы здесь очутились, Даша? - спросил он.   Она повернулась к нему.   - Я тут и ночевала, - сказала она спокойно, - вот тут спала,  -  и  онакивнула на циновку в углу.   - А, - сказал он бессмысленно. - А!   Сейчас она казалась  ему  такой  молодой  и  красивой,  что  прямо-такиобжигала глаза.   - Я вошла, вижу, вы спите, хотела  уйти,  а  вы  забредили,  застонали,подошла, пощупала лоб, вы весь мокрый. Я подумала:  вот  случится  с  вамичто-нибудь, и воды подать даже некому.   - А, - сказал он, - а!   Он смотрел на нее и все не мог сообразить, что ему сейчас  надо  делатьили говорить. Он не знал даже, рад он ей или нет.   - А как же дядя? - спросил он бессмысленно.   Она нахмурилась.   - Уехал, - ответила она не сразу.   - Так, - сказал он, - так, значит,  я  вчера  бредил?  А  что  в  бредуговорил, не помните?   - Кричали на кого-то и все время "плохо  мне,  плохо".  Два  раза  дядюпомянули, а перед утром затихли совсем. Тут  я  и  заснула.  -  Он  сделалкакое-то движение. - Нет-нет, лежите, лежите. Я сейчас за врачом сбегаю.   Он послушно вытянулся опять. "Что же теперь делать?" - подумал он.   - А куда дядя уехал? - спросил он. Она  покачала  головой.  -  Что,  незнаете? Как же вы тогда к нему ехали?   - Я к вам приехала, - сказала она и взглянула  ему  прямо  в  глаза,  -попрощаться. У меня уже билет.   С него как будто свалилась огромная тяжесть. И  в  то  же  время  сталоочень, очень печально. "Ну, значит, все, - подумал он. - Она уедет, и ни очем не придется ей рассказывать".   - Ой, до чего же это здорово! - сказал он с фальшивым оживлением. - Вотвы и вырвались от всех этих дядей Петей и Волчих. Увидите  Москву.  Будетеучиться. Актрисой станете. Ой, как это - здорово.   Она внимательно смотрела на него, а глаза у нее были полны слез.   - Вы правда так думаете? - спросила она тихо.   - Ну конечно! - воскликнул он невесело.   - А вы как? - спросила она и вдруг сказала тихо и решительно.  -  Я  жевас люблю, Владимир Михайлович.   "Ну вот и пришла расплата, - подумал  он,  -  и  без  промедления  ведьпришла, в те же сутки. И нечего уже крутиться и гадать, так  или  не  так.Это все".   - Подойдите-ка сюда, Даша, - сказал  он.  Он  хотел  сесть,  но  толькооторвал голову от подушки, как опять страшная головная боль  свалила  его.Все  вдруг  задрожало,  заколебалось,  предметы  вышли  из  своих  осей  изаструились, как вода, заломило и закислило в висках. И он сразу  сделалсямокрым от пота. На секунду он даже потерял сознание и  пришел  в  себя  отголоса Даши. Она полотенцем обтирала его лоб и чуть не заплакала.   - Боже мой, да что это они с вами сделали? - говорила она. - Как  же  явас оставлю?.. Надо же доктора вызвать!   - Ничего не надо, - сказал он, морщась от дурноты, - никуда не  ходите.Мне тоже кое-что надо вам сказать. Сядьте вот.   Она села.   "Да ну же, ну же, - толкал его кто-то злой и  трезвый,  притаившийся  внем. - Сейчас же говори все, все. Не  скажешь  сейчас  -  уже  никогда  нескажешь. Ты же знаешь себя, слабак". Он посмотрел на нее и поскорее  отвелглаза - не мог. Он глядел  на  нее  -  такую  хорошую,  покорную,  целикомпринадлежащую ему, и не мог ничего сказать.   "Ну ладно, - подумал он, - ну, положим, ты смолчишь. А  вот  через  двадня тебя вызовут и спросят именно о ней, и как ты будешь вертеться? Говоривсе сейчас же! Ну, ну, ну!"   - Меня нельзя вам любить, - сказал он сухо, - я не тот человек.   - Неправда, - сказала она. - Вы тот, тот, тот. Это я  не  та,  помните,что я вам наговорила! И еще обманула, не пришла! А вы тот, тот, тот! А всеэто,  -  она  кивнула  на  пустую  бутылку  от  водки,   -   из-за   вашейнеустроенности. Вас очень больно и ни за что обидели, вот вы... А со  мнойвы не будете пить. Вот увидите, не будете, вам самому не захочется.   Она выпалила все это разом, не останавливаясь, и он понял: она именно сэтим, вот с такими именно словами и шла к нему.   - Даша, милая, я ведь не об этом, - сказал он, морщась.   - А о чем же? - спросила она.   Он промолчал и только вздохнул.   "Ну вот и все, - подумал он, - и конец!  Больше  я  ей  уже  ничего  нескажу. Пропустил нужную минуту".   - Вот меня интересует одна  вещь,  -  сказал  он  задумчиво.  -  Откудаберется страх? Не шкурный, а другой. Ведь он ни от чего не зависит. Ни  отразума, ни от характера - ни от чего! Ну когда человек дорожит  чем-нибудьи его пугают, что вот  сейчас  придут  и  заберут,  то  понятно,  чего  онпугается. А если он уже ничем не  дорожит,  тогда  что?  Тогда  почему  онбоится? Чего?   Она вдруг поднялась с места и набросила косынку.   - Я пошла за доктором, - сказала она, - лежите, Владимир Михайлович,  ямигом вернусь. Только не вставайте, пожалуйста.   Она хотела подняться, но он взял ее за руку и посадил опять.   - Почему вы не пришли тогда? - спросил он сурово.   - Я...   Она помолчала, потом тихо сказала:   - Ничего. Это моя вина. Пусть.   - Что пусть? - спросил он удивленно.   - Пусть все будет как было. Все равно!   - Да что пусть, Даша? Что было? О чем это вы?   - Я знаю, вы в тот вечер пошли к Волчихе, и она вас напоила, -  сказалаона тихо.   - Ах, вот вы о чем, - горестно усмехнулся он, - да, да,  да,  я  был  уВолчихи, и она меня напоила. И не только  тогда,  вот  в  чем  беда!  И  явстретил там отца Андрея Куторгу. Бывшего отца благочинного. Вы  не  зналиего?   - Знала.   - Вот и я узнал. И как еще узнал! Все его лекции о Христе прослушал.  ОХристе и двух учениках. Один предал явно, другой тайно и так ловко,  черт,подстроил, что даже имя его до сих пор неизвестно. Первый - явный - Иуда -повесился, а вот что со вторым было - никто не знает. И кто он -  тоже  незнает. Ох, сколько бы я дал, чтобы узнать!   Он говорил и улыбался, и лицо у него было тихое и задумчивое.   - Зачем это вам? - спросила Даша испуганно.   - А просто для интереса. Ах, если бы узнать, как он жил дальше, а  ведьничего, наверно, жил! По-божески,  остепенился,  женился,  забыл  о  своемучителе. Еще, наверно, его во всем обвинял. Говорил  небось:  "Он  и  меняедва не погубил. Так ему и надо!" А может быть, наоборот, ходил чуть не  вмучениках. Называл учителя "равви", "отче". "Когда мы однажды шли с  раввипо Галилее...", "и однажды отче сказал мне...". Так, наверно, он  говорил.А вешаться ему было незачем, он ведь тайный! Это ведь  явные  вешаются,  атайные нет, они живут! Так вот меня завтра призовут и спросят о  Зыбине  -спросят: что вы о нем знаете? И я отвечу: "Ничего не знаю хорошего,  кромеплохого. Он меня чуть не погубил". - "Отлично.  Напишите  и  распишитесь".Напишу и распишусь.   - Ой, что вы! - вскрикнула Даша. - Как же так?   - А что? - спросил он.   - Так ведь он...   - А так ему и надо. Да, да, он и  меня  едва  не  погубил.  А  впрочем,чепуха, он - сегодня, я - завтра. Какая разница? Ну так что?  Что  вы  мнесейчас говорили?   Она потупилась и молчала.   - Ах, ничего.   - Я люблю вас, Владимир Михайлович, -  сказала  она  и  обняла  его.  -Люблю, люблю! - Она повторила это как в бреду. Видимо, он тоже заразил  еебезумьем.   - Да? Великолепно, - он грубо засмеялся, какой-то  бесшабашный  веселыйчерт играл в нем, и ему было все уже легко и на всех наплевать. - Так-такилюбите? Здорово! А  знаете,  говорят,  что  у  того,  второго,  не  явногопредателя, была любящая  жена.  Наверно,  так  оно  и  было.  Но  вот  мнеинтересно, рассказал он ей что-нибудь  или  нет?  Как  вы  думаете,  Даша?Наверно, рассказал, и та сказала: "Слушай, забудь  об  этом!  Нельзя  бытьтаким чутким и мучить себя всю жизнь какой-то чепухой".  Вот  как  сказалаона ему, наверно, та, любящая. Потому что любовь, Дашенька, это  все-таки,если посмотреть с этой стороны, - преподлейшая штука!   _Он умер и сейчас же открыл глаза. Но был он уже мертвец и  глядел  какмертвец_.