Часть третья. Глава 1

Он умер и сейчас же открыл глаза. Но                                  был он уже мертвец и глядел как мертвец.                                                                    Гоголь

1

   Эти дни потом Корнилов вспоминал очень часто. Все  самое  непоправимое,мутное, страшное, стыдное в его жизни началось именно отсюда.   Была суббота, он отпустил рабочих раньше времени,  сбежал  с  косогора,окунулся несколько раз в ледяную воду Алмаатинки, фыркая и сопя,  растерсядокрасна мохнатым полотенцем,  потом  в  одних  трусах  вбежал  в  гору  ивеселый, свежий залетел в палатку, оделся, поставил чайник, сел и  раскрылочередной номер "Интернациональной  литературы".  В  повести,  которую  ончитал, жили обыкновенные, похожие на всех и очень не похожие  ни  на  коголюди, произносились обыкновенные слова, совершались обыденные  поступки  -но все это каждодневное и будничное звучало  тут  совершенно  необычно,  иКорнилов никак не мог ухватить, в чем же тут дело.   Так, сидя перед плиткой, он прочел одну страницу, другую и задумался. Ивдруг его ровно что-то толкнуло. Он вскинул  голову  и  увидел  Дашу.  Онастояла и глядела на него, платок у нее сбился набок.   - Вас дядя Петя зовет, - сказала она.   - А что такое? - спросил он вскакивая  (уже  много  времени  спустя  онпонял, что в те дни в нем попросту жило предчувствие беды, и, увидев Дашу,он сразу понял: вот беда и пришла).   - Не знаю, ему из города позвонили, - ответила Даша. - Он  вернулся  изконторы и сказал: "Беги". А вас все время не было.   Корнилов простоял еще с секунду, соображая, как и что, потом  осторожноположил книгу на раскладушку, выключил плитку и сказал: "Ну, пошли".   Но всю дорогу не шел, а бежал. Однако как вошел к Потапову, так сразу иуспокоился.  Все  здесь  было  как  всегда.  Горела   лампа-"молния".   Наполинявшей клеенке возле орденоносного самовара стояли бутылки  и  стопки.Рядом с повеселевшим хозяином сидели двое - лесник с  лешачьей  бородой  изавязанным горлом (угостили из кустов утиной  дробью)  и  бравый,  весь  вкудельках, усач бригадир со строительства. Все они уже  выпили  и  гляделиорлами. "Так-таки-так" - чеканили дряхлые жестяные часики с огненным видомБородина, "так-таки-так" - и этот стрекот успокаивал больше всего.   - А вот и наша ученая часть подошла, - сказал хозяин с таким видом, какбудто только ученой части этой компании и не хватало,  -  садись,  садись,ученый, сейчас мы тебя тоже наделим. -  Он  поднял  бутылку,  поглядел  напросвет и слегка поболтал ею. - Молодая хозяйка, - крикнул  он  весело,  -что ж ты плохо потчуешь своих любимых-то?  Видишь,  на  донышке  только  иосталось! Она ведь за эти черепки душу отдает, - обернулся он к гостям,  -теперь нам и театров не надо: черепки посвыше. Так, Дашутка, а?   Гости что-то весело загудели, а на столе появились графин и стопки.   - Вот это уж по-нашему, - согласился Потапов. - Видишь? Тебе в графине.- Он налил стопку всклянь и бережно, двумя бурыми  заскорузлыми  пальцами,поднял и поднес ее Корнилову. - Попробуй-ка, Владимир Михайлович, - сказалон почтительно, - она у меня особая, на лимонной корочке. Дух  чуешь?  Пейна здоровьице. Целебная!   Говорил  Потапов  дружески,  смотрел  на  Корнилова  с  легкой   добройусмешечкой, а все-таки что-то непонятное все вздрагивало и  вздрагивало  вего голосе, и Корнилов сказал, что пить ему не хочется: только что поел.   - Ну, как же ты отказываешься от моего  доброго?  -  спокойно  удивилсяхозяин. - Нет, так у нас  не  полагается.  Пожалуйста,  уж  не  обижай.  -Корнилов посмотрел на него и выпил. - Ну вот и на здоровьице,  -  похвалилПотапов. - А теперь закуси. Эх и селедочка! В роте тает! С лучком!  Как  в"Метрополе"! Есть такой ресторан у вас в  Москве?  Есть,  я  знаю!  Нас  восьмнадцатом как пригнали с фронта, в нем пшенкой и селедкой кормили.  Какжрали-то! Видишь, когда еще о метро заговорили.   - Вы меня звали? - спросил Корнилов.   - Звал, звал, - добродушно ответил Потапов. - Вон  Дарью  спосылал.  Незнаю только, где она столько пропадала. Перво дело -  ну-ка  выпей  еще  сселедочкой! Вот так, молодец! Перво дело -  поднести  хотел,  а  второе  -требуешься ты мне, друг милый, на пару слов. Ты что? Один, без начальства?Они в Алма-Атах?   - Да, а что?   - Да вот находку без них сделали. Меч Ильи  Муравца  нашли.  Дожж  шел,размыл бугор, он и вылез из глины. Расскажи-ка, - кивнул он леснику.   Лешачья борода дотронулась до горла и просипела:   - Очень замечательный меч. Клинок погнулся  маленько,  а  рукоятка  всяцела: пальмы!   - Он при вас? - спросил Корнилов.   - Не. Объездчик увез. Завтра к обеду  обещал  завезти.  У  него  сын  впединституте на историка учится. Он  вот,  я  вам  скажу,  какой!..  -  Онповернулся было к Корнилову, но тут Потапов махнул на него рукой.   - Ну что ты тут будешь разобъяснять,  -  сказал  он  досадливо,  -  вотвозвратится его хозяин, тогда и будет разговор.  -  Он  вынул  из  карманастаринные часы с вензелем, открыл, посмотрел  и  сказал:  -  Ну,  товарищидорогие, давайте еще по одной... и... а ты посиди-ка, - тихо  приказал  онКорнилову.   Все быстро выпили и вышли в сени.  Там  они  еще  поговорили  о  чем-тосвоем, закурили, крепко руганули кого-то, и вдруг ржанула лошадь, хлопнуливорота - это ускакал лесник. Потапов еще постоял немного на  дворе,  потомвернулся в комнату, прямо прошел к столу, сел и взглянул на Корнилова.   - Так вот, - сказал он, - арестовали Георгия Николаевича.   - Что-о? - вскочил Корнилов и вдруг понял, что вот именно  этого  он  иждал.   - Тише, не ори! Сядь! Да, арестовали. Зачем-то он на Или  очутился,  толи бежать хотел, то ли что. Там  его  и  забрали.  Квартиру  уж  без  негоопечатывали. Целый баул бумаг увезли. Вот. - Сказал и замолк.   "Зачем   он   мне   это   говорит?   Провоцирует?   Угрожает?   Пугает?Предупреждает?" - все это одновременно пронеслось в голове Корнилова.   - А откуда вы это?.. - спросил он.   Потапов неприятно поморщился.   - Значит, знаю, раз говорю, - ответил он неохотно. - Позвонила одна. Ихвместе на Или забрали. Ее-то в городе ссадили, а его  в  тюрьму  провезли.Вот такие дела.   "Угрожает? Провоцирует?" Но, взглянув на печальное и какое-то  потухшеелицо Потапова, Корнилов понял: нет, не провоцирует и не угрожает, а просторастерян, боится и не знает, что делать.   - Господи Боже мой! - сказал он подавленно. - Вот еще беда.   И тут вдруг прежний злой, колючий огонек блеснул в глазах Потапова.  Ондаже усмехнулся.   - Вот, - сказал он с каким-то болезненным удовлетворением. - Вот  ты  изамолился. И  все  мы  так  начинаем  молиться,  когда  нам  узел  к  ж...подступит. До этого нам, конечно, ни Бог, ни царь и ни герой  -  никто  ненужен. Все своею собственной  рукой!  А  Бог,  оказывается,  маленько  наспоумнее. Да, побашковитее нас! Как саданет нам камешком по лбу, так  мы  илапти кверху! - Он помолчал и вздохнул. - Так вот, загремел наш хранитель,загремел, только мы его и видели! Теперь жди, тебя скоро вызовут.   - Зачем?   - Как это зачем? - удивился Потапов. - Для допроса! Начнут  спрашивать,что, как,  за  что  агитировал.  -  Он  посмотрел  на  Корнилова  и  вдругподозрительно спросил: - Да ты что? Верно, ничего не знаешь?  Тебя  никудане вызывали, а? Стой! Вот ты одное в город  ездил,  сказал,  что  в  музеесидел, а Зыбин приезжал и говорит:  "Не  знаю,  чтоб  он  в  музее  сидел,наверно, по бабам, черт, блукал, не видел я его там!"   - Да неужели вы верно думаете, что я что-то  знал  и  не  рассказал  быГеоргию Николаевичу? - удивился и возмутился Корнилов.   - Ну, положим, если бы ты сказал, то знаешь где сейчас очутился  бы?  -строго оборвал его Потапов. - Как это ты рассказал бы?  По  какому  такомуполному праву ты рассказал бы? А подписка? А храни государственную  тайну?А десять лет за разглашение? Это ты брось - рассказал бы! - Он еще посидели решил: - Ну, раз не вызывали, значит, жди, вызовут.   - Да, - невесело кивнул головой Корнилов, - теперь-то уж точно вызовут.Слушай, Иван Семенович, налей-ка мне еще.   - На! Только закусывай. Вот сало, режь. А  если  вызовут,  не  пугайся.Пугаться тут нечего. Это не какая-нибудь там фашистская  гестапо,  а  нашисоветские органы! Ленинская чека! Говори правду, и ничего тебе  не  будет,понимаешь: правду! Правду, и все! - И он настойчиво и  еще  несколько  разповторил это слово.   - Понимаю, - вздохнул Корнилов. - Всю правду,  только  правду,  ничего,кроме правды, не отходя ни на шаг от правды. Ничего, кроме правды, они  отменя и не вышибут сейчас, Иван Семенович. Как бы они там ни  орали,  и  нистучали, и ни сучили кулаками.   - Ты это что? - несколько ошалел Потапов. - Ты того... Нет, ты чего  нетребуется, того не буровь! Как же это так - орать и стучать? Никто там  натебя орать не может. Это же  наши  советские  органы.  Ну,  конечно,  еслискривишь правду...   - Нет, кривить я больше не согласен! - усмехнулся Корнилов.  -  Хватит.Покривил раз!   - Это когда же? - испугался Потапов.   - Не пугайся: давно. То есть не так  уж  давно,  но  до  Алма-Аты  еще.Теперь все.   Он сидел перед Потаповым  тихий  и  решительный.  Он  действительно  небоялся. Просто нечем его уже было запугать.   - Ты знаешь, сколько я тогда наплел на себя? - усмехнулся он. - Страшновспомнить даже! Да все, что он мне подсунул, то я  и  подмахнул.  Говорит:"Вот  что"  на  тебя  товарищи  показывают:  слушай,  зачитаю".  И  зачел,прохвост! Все нераскрытые паскудства,  что  накопились  за  лето  в  нашемрайоне, он все их на меня списал. Где какой пьяный ни начудил, все  это  ясделал. И все не просто, а с целью агитации. И  флаг  я  сдернул,  и  рогакакому-то там пририсовал, и витрину ударников разбил, все я, я,  я!  А  онсочувствует: "Ну, теперь видишь, что на тебя твои лучшие дружки  показали.Ведь они с головой зарыли тебя, гады. Так  слушай  моего  доброго  совета,дурья твоя голова: разоружайся! Вставай  на  колени,  пока  не  поздно,  икайся. Пиши: Виноват во всем, но все осознал и клянусь, что  больше  этогоне повторится. Тогда  еще  свободу  увидишь.  Советская  власть  не  такихпрощала. А нет - так нет, от девяти грамм свинца республика  не  обеднеет.Если враг не сдается, то его  уничтожают,  знаешь,  чьи  это  слова?"  Вотбольше от этих слов я и подписал все.   - И ты ничего этого?.. - спросил недоуменно Потапов.   - Господи! Да я близко в тех местах не был. Меня летом вообще в  Москвене было.   - Но как же так ты все-таки поверил? Дружков своих ты знал...   - А как же я мог не поверить? - засмеялся Корнилов. - Никак я не мог неповерить. Ведь он же следователь, а я арестант,  преступник.  Так  как  жеследователь может врать арестанту? Это арестант врет  следователю,  а  тотего ловит, уличает, к стенке прижимает. Вот как я думал. А если все станеткверх ногами, тогда  что  будет?  Тогда  и  от  государства-то  ничего  неостанется! И как следователь может так бандитствовать  у  всех  на  глазахднем, при прокуроре, при  машинистках,  при  товарищах?  Они  же  заходят,уходят, все видят, все слышат. Нет, нет, никак это мне в голову прийти  немогло. Я так и думал действительно:  меня  оклеветали,  и  я  пропал.  Вотединственный добрый человек - следователь. Надо его слушать. А что  он  наменя кричит, это же понятно: и он мне тоже не верит, слишком уж все противменя. - Он вздохнул. - Беда моя в том, Иван Семенович, что у меня отец былюристом и после него осталось два шкафа книг о праве, а я их,  дурак,  всеперечитал. Но ничего! На этого прохвоста я не в обиде! Научил он  меня  навсю жизнь. Спасибо ему.   - Да, - сказал Потапов задумчиво. - Да! Научил! А вот это:  "Если  врагне сдается..." Это Максим Горький сказал?   - Горький!   - Острые слова! Когда Агафья, жена Петра, ходила к следователю,  он  ихпервым делом высказал. И в школе Дашутку тоже  на  комсомольском  собранииэтими словами уличали. Да, да. Горький! Ну, значит, знал, что говорит, а?   - Знал, конечно.   - Да! Да! Знал! - Потапов еще посидел, подумал и вдруг быстро встал.   - Постой, там ровно кто ходит. - И вышел на улицу.  -  Это  ты  тут?  -услышал Корнилов его голос. - Ты что тут? А вот я тебе дам курятник! Я дамтебе несушек, посмотрю! А ну, спать!   Он  еще  походил,  запер  ворота,  потоптался  в  сенях,   вернулся   инеторопливо, солидно сел к столу. Вынул трубку, выбил о  ладонь,  набил  изакурил.   - Так выходит, что ты и сам запутался, и следователя своего запутал,  -сказал он строго и твердо, тоном человека, которому  наконец-то  открыласьистина. - За это, конечно, тебя следовало наказать по всей  строгости,  тысвое и получил, но сейчас у нас не враг народа Ягода, а сталинский  наркомНиколай Иванович Ежов, он безвинного в обиду никогда не даст. Так  что  тыэто брось!   - Да я уж бросил, - вздохнул Корнилов и встал.  -  Ну,  я  пошел,  ИванСеменович. Мне завтра рано вставать. Спасибо за угощение.   Потапов неуверенно посмотрел на него.   - Постой-ка, - сказал он хмуро. - Ну-ка сядь, сядь.  Вот  Дашка  к  вамбегала, а у вас  там  кого-кого  только  не  перебывало.  Ты  язык  широкораспустил, а у нее и  вовсе  ветер  в  голове.  Недаром  ее  на  комсомолепрорабатывали. Вот дядю Петю поминает, а что мы про него знали? Приехали ивзяли, а за что про что - кто ж нам объяснит, правда?   - Правда, святая правда, Иван Семенович, - подтвердил Корнилов. -  Нет,Даша ничего у нас никогда не говорила. Это и я скажу,  и  все  подтвердят.Ну, пока.   И уже за воротами Потапов догнал его снова.   - Тебя директор твой будет спрашивать, - сказал он, подходя, -  так  тывот что, ты до времени до поры эти наши тары-бары сегодняшние...   - Ясно, - ответил Корнилов, - понял.   - Да и вообще ты сейчас поосторожнее насчет языка...   - И это тоже понял, раз мы с тобой об этом чуть не час проговорили, то,значит, уже  оба  кандидаты  -  вон  туда!  Если  только,  конечно,  -  онусмехнулся, - один из нас, кто пошустрее, не догадается сбежать до шоссе иостановить попутку в город.   - Все шуткуешь? - невесело усмехнулся Потапов и вздохнул.   - Шуткую, Иван  Семенович.  Шуткую,  дорогой.  Незачем  уже  и  бежать.Поздно!

   Вернувшись, он снова попробовал читать, но  только  пробежал  несколькострок и отбросил журнал. Повесть только  раздражала,  и  все.  Он  лег  нараскладушку, накинул одеяло и закрыл глаза. "Мне бы ваши заботы, - подумалон зло, - показали бы вам тут Карибское море и пиратов. Вот то, что выпитьнечего, это жаль, конечно.  А  впрочем,  почему  нечего?  Сколько  сейчас?Двенадцать. У Волчихи самый разгар". Он  прикрутил  лампу  и  вышел.  Ночьвыдалась лунная и ясная. Все вокруг стрекотало и звенело. Каждая  тварь  вэту ночь работала на каких-то своих особых волнах. Почти около самого  еголица как мягкая тряпка пронеслась летучая мышь. Он проходил  мимо  старогодуба, а там постоянно пищало целое гнездо этой замшевой  нечисти.  Большоеокно под красной занавеской у Волчихи светилось. Он  условно  стукнул  трираза и вошел. Хозяйка сидела за столом и шила. Он сказал ей  "здравствуйтепожалуйста" и перекрестился на правый передний  угол.  В  этой  избе  и  вдесятке подобных же это всегда действовало  безотказно.  На  столе  стоялабутылка, тщательно обернутая в газету.   - Это, случайно, не для меня? - спросил Корнилов.   Хозяйка подняла голову от шитья и улыбнулась. Была она в сарафане  и  сголыми плечами и выглядела совсем-совсем молодой (ей недавно стукнуло 29).Эдакая крепкая черноволосая украинка.   - И для  вас  всегда  найдется,  -  сказала  она  дружелюбно  и  звонкоперекусила нитку, - а это вон для Андрея Эрнестовича. - И кивнула  головойна угол.   Корнилов обернулся. У стены на лавке, там, где около  ведер,  прикрытыхфанерками, испокон веков стояли два позеленевших самовара,  сидел  старик.Высокий, худощавый, жилистый, с аккуратной бородкой клинышком. На  носу  унего были золотые очки, а на плечах одеяло.   - Ой, извините, отец Андрей, - учтиво всполошился Корнилов. - Я вас  незаметил. Здравствуйте!   - Здравствуйте, - ответил отец Андрей и поднял на Корнилова  голубые  сльдинкой глаза.   Отец Андрей работал в музее инвентаризатором. Но до сих  пор  Корниловуговорить с ним не приходилось. Месяца за два  до  этого  директор  задумалучесть музейные коллекции. Дело это было  нелегким:  неразбериха  в  музеецарила страшная. Экспонаты откладывались, как  осадочные  породы,  слоями,эдакими историческими периодами.   Первый - самый спокойный, тихий слой.   Семиреченская губернская выставка 1907 года.   Фотографии земства, старые планы города Верного, XVIII век, договоры  сордами, написанные арабской вязью, с белыми, черными и  красными  печатямина шнурочках, муляжи плодов и овощей.   Второй слой.   Губернский музей 1913 года.   Сапоги местного  завода,  открытки  Всемирного  почтового  союза,  "ул.Торговая в городе Верном", образцы полезных ископаемых, набор  пробирок  снефтью.   Третий слой.   Музей Оренбургского края.   Вот это уже сама революция: перемешанный, разнородный, взрывчатый  слой- окна РОСТА  "Долой  Врангеля",  штыки,  ярчайшие  плакаты  с  драконами,объявления, похожие на афиши, - красная, зеленая, синяя бумага,  а  внизу,вместо фамилии премьера, игривым кудрявым шрифтом -  "Расстрел".  Газетныеподшивки. И тут же золоченая  лупящаяся  мебель  с  лебедиными  поручнями,коллекция вееров, золотой фарфор, чучело медведя  с  блюдом  для  визитныхкарточек в лапах.   Четвертый слой.   В нем сам черт ногу сломит - где что, что к чему, что зачем, - никто неразберет. Стоит, например, на чердаке забитый досками ящик, и что в нем  -одному аллаху ведомо: не то жуки, не то  иконы.  На  хорах  в  одном  углуокаменелости, в другом - старое железо, и опять-таки - что это за  железо,что за окаменелости, откуда они, никто  не  знает.  Но  это  слой  мирный,относящийся к двадцатым и тридцатым годам. Он оседал незаметно -  ящиками,посылками, актами передач. Вот - четыре слоя, и пойди разберись в  них  вовсех. Тогда директор - человек решительный, острый  и  быстрый  -  задумалнавести  порядок  по-военному  -   одним   махом.   Он   запросил   особыеассигнования, нанял десять работников-инвентаризаторов,  прикрепил  к  нимЗыбина для консультации и фотографа для документации и заставил их  писатькарточки.   Так появились в соборе очень удивительные люди: инвентаризаторы.   В первые дни на них ходили смотреть все отделы. Самому молодому из  нихнедавно стукнуло шестьдесят, и он  неделю  назад  отрекся  от  сана  черезгазету. К этому  сословию,  презираемому  и  осмеянному  всеми  агатами  истенгазами, директор, старый  профессиональный  безбожник,  таил  какую-тоособую слабость. Общался он с батюшками уважительно, кротко, с  постояннойблагожелательностью и из всех выделял вот этого отца Андрея, того  самого,что сейчас  сидел  в  одеяле.  "Вы  с  ним,  ребята,  обязательно  поближепознакомьтесь, - советовал он Корнилову и Зыбину. - Вы больше такого  попауж никогда не увидите. Академик! Умница! Таких попов наши агитбригады  вамникогда не покажут! Где им!"   - А как вас сюда, отец Андрей, занесло? - спросил  Корнилов  неловко  ипокосился на его плечи.   - Вы про то, что я в этой хламиде-то сижу? - засмеялся отец  Андрей.  -Так вот видите, конфузия вышла какая. В темноте задел за  сук,  чуть  весьрукав не сорвал. Спасибо Марье Григорьевне, добрая душа, видите, пришла напомощь.   - Я вам и все пуговицы укреплю, - сказала Волчиха, - а то они  тоже  наодной живульке держатся.   - Премного буду обязан, - слегка  поклонился  отец  Андрей.  -  Я  тут,товарищ Корнилов,  у  дочки  живу.  Вроде  как  на  дачке.  Она  агрономомработает. А сегодня директор послал меня с запиской к бригадиру  Потапову.Акт какой-то он должен прислать, а мне надлежало помочь его составить.  Давот беда, что-то целый день  хожу  по  колхозу  и  не  могу  поймать.  Ктоговорит, что здесь он,  кто  говорит,  уехал.  Вы  ведь  на  его  участке,кажется, работаете? Не видели?   - А домой к нему вы не заходили? - спросил Корнилов не отвечая.   Отец Андрей поморщился.   - Подходил я под вечер. Да, признаться, не решился зайти.   - А что...   - Гости там были.   "Значит, мог слышать и наш разговор", - подумал Корнилов и спросил:   - А Георгия Николаевича вы нигде не встречали?   - Нет. А что?   - Да куда он делся - не пойму... Поехал в город вчера, обещал сегодня кполудню вернуться, и нет его. Правда, приехала к нему тут одна особа...  -Про особу вырвалось у Корнилова как-то само собой и  противно,  игриво,  сухмылочкой, он чуть не поперхнулся от неожиданности.   - Да уж пора, пора ему, - сказал отец Андрей. - В его-то  годы  у  меняуже была большая семья - трое душ. Правда, тут - канон. Тогда  духовенствоженилось рано.   - До принятия сана, - подсказал зачем-то Корнилов.   -  Совершенно  верно.  До  посвящения.  Значит,  знаете.  Ну  а  теперьвремена-то, конечно, не те.   - Да, времена не те, не те, - тупо согласился Корнилов.   Хозяйка положила шитье на стол, вышла в сени и сейчас  же  вернулась  сбутылкой водки.   - Деньги сейчас платить будете? - спросила она,  беря  снова  френч,  иосматривая обшлага.   - Зайду завтра расплачусь. За все, - ответил Корнилов.   - Только тогда не утром. Утром я в город поеду, -  сказала  хозяйка.  -Что-то плохо, отец Андрей, дочка о вас  заботится.  Вон  все  пуговицы  наодной нитке.   - Дочка у меня замечательная, Марья Григорьевна,  -  с  тихим  чувствомсказал отец Андрей, - работящая. С пятнадцати лет на семью зарабатывала, яуже и тогда  был  не  кормилец.  И  муж  у  нее  великолепный.  Спокойный,выдержанный, вдумчивый. Читает много.  Сейчас  он  зимовщиком  на  островеВрангеля, так целую библиотеку с собой захватил. Вот ждем, в  этом  месяцедолжен в отпуск приехать.   - Вот вы уж с ним тогда... - сказал Корнилов,  мутно  улыбаясь  (словнокакой-то бес все дергал и дергал его за язык).   Отец Андрей улыбнулся тоже.   - Да уж без этого не обойдется. Но у него душа меру  знает.  Как  выпилсвое - так все! А дочка, та даже пиво в рот не берет. Юность не та  у  неебыла. Не приучена.   - А вы?   - А я грешный человек - на Севере приучился. Я там в  открытое  море  срыбаками выходил - так там без этого никак нельзя. Замерзнешь, промокнешь,застынешь - тогда спирт первое дело. И растереться и вовнутрь.   - А в молодости так и совсем не пили? - посомневался Корнилов.   - Водку-то? Помилуй Бог, никогда! - очень серьезно покачал головой отецАндрей. - Теплоту, что оставалось, верно, допивал из чаши. Теплота  -  этопо-нашему, поповскому, церковное вино, кагор, которым причащают. Так  вот,что в чаше оставалось, то допивал, а так - боже  избави!  А  сейчас  послеСевера грешу, ох как грешу!  Достать  тут  негде  -  так  вот  я  к  МарьеГригорьевне и повадился. Спасибо, добрая душа, не гонит.   - А что, я не человек, что ли? - спросила хозяйка серьезно. - Я хорошимлюдям всегда рада. Только от вас, отец Андрей, да и услышишь что  стоящее.От вас да вот их товарища. Тот тоже ко мне заходит.   "Ах, вот куда Зыбин нырял, -  подумал  Корнилов.  -  Однако  надо  идтивыспаться. Директор завтра вызовет обязательно. Он меня терпеть не  может.Ну что ж? Скажу - ничего не  знаю,  ничего  не  слышал,  днем  работал,  авечером пил с отцом Андреем".   - Хозяюшка, - сказал он, - а что, если мы с отцом Андреем вот  здесь  увас по стопешнику и опрокинем, а?   - Я уж сказала, хорошим людям всегда рада, - опять-таки очень  серьезноответила Волчиха, - я сейчас соленых огурчиков из кадки принесу. Вот  вашаодежда, отец Андрей, - она подошла к шкафу, вынула стопки, тарелку. Стопкипоставила на стол, а с тарелкой вышла в сени.  Отец  Андрей  надел  френч,подошел к зеркалу и одернулся.   И оказался стройным, аккуратным, почти по-военному подтянутым стариком.Он посмотрел на Корнилова и подмигнул ему. И вдруг с Корниловым  произошлочто-то совершенно непонятное. На мгновение все ему показалось смутным, каксон. Он даже вздрогнул. "Боже мой, - подумал он, -  ведь  все  как  в  тойповести. Правда и неправда. И есть и нет. Да что это со мной?  И  зачем  ятут? В такой момент? С попом? С шинкаркой этой? Или  я  уже  действительнотронулся?"   Ему даже подумалось, что все - стол, две бутылки, одна в газете, другаятак, мордастая баба-шинкарка, поп во френче, - все это сейчас вздрогнет  ирасслоится, как колода карт. Такое у него бывало в бреду, когда  он  болелмалярией. И вместе с тем, как это  бывало  у  него  иногда  перед  хорошейвстряской,  выпивкой   или   баней,   он   почувствовал   подъем,   легкоеголовокружение, состояние обморочного полета. И еще порыв  какого-то  чутьне горячечного вдохновения. Он встал и подошел к зеркалу.  Нет,  все  былокак всегда, и он был таким, как всегда,  серым,  будничным,  неинтересным.Ничего на земле не изменилось. И его возьмут, и тоже ничего не  изменится.По-прежнему этот поп будет жить с шинкаркой и трескать ее водку.   Он откупорил бутылку и налил себе и попу по стопке.   - Ну, батюшка, - сказал он грубовато, - за все хорошее и плохое. Ура!   - За плавающих, путешествующих и пребывающих в темницах, -  серьезно  иплавно, совсем по-церковному, не то произнес, не то пропел отец Андрей.  -Марья Григорьевна, берите-ка стопку! При таком  тосте  сейчас  все  должныпить.

   Потом заговорили о жизни. Все трое были уверены, что никому из них  онане удалась, но каждый относился к этому по-разному: Корнилов  раздраженно.Волчиха безропотно, а отцу Андрею такая жизнь так даже и нравилась.   - Да, рассказывайте, рассказывайте байки, - грубо усмехнулся  Корнилов.- Так мы вам и поверили. У меня нянька была, - повернулся он к Волчихе,  -вот ее спросишь: "Нянь, а ты пирожные любишь?" "Нет, -  отвечает,  -  нянятолько черные сухари любит".   - А ведь, - отец Андрей улыбнулся, - она правильно отвечала  -  я  тожечерные сухари люблю больше, чем пирожные. Эх, товарищ дорогой, или как вастам назвать,  ведь  вы  еще  не  знаете,  что  такое  черный  хлеб,  самаягорбушечка - ведь вкуснее ее  ничего  на  свете  нет.  Этому  вас  еще  ненаучили.   - А вас давно этому научили? - прищурился Корнилов.   - Меня давненько, спаси их Господи. И по совести скажу: хорошо сделали,что научили, спасибо им. Вот брожу по земле, встречаюсь со всякими людьми,зарабатываю  этот  самый  черный  хлеба  кус  горбом,  тяжко  зарабатываю,воистину в поте лица своего! - эту работу  у  вас  я  как  по  лотерейномубилету получил, через месяц ей конец - и радуюсь! И от всей души  радуюсь!Хорошо жить на свете! Очень хорошо! Умно установлено  то,  что  у  каждогорадость точно выкроена по его мерке. Ее ни украсть, ни присвоить:  другомуона просто не подходит.   - А когда, отец, вы губернаторским духовником были, вы тоже думали так?   - Нет, тогда не так. Но тогда я еще не знал вкус черного хлеба.   - А чувствовали себя как? Хуже?   - Хуже не хуже, а, как бы сказать, обреченнее. По-поповски. Ни горя, нирадости. Течет себе река и течет. И  все  по  порядку.  Родничок,  верхнеетечение, нижнее течение - и конец: влилась в море и канула.   - Обедни каждодневно служили, наверно?   - Иногда и другим поручал, грешен.   - Грехи прощали?   - Прощал. Много что прощал. Да все прощал!  И  грабеж,  и  убийство,  ирастление, и то, что мой духовный сын по толпе велел стрелять, - все,  всепрощал: "Иди и больше не  греши".  -  Он  поднял  на  Корнилова  спокойныесерьезные  глаза.  -  А  это  хорошо,  что  вы  сейчас  иронизируете.  Этодействительно и смеха и поруганья достойно.   - Как же так, батюшка? - удивилась Волчиха.  Она  уже  успела  украдкойнезаметно поплакать над долей (просто два раза дотронулась до глаз - сняласлезы) и теперь сидела похожая на снегиря-пуховичка  -  тихая,  печальная,пригожая.   - А вот так, дорогая, - ответил отец Андрей ласково, - что  не  смел  яникого прощать. Откуда я взялся такой хороший  да  добрый,  чтоб  прощать?Как, скажи, простить  разбойника  за  убийство  ребенка?  Что  это,  моегоребенка убили? Или я за это прощение отвечать буду? Нет, потому и  прощаю,что поп я. А с попом и разговор поповский. Никто его прощенье всерьез и непонимает. Милость господня безгранична -  вот  и  изливай  ее,  не  жалея.Милость-то, конечно, безгранична, да я-то с какого края к ней  примазался?Я  разве  приказчик  Богу  моему?  Вот  смотрите,  наша  хозяйка-ларечницаотсидела три года за чужую вину. Подсыпался к ней однажды  бухгалтер:  дайда дай выручку на два дня. Она и дала. Только его, негодяя, и видела. А  яего знаю! Он человек набожный! В церковь ходил аккуратно, два раза у  меняна тайной исповеди был! Теперь появится здесь, обязательно  в  третий  разпридет. "Отпустите грех, батюшка". Ну и как я ему отпущу?  Сидела  она,  апрощу я? И он мне за это отпущение еще из ворованных денег, поди,  пятеркув ладонь сунет? Что же это  за  прощение  будет?  Чепуха  же  это!  Полныйабсурд!   Волчиха вдруг быстро поднялась и вышла из комнаты.   - А Христос? - спросил Корнилов и налил  себе  и  отцу  Андрею  еще  пополстакана. - Как же Христос всех прощал?   - Спасибо, - сказал отец Андрей и взял стакан в руки,  -  ну,  это  ужепоследний. Вот о Христе-то и идет разговор. Христос, Владимир  Михайлович,так вас, кажется, по батюшке?  -  Христос  мог  прощать.  Недаром  мы  егоименуем искупителем. Ведь он  бог,  тот  самый,  что  един  в  трех  лицахбожества, так почему же он, будучи  Богом,  то  есть  всемогущим,  не  могпростить, не спускаясь с неба? Даже не простить, а просто отпустить грехи,вот как мы, попы, отпускаем, не сходя с места? Умирать-то, страдать-то емузачем? Вы думали об этом? Конечно, не думали: для вас и Христос, и троица,и Господь Бог-отец, отпустивший сына на казнь, и сын, молящий  отца  передказнью: "Отче, да минет меня чаша сия", все это мифы,  но  смысл  какой-тотаят эти мифы или нет? Мораль сей басни какова?   - Христос не басня, - сказал Корнилов, - я  верю,  был  такой  человек.Жил, ходил, учил, его распяли за это.   - Ну вот, значит, уже легче. В Христа-человека вы, стало быть,  верите.А я верю еще и в Христа! В Бога-слово. Вот как  у  Иоанна:  "В  начале  беСлово, и слово бе Бог". А если все это так, то мораль  сей  басни  проста:даже Бог не посмел - слышите, не посмел простить людей с неба. Потому  чтоцена такому прощению была бы грош. Нет, ты сойди со своих синайских высот,влезь в подлую рабскую шкуру,  проживи  и  проработай  тридцать  три  годаплотником в маленьком грязном городишке, испытай  все,  что  может  толькочеловек испытать от людей, и когда они,  поизмывавшись  над  тобой  вволю,исхлещут тебя бичами и скорпионами -  а  знаете,  как  били?  Цепочками  сшариками на концах! Били так, что обнажались внутренности. Так вот,  когдатебя эдак изорвут бичами, а потом  подтянут  на  канате  да  приколотят  -голого-голого! - к столбу на срам и потеху, вот тогда с  этого  проклятогодрева и спроси себя: а теперь любишь ты еще людей по-прежнему или  нет?  Иесли и тогда ты скажешь: "Да, люблю и сейчас! И таких! Все равно люблю!" -то тогда и прости!  И  вот  тогда  и  действительно  такая  страшная  силапоявится в твоем прощении, что всякий, кто  уверует,  что  он  может  бытьпрощен тобой, - тот и будет прощен. Потому что это не Бог с неба ему грехиотпустил, а распятый раб с  креста  его  простил.  И  не  за  кого-то  тамнеизвестного,  а  за  самого  себя.  Вот  какой  смысл  в  этой  басне  обискуплении.   - И, значит, теперь, - спросил Корнилов, -  вы  можете  прощать,  а  неотпускать?   - Да, теперь, пожалуй, я могу и прощать! Только вот пакость-то; когда яэто право заслужил, то оказалось, что в нем никто не нуждается.   Корнилов сидел пошатываясь и смотрел  на  отца  Андрея.  Что-то  многоезарождалось в его голове, но он не мог, не умел этого высказать.   - И как, вы все грехи можете прощать? - спросил он. -  Или  только  те,которые перенесли на себе? Вот, например, вас, наверно, не раз  продавали,так Иуду вы простить можете?   Отец Андрей посмотрел и улыбнулся.   - А почему нет? Ведь кто такой  Иуда?  Человек,  страшно  переоценившийсвои силы. Взвалил ношу не по себе и рухнул под ней. Это вечный урок  всемнам - слабым и хлипким. Не хватай глыбину большую, чем можешь  унести,  негеройствуй попусту. Три четверти предателей - это неудавшиеся мученики.   - А Христос что ж, не понимал, кого он вербует в мученики? -  неприятноосклабился Корнилов. - Ну, знаете,  тогда  далеко  ему  до  нашей  техникиподбора кадров. Те тоже дают  порой  промашки,  но  так...  -  Он  покачалголовой. - Подумать только, какую компанию он себе собрал.  Петр  отрекся,Фома усомнился, а Иуда предал. Трое из двенадцати! Двадцать пять процентовбрака. Да любой начальник кадров слетел бы  за  такой  подбор.  Без  правазанятия должности. Вот Петр: ведь только случайно и он не стал предателем.Ну как же. Его тогда какая-то девка из дворца правителя признала:  "Э,  даты тоже из них?" А что он ей ответил? "Знать я  его  не  знаю,  ведать  неведаю, и дела мне до него никакого нет". И так три раза: нет, нет  и  нет.Ну а что, если бы кто из власть предержащих тут был и  эти  девкины  словауслышал? Он сразу бы прицепился: "Как ты говоришь?  Этот?  Вот  эта  самаяборода? А ну, подойди-ка  сюда,  уважаемый.  Так  вы  что?  Оба  из  однойкомпании, стало быть? Ах нет? И не видел,  и  не  слышал?  А  что  же  онаговорит? Наговаривает? Ах негодяйка! И этот врет?  И  этот  тоже?  Ах  ониклеветники! Ах  гады,  ну  постой,  я  их  всех!..  Взять!  Этого,  самогобезвинного! В холодную его! Раздеть до низиков! Он думает, что он у тещи вгостях!  Врешь!  Запоешь!  Вспомнишь!  Как  еще!"  -  Корнилов  с  большойэкспрессией исполнил эту сцену. - Ну вот и  конец  вашему  Петру.  А  ведьпомните, что Христос об нем сказал: "Ты камень, и на камне этом я  возведухрам свой!" Хорош камень! Впрочем, и храм у вас тоже получился  хорош!  Нуладно, с этими двумя в общем-то понятно - а вот куда Пилата денете? Судью,руки умывающего? Который и на смерть осудил, и в смерти как бы не виноват.Потому что если общественность вопит "распни, распни!", то что тогда судьеостается, как и правда не  распинать?  Так  вот  с  этим-то  председателемвоентрибунала что нам делать? Тоже прощать? За чистоплотность? Не  просто,мол, распял, а руки  перед  этим  вымыл?  Не  хотел,  мол,  но  подчинилсяобщественности. Ах, какое смягчающее обстоятельство! Так что, войдет он  вцарствие Божие или нет?   - Без всякого сомнения, - ответил  отец  Андрей.  -  Если  судья  вдругпочувствовал на своих руках кровь невинного - он уже задумался. А если  онначал  думать,  то  уж  додумает  до  конца.   Помните,   как   МармеладовРаскольникову говорит: "Распни меня, распни, судья праведный, но распни  ипожалей, и я тогда руки тебе поцелую..." Да и что  мы  знаем  достоверногопро Понтия Пилата - проконсула иудейского?

   Обратно шли уже сильно подвыпившие. Отец  Андрей  размахивал  руками  иговорил:   - Да, Христово ученье это самое:  "Несть  Эллина,  несть  Иудея"  -  неоригинально! Все это уже было!  Да!  С  этим  приходится  согласиться!  Нотолько в каком смысле, дорогой товарищ Корнилов? Только в одном! В  том-тои лихость таких истин, что они всегда были с нами, и изречь их не  великаямудрость, а вот умереть за них... Но вот что-то философы не больно  хотелиумирать...   Они шли покачиваясь, кричали, и на них даже редкие колхозные собаки,  ите уже не лаяли. А над садами и горами плыла  полная  черная  южная  ночь.Тучи закрыли  небо.  Парило,  как  перед  грозой.  И  было  тихо-тихо:  нестрекотали кузнечики, не  пели  сверчки,  не  кричали  в  длинных  влажныхтравах, похожих на водоросли, крапчатые болотные птахи, только внизу,  какотдаленный  железнодорожный  переезд,  все  грохотала   Алмаатинка.   Этотраздувшийся к ночи ледяной поток (весь день таяли  снеговые  шапки)  ломалгоры и катил валуны.   Перед тем как выйти  из  дому,  Марья  Григорьевна  -  мягкая,  теплая,податливая - набросила на голые плечи, черную  шаль  с  розами,  но  когдаКорнилов хотел обнять ее, то  наткнулся  на  жесткую,  напружиненную  рукупопа. "Вот чертов поп, - подумал он, - а ведь ему больше шестидесяти".   - Вот у меня, - продолжал  отец  Андрей,  -  сейчас  лежит  книга.  Вашдиректор дал почитать.  "Переписка  апостола  Павла  с  философом  СенекойХристианствующим". Слышали такого -  Анний  Луциний  Сенека?  Так  вот,  схристи-ан-ствующим.   - Ну, а что же особенного?   - А то особенное, дорогой товарищ Корнилов, что не  был  этот  господинХристианствующим. Подделка это все. Он о Христе и не слышал. Как, конечно,и о Павле. А услышал бы - обоих вздернул на крестах и не охнул. Но велениевека он понял правильно. Вот поэтому он и христианствующий. Нельзя было  вто время услышать шаги командора и не стать Христианствующим.   "Услышать шаги командора, - подумал Корнилов. - Наверно, собака,  стихипишет вроде попа Ионы Брихничева", - и сказал:   - А не могли бы вы как-нибудь попроще? А то не совсем понятно, о чем вывообще.   - Я говорю вот о чем. Республика во время Сенеки умерла. Вернее, не  тоуже умерла, не то еще только умирала - этого толком никто не знал,  потомучто никто не интересовался. На свет лезли упыри и уродцы. И назывались ониимператорами, то есть вождями народа. Оглянуться было не на  что.  Ожидатьбыло нечего. Настоящего не существовало. Сзади могилы, и  впереди  могилы."Третье поколение уже рождается в огне гражданской войны". Это  Гораций  опрошлом Рима. "Волки будут спать на площадях и выть  от  голода  в  пустыхчертогах" - это Овидий о будущем Рима. Но то был еще золотой век.  Август.Принципат. Расцвет искусств.  А  после  уже  действительно  пошла  тьма  ибезысходность. И юрист Ульпиан объяснил причину этого так:  "Что  нравитсягосударю, то имеет силу закона, потому что народ  перенес  и  передал  емусвои права и власть". И Сенека понимал: раз  так,  надо  опираться  не  нанарод - его нет, не на государя - его тоже нет, не на  государство  -  онотолько понятие, - а на человека, на своего ближнего, потому что вот  он-тоесть, и он всегда рядом с тобой: плебей, вольноотпущенник, раб, жена раба.Не поэт, не герой, а голый человек на голой земле. Вы понимаете?   - Ну, я слушаю, все слушаю, - ответил Корнилов.   - Ибо человек, если так на него взглянуть, не только самое дорогое,  нои самое надежное в мире. Вот последнее-то, кажется,  товарищ  Сталин  себеуяснил далеко не полностью!   "Вот выдает, - подумал Корнилов, - зачем  это  он  так?  При  ней?"  Нонеожиданно для себя сказал:   - Я слышу речь не мальчика, но мужа, она с тобой, отец, меня мирит.   - Спасибо! И безо всяких лишних слов спасибо! - серьезно  ответил  отецАндрей. - Да, Сенека это понял и за это у позднейших отцов церкви  получилпрозвание Христианствующего. Но не Христа! Теперь вот  о  Христе.  Лет  затридцать до этого на другом конце империи бродил по песчаным дорогам Иудеиплотник или строитель, говорят еще, что он делал плуги, нищий  проповедникс кучкой таких же бродяг, как и он. Они хоть не сеяли и не жали, но урожайсобирали - то есть попросту попрошайничали. Что соберут, то и поедят,  гдеих тьма застанет, там и заночуют. Все беспрекословно слушали своего вожака- нрав у него был вспыльчивый, яростный,  но  отходчивый.  А  вообще  имелхарактер ясный и простой. Образован не был, хотя греческий и  знал  (иначекак бы он говорил с Пилатом?). А проповедовать умел, и его  заслушивались.Говорил картинно, хотя  и  суховато,  просто  и  четко,  с  великим  жаромубежденности. Был очень осторожен,  и  заставить  его  проговориться  былоневозможно. И хотя всем было ясно,  что  он  отрицает  все  -  императора,власть императора, богов императора, мораль императора, - за язык  пойматьего не удавалось. Вести из Рима просачивались  скупо,  и  что  делалось  вимперии - никто не знал, да и что было этим рыбакам  да  ремесленникам  довысокой политики? Философские же и исторические  сочинения,  так  сказать,книги века, конечно, доходили и в эту тьму тараканью, но этот плотник  илистроитель их никогда не  развертывал.  Зато  яснее,  чем  все  эти  поэты,философы, ораторы и государственные умы, он понимал одно:  мир  смертельноустал и изверился. У него нет сил жить. Выход  один  -  надо  восстановитьчеловека в его правах. Но знал он и еще  одно  -  самое  главное!  За  этопридется умереть! И не  так  умереть,  как  умер  Сократ,  среди  рыдающихучеников, не так, как кончал с собой римский вельможа в загородной  вилле,то открывая, то вновь перевязывая жилы, - а просто нагой и наглой смертью.А вы понимаете, что такое крестная смерть? - спросил  отец  Андрей,  вдругостанавливаясь. -  "Masmera  min  hazluv"  -  длинные  гвозди  креста,  а?Понимаете?   - Что, очень больно? - как-то  даже  всхлипнула  Марья  Григорьевна,  иКорнилов почувствовал, что она прильнула к отцу  Андрею,  а  тот,  сминая,нарочито больно, придавил ее к себе.   - Ну зачем вы это завели? - спросил Корнилов досадливо.   - А крестная смерть значит вот что, молодой человек, -  продолжал  отецАндрей. - Вот легионеры с осужденными добрались до места. Кресты  там  ужеторчат. "Остановись!" С осужденных срывают одежду. Их  напоили  по  дорогекаким-то дурманом, и они как сонные мухи, их все время клонит в  дрему  отусталости. На осужденных накидывают веревки, поднимают и усаживают  верхомна  острый  брус,  что  торчит  посередине   столба.   Притягивают   руки,расправляют ладони. Прикручивают. Прикалывают. Работают вверху и внизу. Наколенях  и  лестницах.  Кресты  низкие.  Высокие  полагаются  для  знатныхпреступников. Вокруг толпа  -  зеваки,  завсегдатаи  экзекуций  и  казней,родственницы. Глашатаи. Все это ржет, зубоскалит, шумит,  кричит.  Женщиныпо-восточному ревут, рвут лицо ногтями. Солдаты орут на осужденных. Кто-тоиз приколачивающих резанул  смертника  по  глазам  -  держи  руки  прямее.Нелегко  ведь  приколотить  живого  человека,  поневоле  заорешь.  Наконецприбили. Самое интересное прошло. Толпа тает. Остаются  только  кресты  дасолдаты.  И  там  и  тут  ждут  смерти.  А  она  здесь  гостья  капризная,привередливая. Ее  долго  приходится  ждать.  Душа,  как  говорит  Сенека,выдавливается по капле. Кровью на кресте не истечешь  -  раны-то  ведь  неоткрытые.  Тело  растянуто  неестественно  -  любое   движение   причиняетнестерпимую боль, - ведь осужденный изодран бичами. Часа  через  два  ранывоспаляются, и человек будет гореть как в огне. Кровь  напрягает  пульс  иприливает к голове - начинаются страшные головокружения.  Сердце  работаетнеправильно - человек исходит от предсмертной тоски и страха.  Он  бредит,бормочет, мечется головой по перекладине. Гвозди под тяжестью  тела  давнобы порвали руки, если бы - ах, догадливые палачи! - посередине не было  бывот этого бруса, осужденный полусидит, полувисит. Сознание то  появляется,то пропадает, то вспыхивает, то гаснет. Смерть разливается от  конечностейк центру - по нервам, по артериям, по мускулам. А над землей - день - ночь- утро. День, вечер, ночь, утро - одна смена приходит,  другая  уходит,  итак иногда десять суток. Служат здесь вольготно, солдаты режутся в  кости,пьют, жгут костры  -  ночи-то  ледяные.  К  ним  приходят  женщины.  Сидятобнявшись, пьют, горланят песни. Картина.   - Да, картина, - сказал Корнилов неодобрительно, - и вы, видать, мастерна такие вот картины.   - Христу повезло. Он умер до заката.  Страдал,  однако,  он  очень.  Онизверился во всем, метался и бредил: "Боже мой,  Боже  мой,  для  чего  тыоставил меня?" И еще: "Пить". Тогда кто-то из стоявших  обмакнул  губку  вглиняный горшок, надел ее на стебель степной  травы,  обтер  ему  губы.  Вгоршке была, очевидно, обыкновенная римская поска - смесь воды,  уксуса  ияиц: ее в походах солдаты пили. Тогда, вероятно, сознания у  него  уже  небыло. Один из воинов проткнул ему грудь копьем. Потекла кровь и вода - этобыла лимфа из предсердия. Так бывает при разрыве сердца, а в особенности взной  при  солнечном  ударе.  Вот  так  умер  Христос.  Или,  вернее,  такнародилось христианство.   Он остановился, вобрал в себя полной грудью воздух и сказал:   - То есть так произошло  искупление,  друзья  мои.  Человек  был  сновавосстановлен в своих правах.   - Чтоб наш любимый вождь через  две  тысячи  лет  мог  сказать:  "Самоедорогое, что есть на свете, - это человек", - ответил Корнилов.   - Ах, как он неосмотрительно сказал это, - покачал головой отец Андрей.- Ах, как неосмотрительно. И не ко времени!   Что они потом  говорили  и  где  были,  Корнилов  помнит  очень  плохо.Кажется, вдвоем они провожали  Марью  Григорьевну.  Кажется,  потом  МарьяГригорьевна проводила их. Затем как  будто  бы  они  шли  вдвоем  с  отцомАндреем и тот ему  о  чем-то  толковал.  Отрезвление  наступило  внезапно.Впереди вдруг вспыхнул прямой зеленый луч фонарика, ослепил его и  осветилвысокую, тонкую женскую фигуру на тропинке. Голос из этого луча позвал:   - Владимир Михайлович...   - Даша! - крикнул он, бросаясь вперед, и сразу же  стало  опять  темно.Пропал ли отец Андрей сейчас же или все время был с ними третьим, но стоялв темноте - от так и не помнит и потом тоже выяснил не с полной точностью.Во всяком случае, голоса он больше не подал.   - Дядю сегодня увезли, - сказала Даша из темноты.   - Что? Как? - крикнул Корнилов и стиснул ее руку.   С этой минуты все, что он говорил ей и  слышал  от  нее,  он  помнит  вкаких-то отрывках, словно в скачущем луче фонарика. То свет,  то  темнота.Он хорошо помнит, что она сказала:   - Достучался  один  военный.  Очень  вежливый.  Поздоровался.  Попросилпоехать с ним на час. Сказал, что потом доставит обратно. Я ждала,  ждала,потом пошла к вам.   - Я ничего не знал, - быстро ответил он зачем-то, а  потом  добавил:  -Это, наверно, по поводу Зыбина. Ведь его тоже...   Она вцепилась ему в руку.   - Как?   - Да вот так, - ответил он.   Потом они стояли, молчали, подавленные всем этим, и вдруг он  обнял  ееза плечи и сказал:   - Ничего, ничего, все образуется! - И в эту  минуту  ему  действительностало казаться, что все образуется. Что все так неважно, что  об  этом  нестоит и думать. Потом Даша вдруг заплакала. Просто уткнулась ему в грудь изаплакала тихо, горько, как маленькая. А  он  гладил  ее  по  волосам  каксильный, старший и повторял: "Ничего, ничего".   И спросил:   - А бумажку-какую-нибудь он показывал?   Оказалось, нет, не показывал. Просто военный  сказал:  "Я  вас  попрошутолько на час, а потом сам вас довезу до дома..." И дядя как-то  незаметновздохнул и ответил: "Ну что ж, едемте!" И поглядел  на  нее,  будто  хотелчто-то сказать, но так ничего и не сказал. Просто снял  пиджак,  оделся  ивышел за военным. А на дороге, под горой, стояла, светила лиловыми  фарамимашина, и за рулем сидел шофер. Вот так все и случилось.   - Да, - сказал. Корнилов, - да, это уже случилось. Ну что  ж,  пойдемтеко мне.   И опять он был совершенно спокоен.   Когда они вошли, он повернул выключатель. Зажегся свет.   - Вы смотрите, починили-таки электростанцию! - удивился он, и, хотя этобыло совершеннейшим пустяком, он почему-то очень  обрадовался.  Подошел  кстолу, отодвинул стул  и  сказал  Даше  просто  и  обыденно:  -  Садитесь,пожалуйста! Не убрано у меня, конечно, и грязюка страшенная, но...   - Ничего, ничего! - ответила она так же обыденно, по-школьному  и,  вотстранность, - улыбнулась!   И он тоже улыбнулся.   Отчаянность и бесшабашность, как крепкое вино, били ему в голову.   - Ничего, как увезли, так и привезут, - сказал он бодро и твердо. - Вотчто с нами-то будет...   Она воскликнула:   - С вами?!   - С нами, - кивнул он головой, - со мной, с Зыбиным.   - А его не... - Она сидела выпрямившись и смотрела на него  блестящими,большими от слез глазами (в комнате было очень светло).   - Нет, - ответил он, - нет, его-то не отпустят, он ведь  не  ваш  дядя.Нет, нет, нас если берут, то уж  совсем.  Придут  с  ордером,  возьмут,  итогда, как говорится, отрывай подковки!   Ему доставляло какое-то жестокое удовольствие и  сознавать  и  говоритьэто.   - Как, как? - переспросила она. - Отрывай...   - Подковки, подковки, - повторил он, - так дед-столяр говорит.  Ну  тотстарик, что был как-то у вас в гостях вместе с директором.   Даша все смотрела на него.   - А за что? - спросила она.   Он рассмеялся.   - Милая, да это вы их спросите. И знаете, как на этот  вопрос  они  вамответят?   - Как?   Он опять улыбнулся и махнул рукой.   - Даша, Даша, - сказал он с какой-то страдальческой нежностью, -  какаявы еще маленькая.   И такой у него был ласковый и хороший голос, когда  он  произносил  вотэто "маленькая", что она невольно улыбнулась сквозь слезы.  Он  подошел  иобнял ее за плечи.   - Вот слушайте, что я вам сейчас скажу, - произнес он,  наклоняясь  надней. - Дядя ваш, может быть, уже сейчас дома. Но  придете  -  не  говоритеему, что вы были у меня.   - Почему?   - Ну просто не надо, и  все.  Слушайте  дальше.  Его  привезут,  и  он,наверно, с час будет молча ходить по комнате. Потом выпьет  водки.  Много.Наверно, стакана полтора. Потом подзовет вас и скажет, чтоб вы  никому  нерассказывали  о  том,  что  его  куда-то  увозили.  "А  то  пойдут  лишниеразговоры. Зачем? Не надо", - скажет он. Вы ему должны ответить:  "Хорошо,дядя Петя". "И Корнилову ни-ни",  -  скажет  он.  И  вы,  опять  ответите:"Хорошо". Вот и все. А дядя ваш, вот вы увидите, как он изменится  с  этойночи. К лучшему, к лучшему, Дашенька! Будет ласковым, тихим,  общительным,только, пожалуй, один на один начнет еще больше на вас цыкать, чтоб вы  нераспускали язычок. Гости у "вас начнут появляться  всякие,  компании  однавеселей другой.   - Дядя всегда  любил  гостей,  -  сказала  Даша,  словно  защищаясь  отчего-то. Она сейчас смотрела на него почти испуганно.   - А это не то, не то! - отмахнулся Корнилов. - Не тех гостей он  любил.Вы теперь совсем новых увидите. Таких,  которых  раньше  он  и  близко  неподпускал, называл сволочами, трепачами, элементом.   - Я не понимаю вас, - сказала Даша жалобно. - Я ничего не понимаю,  чтовы такое говорите. Вы мне объясните, пожалуйста.   А он все ходил по комнате, и веселая злость захлестывала его все большеи больше.   - Впрочем, он, может быть, будет и совсем  другим  -  гостей  тогда  выбольше вообще не увидите. Он сделается угрюмым  и  неразговорчивым.  Кромеработы, ничего не захочет знать. В компанию его не затянешь,  скажет:  "Нуих всех! Надоели!" Но это вряд ли. Очевидно, все пойдет так, как я вначалеговорил.   - Как?   - Очень весело и шумно.   - Вы очень страшно говорите, - сказала Даша жалобно.   - Да, страшно. Да ведь то, что сейчас происходит, это очень страшное и,главное, непонятное, то есть я-то этого понять не могу,  а  другие-то  всепонимают. Вот, например, Георгий Николаевич, вы ведь,  кажется,  хорошо  кнему относитесь? Этот все понимает. До точки. И не только понимает,  но  иобъяснить все может. Своими словами! А своих слов у него сколько угодно, ивсе они как на подбор хорошие.   - Почему вы так говорите?   - А потому, что слышал, как вам он пел  про  изменников  и  предателей.Лежал рядом в кладовке и заслушивался.  Очень  современные  мысли  товарищвысказывал! Очень! Эх, много бы я дал  за  то,  чтобы  послушать,  как  онтам-то с ними разговаривает! Нелегко им придется.   - Вы правда так думаете? - спросила Даша.   - Клянусь последним днем творенья! Следователь ведь может только  оратьи материться. А тут они в один голос  вдруг  запоют.  Кто  кого  перепоет!Знаете, как волк с лисой спорил о том, кто больше медведя любит?   - Ну зачем вы так? - огорчилась Даша. - Он такой хороший.   - А мы что, плохие? Мы ведь тоже ничего себе. Одна  только  беда  -  непонимаем мы многого. Вот Зыбина посадили, и вы не понимаете, как, за что ипочему, а вот если бы вас посадили или меня, он сразу понял бы и почему  иза что. Он ведь историю французской революции назубок  знает!  Он  стольковам умных да красивых слов выскажет о том,  что  никому  на  свете  веритьнельзя, кроме него, конечно. Он - сама истина. А вот видите - оказывается,и истине этой кто-то взял да и не поверил.   - А вы радуетесь? - спросила Даша горько.   Корнилов с разбега остановился и посмотрел на нее.   - Радуюсь? - повторил он как бы в раздумье печально и вдруг согласился,кивнул головой. - Да, пожалуй, я радуюсь. Горько радуюсь: ведь и меня ждетто же самое! Возьмут, привезут куда надо и спросят: "А почему  ты  медведяне любишь?" И ничего не поделаешь  -  не  люблю!  Ох  как  не  люблю  его,мохнатого! А ведь это смертный грех -  не  любить  медведя!  А  вот  Зыбинлюбит! Только сейчас ему другие люди - тоже языкастые - объясняют, что  онеще недостаточно медведя любит, что он еще недостаточно идейно его  любит.А любить медведя не так - это страшный грех. Медведя надо любить не за то,что он мохнатый и столько людей подрал и пожрал - нет! это Боже избави!  -а за то, что он рвет и ревет: "Помните, самое ценное на свете -  человек".- И Корнилов засмеялся длинно, оскорбительно, глумливо.   - А что, разве не так? - спросила Даша.   - Чепуха! Бред собачий! "Дрянь  и  мерзость  всяк  человек",  -  сказалГоголь, вот это точно! Так оно и есть! Тряпка  рваная  больше  стоит,  чемчеловек! Навоз и то удобрение, и то больше - его не бросают  зря.  А  менявот взяли и однажды  ночью  за  шиворот  из  того  дома,  где  я  родился,выбросили. Даже вещей как следует собрать не дали! Три дня  на  ликвидациюдел, и лети воробышком! За что, почему, как? Никто не  объяснял!  "Высылкабез предъявления обвинений" - есть у  нас  такая  юридическая  формула.  Стобой не говорят, тебя не спрашивают, тебе ничего не объясняют, потому чтообъяснять-то нечего. Просто кто-то - кто тебя и не видел никогда  -  решилпо каким-то своим шпаргалкам, что ты опасный человек. И вот тебя взяли  зашиворот и выбросили. Ходи по какому-нибудь  районному  центру  и  не  смейподнимать глаз. На тебя взглянут, а ты поскорее глаза в  сторонку,  головупониже и бочком,  бочком  мимо.  А  самое-то  главное  -  не  смей  никомуговорить, что не знаешь, за что тебя забросили сюда. Должен знать! Обязан!И переживать свою  вину  тоже  обязан!  А  главное  -  каяться  должен!  Ивздыхать! Иначе же ты нераскаянный. Ничего не понял. А знаете, как  теперьдопрашивают? Первый вопрос: "Ну, рассказывайте". - "Что  рассказывать?"  -"Как что рассказывать? За что мы вас арестовали, рассказывайте". - "Так  яжду, чтобы вы мне это рассказали". - "Что? Я тебе буду рассказывать? Да тычто? Вправду ополоумел! Ах ты вражина! Ах проститутка! А ну-ка встань! Какстоишь? Как стоишь, проститутка?" - там это слово особенно любят. "Ты что,проститутка, стоишь, кулаки сучишь? В карцер просишься? У нас это скоро! Ану, рассказывай!" - "Да что, что рассказывать?" -  "Что?  Мать  твою!  Просвою гнусную антисоветскую деятельность рассказывай! Как  ты  свою  роднуюСоветскую власть продавал, вот про что рассказывай!" И матом! И кулаком! Ираз по столу! И раз по скуле! Вот и весь разговор.   - Нет, вы шутите? - спросила Даша.   Он усмехнулся.   - За такие шуточки сейчас знаете?.. Шучу? Нет, это не я шучу.  Это  ещекто-то с нами шутит, и бес его знает, до чего он дошутится. Но до  чего-тодо своего он обязательно дошутится.  До  собачьего  ящика,  кажется,  себедошутится! В это я верю! Ну да ладно,  что  об  этом  говорить.  Так  вот,любопытствую я очень, что им сейчас на эти самые вопросики отвечает Зыбин?Опять что-нибудь про французскую революцию? Он мастер на это!  А  вот  чтоя-то запою... Даша, - воскликнул он вдруг, - что с вами, дорогая? Ну я  жевам сказал, вернется, вернется ваш дядя. Он им совсем не нужен. Мы, мы  имнужны: я, Зыбин.   Она вдруг встала и подошла к нему.   - Если вас возьмут, Владимир Михайлович, - сказала она твердо, -  тогдая не знаю, что со мной и будет. Вот так и знайте.   И сама обняла его за шею.