Часть вторая. Глава 7

Но ни карцера, ни рубашки не последовало. Да и вообще ничего больше  непоследовало. Утром, как обычно, пришел Хрипушин - свежий,  принявший  душ,отмякший за ночь - и капитан ушел, а  Хрипушин  что-то  приговаривал,  надчем-то  мелко  посмеиваясь,  снял  и  повесил   на   металлический   стоякковеркотовый плащ - кто-то недавно верно написал, что коверкот был тогда уорганов почти формой, - прошел  на  свое  место,  отодвинул  кресло,  сел,водрузился и быстро спросил:   - Ну, герой, надумал что-нибудь за ночь? Нет, умная у  тебя  голова,  адураку досталась - так, что ли?   И снова потянулся длинный, мучительный, жаркий, бессмысленный день. Онисидели друг против друга, вяло переругиваясь, мельком  переговариваясь,  ииногда на пятнадцать-двадцать минут теряли  друг  друга  из  вида  -  одинзасыпал, а другой делал вид, что пишет или читает.   А вечером появился новый будильник, и на следующую ночь другой,  и  ещена следующую еще  другой  -  и  были  они  не  капитаны,  не  дежурные  последственной части, а просто парни лет двадцати, двадцати трех  -  злые  идобродушные, молчаливые и разговорчивые, тупые и вострые.   И так продолжалось еще три ночи.   Бессонница мягко  и  гибко  обволакивала  мозг  зека.  Все  становилосьнедействительным, дурманным - все мягко  распадалось,  расслаивалось,  какколода карт, бесшумно  рассыпавшаяся  по  стеклу.  Он  жил  и  двигался  вкаком-то странном пространстве -  слегка  сдвинутом  и  скошенном,  как  вкристалле. Воздух казался густым и синеватым, словно в угарной  избе.  Всеносило привкус сна и  доходило  через  вату.  Это  и  помогало:  ничто  неподнимало на дыбы, на  все  было,  в  общем-то,  наплевать.  Просто  когдаХрипушин с руганью бросался на него, как бы сами собой включались ответныесилы: верно, это вставал на  дыбы  и  рычал  древний  пещерный  медведь  -инстинкт. Этот зверь понимал, что нельзя, чтоб его тут били. Раз ударят, иеще ударят, и тысячу раз ударят, и совсем забьют. Потому что сейчас это  ине удар даже, а вопрос: "А скажи, нельзя ли с тобой вот так?" - и ревел  вответ: "Попробуй!"   А колено болело все больше и больше. Сидеть было трудно, но  на  вопросХрипушина, что у него с ногой, Зыбин просто ответил: зашибся.   - И что это вы все зашибаетесь? - покачал головой  Хрипушин  и  отослалЗыбина с конвойным в санчасть.   В санчасти - белой прохладной камере - горели  синие  спиртовки,  пахловалерьянкой и было тихо и  спокойно.  Бинтовала  Зыбина  фельдшерица,  ещемолодая, но уже безнадежно  засохшая  маленькая  женщина,  вся  засаженнаязолотыми мухами. А потом из-за ширмы вышел  молодой  красавец  с  длиннымиволосами на  обе  стороны.  Пальцы  у  красавца  были  твердые,  холодные,мелодичные, и вообще он так походил на Станкевича или юного Хомякова,  чтона вопрос, как же это он так зашибся, Зыбин чуть  ему  не  ляпнул  правду.Красавец пощупал у него пах, спросил, не больно ли, и сказал:   - Больше сидите или лежите. Я освобожу вас от прогулки.   - Я и так сижу сутками, - ответил Зыбин,  но  молодой  Хомяков  ничего,кажется, не понял, а отошел к умывальнику. Затем  Зыбина  снова  отвели  вкабинет Хрипушина, и опять началась та же детская игра.   А игралась она так. (Оба сидят усталые, распаренные, обоим все  это  дочертиков надоело.)   - Ну, когда же мы будем рассказывать? - спрашивал следователь зека.   Зек отвечал:   - О чем же?   - О подлой антисоветской деятельности, - говорит следователь.   - Подлостями не занимаюсь, - отвечает зек.   - Так что ж вы думаете, - скучно и привычно  тянет  следователь,  -  мытак, ни с того ни с сего, забираем советских граждан? Так, что ли?  Так  унас не бывает! (Зевает.)   - Может быть, - отвечает зек, зевая, - может, так у вас и не бывает, носо мной вышло именно так.   -  Так  что  же  вы  думаете...  -  снова  привычно  и  скучно  заводитследователь.   Так продолжается еще с час. А потом оба окончательно устают и умолкают.Потом Хрипушин звонит разводящему. Но бывали,  впрочем,  и  неожиданности.Иногда следователь не остережется и пустит в  ход  любимый  аргумент  этихмест:   - У нас отсюда не выходят.   Но тут зек быстро спрашивает:   - Так что ж, по-вашему, советский суд уж никого и не оправдывает?   Сразу же создается острейшая тактическая ситуация: ведь не  скажешь  ни"да", ни "нет". И следователь начинает орать.   - Не смей оскорблять пролетарский суд! - захлебывается он.  -  Как  этоникого не выпускают! Кого надо, того выпускают!   А однажды следователь упомянул об огненном мече: "Вас поразил  огненныймеч!" - и проклятый зек тут же его осек:  "Э,  вы  поосторожнее  про  этотогненный меч! Вы знаете, у  кого  он  был?  Этот  огненный-то?  У  МихаилаАрхангела! Слышали про  союз  Михаила  Архангела?  Ну,  союз  жандармов  сподонками. "Бей жидов, спасай Россию" Так что вы не больно с мечом-то".   Но было и еще неприятнее.   - Слушайте, перестаньте же, наконец, орать, - просит зек.   - Это на порядочных не орут, - упоенно гремит следователь.   - И говорите, пожалуйста, вежливо.   -  Это  с  порядочными  говорят  вежливо,  -  восторженно  закатываетсяследователь. (Это на него нашел особый стих - хамский и жизнерадостный.)   - И предъявите же мне,  наконец,  что-то  конкретное  или  дайте  очнуюставку.   - Это порядочным, дают очную ставку, - грохочет следователь, но тут зекначинает хохотать, а следователь спохватывается и замолкает.   Почему допрос идет такими кругами и так нелепо, Зыбин долго не понимал,объяснил ему все  тот  же  Буддо.  Это  случилось  часа  через  два  послесанчасти. Позвонил телефон, Хрипушин послушал, опустил трубку и сказал:   - Ну ладно, иди отдыхай! А потом обязательно будешь  рассказывать,  туттебе не милиция!   Нога после санчасти разболелась по-настоящему, и  в  камеру  Зыбин  шелхромая. Пришел, сел на кровать, заголил ногу и стал осматривать колено.  Идаже через повязку чувствовал его сухой жар. "Ну, гад, - подумал он, - ну,шантрапа несчастная, не дай мне Бог тебя еще встретить. Я  тебе  при  всехпущу  кровь,  паразит!  А  может,  правда   заявить:   вот,   мол,   избилследователь". Но тут же  отбросил  и  эту  мысль.  Если  уж  начинать,  топо-настоящему: закатить голодовку, добиться прокурора, если надо - принятьдраку (теперь он уже понимал, что во время допросов не убивают, ведь убить- это значит дать скрыться). Так вот, если начинать, то уж идти до  самогоконца. Очевидно, так и придется. Но стоит ли упреждать события?   Через час вернулся Буддо, увидел его  и  страшно  обрадовался.  Они  невиделись почти неделю.   - О, да вы совсем молодец! - крикнул он, тиская Зыбина  в  объятиях.  -После стольких-то суток... Ну, так что все-таки, подмахнули им, что  надо?- Зыбин покачал головой. - Как? Неужели так-таки ничего? А как же они  вастогда отпустили? А за колено что держитесь?   - Да вот... - ответил Зыбин и заголил колено.   - Здорово! - покачал головой Буддо. - Ну, с боевым крещением!  Вот  этоуж точно законный синяк - носите его смело, никто не придерется!  Чем  этоон вас? Сапогом, наверно! Это они любят! Вы что же, сказали ему что-нибудьили это он так, в порядке активности?   - В порядке активности, - буркнул Зыбин и больше  ничего  объяснять  нестал. Буддо посмотрел на него и тяжело вздохнул.   - Эх, Георгий Николаевич, Георгий Николаевич! - сказал он. -  Ведь  этоже значит, что они за вас как следует принялись! И на конвейер  поставили,и вот чем награждают. Плохо ведь дело, батенька, а? Совсем плохо!  И  чеговы их доводите? Что толку?   - Здравствуйте  пожалуйста!  Так  это  я  их,  оказывается,  довожу?  -усмехнулся Зыбин.   Буддо неприятно сморщился.   - Эх, оставили бы вы свой глупый  гонор,  батюшка,  и  поглядели  бы  вглаза, так сказать, простой сермяжной правде! Ей-богу,  это  не  повредилобы! Гонор, норов, "не тронь меня" - это все хорошо, когда имеет  хождение.А здесь не тот банк! Тут допрос! И не просто допрос,  а  активный!  А  этозначит,  что,  когда  вас  спрашивают,  надо  отвечать,  и   отвечать   некак-нибудь, а как следует.   - Да что им отвечать? Что? - вскочил Зыбин. - Ну пусть они  спрашивают,я  отвечу.  Так  ведь  не  спрашивают,  а  душу   мотают:   "Сознавайтесь,сознавайтесь, сознавайтесь". В чем? В чем, мать вашу так?! Вы скажите,  я,может,  и  сознаюсь!  Так  не  говорят  же,  сволочи,  а  душу  по   каплевыдавливают!   - Хм, - усмехнулся Буддо, - а что же, по-вашему, эти сволочи должны вамговорить? Это ваша обязанность - им говорить, потому что вы зек. Вот вы, явижу, батенька, до сих пор не поняли, что же с вами случилось. А пора  бы!Ох, пора  бы!  Вот  вы  послушайте  меня,  я  вам  расскажу.  Наши  органыотличаются  тремя  главными  особенностями...  Угодно  вам  не   перебиваявыслушать - какими?   - Ну, ну, - сказал Зыбин и лег.   - Только; тогда действительно не  перебивайте.  Итак,  первая:  никакихколебаний у них в отношении арестованного нет.  Сомнения,  брать  вас  илинет, у них были, но кончились на день раньше вашего  ареста.  Теперь  все.Теперь вы не только арестованы, но и  осуждены  -  не  будьте  же  ишаком,поймите, что происходит, и тогда все обернется  легко  и  для  вас  и  дляследователя! И не фырчите на  него,  что  там  фырчать?  Не  он  вас  сюдазатащил, и не он вас отпустит. Его дело собачье - оформил и сдал. Но  ведьи оформить-то тоже  нелегко.  Форм  много,  и  у  каждой  свой  оттеночек.Положим, что все, кто тут сидит, контрреволюционеры - это так! Но  ведь  уагитатора одни родовые признаки, у шпиона другие, у вредителя третьи.  Тутвсе   должно   сходиться   по   инструкции:   знакомство,    высказывания,национальность, с кем пьет, с кем живет, все, все!   - Одним словом, - усмехнулся Зыбин, -  я  не  личность,  а  преступник,определенный заранее,  вот  как  жучок  в  определителе:  такие-то  усики,такие-то крылышки, надкрылышки, жевальца. Определили на булавку, так?   - Может, по-вашему, по-ученому, и так  -  не  знаю.  Ну  а  вот  насчетпреступника  вы  опять  ошибаетесь.   Не   преступник   вы,   а   человек,и-зо-ли-ру-емый от общества! Ибо - вот это и есть  второй  принцип  -  вы,голубчик, человек вредный, сомнительный, не советский.   - А чей же?   - А батюшка вас знает, чей вы, ну, наверно, вот тех господ,  что  сидятза рубежом да на нас  с  вами  зубы  скалят:  Чемберлена,  лорда  Керзона,господина Форда - акул капитализма.   - А откуда же вы взяли, что я такой?   - Я-то ниоткуда не взял, а они -  из  всего  вашего  облика.  Из  вашихманер:  ходите   боком,   подсмеиваетесь,   шуточки-прибауточки   какие-тоотпускаете. А над чем смеяться-то?  Смеяться  сейчас  не  над  чем!  Времясерьезное! Смеются вон в парках на гуляний -  а  вы  небось  у  себя  доманоровите смеяться, за закрытыми дверями! С компанией! Это не полагается  -подозрительно! Да и вообще... Вот скажите прямо: вы  признаете,  что  нашивожди - это и есть самая доподлинная народная власть? И что  никакой  инойне только не было, но и не должно  быть!  Признаете  или  нет?  Но  прямо,прямо...   - Давайте устроим голосованье, спросим народ, я-то что?   - Вот демагог! Народ спросим! А он, значит, не народ! Да, да, верно, выне народ,  народ  верит  своей  власти,  а  вы  маловер,  брюзга,  ходите,подмигиваете и посмеиваетесь. А раз не верите, то и других -  не  дай  Богеще война - можете совратить. А ведь еще когда-когда было  сказано:  "Горетому, кто соблазнит малых сих". Вот! И Вождь эти слова еще с тех самых порзапомнил. Значит, вы человек опасный. В обществе вас оставлять  рискованно- надо изолировать. Ну и изолируют. Через  военную  прокуратуру  в  Особоесовещание. Справедливо ли это? По классической юриспруденции - нет,  а  пореволюционному правосознанию  -  безусловно.  Гуманно  ли  это?  В  высшейстепени! Ведь цель-то, легко сказать, какая! Счастье  будущих  поколений!!За нее ничего не жалко!   - Это кому же не жалко? Вам, что ли?   - Не мне! Не мне! Я такой же враг,  как  и  вы!  Лучшим  умам,  совестичеловечества не  жалко!  Роллану,  Фейхтвангеру,  Максиму  Горькому,  Шоу,Арагону не жалко! Они люди мужественные, их кровью не  запугаешь.  Что  выусмехнулись?   - Ничего! Оригинально вы говорите!   - Да нет, дорогой, для нас, для старой  интеллигенции,  это  совсем  неоригинально. Нам это было обещано давно, только не больно мы в это верили."Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть". Эту  песенку  нам  еще  в1905 году пропели!  Да  и  кто  пропел-то?  Друг  Надсона!  Поэт-символистМинский! А гениальный писатель пролетариата - Горький -  уже  в  наши  днидобавил: "Если враг не сдается - его уничтожают". Ну  а  вы  не  сдаетесь!Скандалите,  синяки  вон  зарабатываете!  Так  может  себя  вести   тольконераскаявшийся враг - и, значит...   - Да нет, я  согласен,  -  засмеялся  и  махнул  рукой  Зыбин,  -  еслидействительно все может быть сведено к этому, то я согласен.   - А вы сомневаетесь, что все уже давно сведено  именно  к  этому?  Зря!Хотя нет, конечно, не зря! В этом и есть ваше вражеское нутро, значит,  выдолжны  быть  уничтожены  -  или,  скажем  мягче  -  мы  ведь   гуманисты,единственные подлинные гуманисты! -  изолированы!  Хорошо,  если  вам  этопонятно, то идем дальше; какая же тогда, спрашиваете  вы,  цель  допросов?Ну, об одной я уже все сказал: канцелярия, делопроизводство.  Дело  должноиметь абсолютно законченный вид -  так,  чтобы  его  можно  было  показатьлюбой, самой высокой инстанции. Вы видели, что  на  обложке-то  наших  делнаписано? "Хранить вечно!" О! Вечно! Слово-то какое! Вечно! Это  значит  -Пушкина  забудут,  Шекспира,  Байрона  забудут,  всяких  там   Шелли-меллизабудут, а нас - нет. В нас, врагов, вечно будут тыкать пальцем! Смотрите,дети, вот какие были враги!..   - Да ведь и те сволочи, что нас делали врагами, тоже сдохнут, - взревелнаконец Зыбин, - пожалуй, даже и пораньше нас! Гады ползучие!   - Ах, враг, враг! Вот о чем он думает, - засмеялся Буддо. -  Потомство!Потомство, батенька, - вот кто будет тыкать в нас пальчиком! А  "потомство- строгий судья"! Как вы однажды написали о Державине. То есть  написал-тоэто Державин, но вы  его  сочувственно  процитировали.  И  дельно,  дельнопроцитировали. Да, строгий, строгий судья потомство! И праведный! Так  вотэтот строгий праведный судья через эн веков должен взять ваше дело в  рукии сказать: "Правильно моего предка  закатали!  Разве  с  такими  обломкамиможно было коммунизм построить? Мало им еще давали!  Хотели  наше  счастьеукрасть, подлецы, мистики, идеалисты!" Ну и мировая буржуазия тоже  должнаумыться, если им  ваша  папочка  ненароком  в  руки  попадет.  Все  в  нейдоказано,  подписано,  все   законные   гарантии   соблюдены,   презумпцияневиновности - вот она, с самого начала. Преступник признался  под  гнетомподавляющих  улик!  На  каждой  странице  видно  высокое  следственное   иоперативное мастерство. Мы  истинные  гуманисты,  господа  хорошие.  Самоеценное для нас на земле - человек. Мы так просто не хватаем! Мы  людоведы,как выражается великий Горький. Ни одного процента брака! А вот вы  можетесебе представить, - он оглянулся и понизил голос до суеверного  шепота,  -вдруг сам товарищ Сталин (!) захотел просмотреть ваше дело,  так  сказать,проверить его лично - так как же оно должно выглядеть, а? Вот ведь  в  чемдело! - Он вздохнул, помолчал немного и сухо сказал: -  Это  одна  сторонавопроса, но есть и другая.   Буддо встал и прошелся по камере, дверь все  время  моргала  очком,  ноБуддо на это внимания не обращал. Было видно, что  он  любит  говорить.  Всвоем кругу на профсоюзном собрании он, наверно, был заводилой. Сейчас  онзаливался, как скрипка.   - А вторая сторона вопроса, мой дражайший, милейший и умнейший  ГеоргийНиколаевич, такая: ведь  никто  лучше  вас  ваших  дел  не  знает.  Вот  иоткрывайте их все до единого. Зачем вашему Хрипушину сужать следствие?  Онпросто должен вынуть из вас, все, что есть. Вот он  и  вынимает.  Кто  васподдерживал? Кто вам поддакивал? Кто сам что-то говорил? Давайте,  давайтеих сюда!   - И дают? - спросил Зыбин. Он сидел на кровати четкий  и  внимательный.Вся вата ушла, появилась резкая достоверность. И нащупывалось что-то  еще,склизкое, хитрое, уходящее из пальцев, но что это -  он  уловить  пока  немог, только чувствовал.   - А вы думаете, нет? Снявши голову, по волосам ведь не плачут? Кто себязакатил на десятку, тот и другого не пожалеет, вот и сдают - причем  сразуже, с пылу с жару. Муж жену сдает, сын - мать (обратно  бывает,  реже),  абрат брата, друг друга - это уж как общее правило.  Вот  они  и  топят  наочных ставках друг друга. А когда после им в присутствии следователя  даютсвидания, так знаете, как они тогда обнимаются, как плачут?! Ой, Боже мой!Ведь оба погибли, только что вот погибли! Ведь и тот уже воли  не  увидит!Все! Иногда вся семья сидит в одном коридоре -  что  ж?  Статья  пятьдесятвосемь, пункт одиннадцать - антисоветская организация. Двое говорили, одинслушал и молчал - двое в лагерь, один  к  Нейману  наверх.  И  вот  именноотсюда-то исходит третье. Вот вы спрашиваете, почему  следователь  вам  непредъявляет  ничего  конкретного,  а  только  долдонит:  "Говори,  говори,рассказывай!" Да потому, дорогой, что вас  сюда  привел  не  свят  дух,  ачеловек! И человек вам известный! Больше чем известный: ваш лучший друг  ибрат, так как же его ставить под удар? Он как воздух  нужен  стране  -  онблагороден, надежен, проверен и перепроверен, оперативен и вхож, вхож! Емубы еще служить и служить - чистить и чистить страну от гадов и предателей,а вы его - раз и погубили! Шепнули на  свидании,  скажем,  "особый  приветтакому-то" и поглядели соответственно - ну и все! Люди сейчас на эти штукиоч-чень догадливые! Или из лагеря передали  с  освобожденным  цидулю  -  иопять все!   - Да-а, да-да! - Зыбин встал и  прошелся  по  камере  (зрачок  в  дверисейчас был телесно-розовый, за ним кто-то  стоял).  -  Да,  да,  АлександрИванович! Очень вы мне хорошо объяснили! Очень, очень!..  Ну  а  теперь  яприлягу. Голова что-то не того... Мой друг и брат! А брат-то мой  -  Каин:"Каин, Каин, где брат твой Авель?" И отвечает тогда Каин Господу: "Я развесторож брату моему?.."   ...Проснулся он от резкого металлического стука. Стучали ключом об листжелеза металлической обшивки двери. Он вскочил. Над ним стоял Буддо и трясего. Оконце было откинуто. За ним стояло лицо коридорного.   - Вот еще раз ляжете, - сказал он, - и пойдете в карцер.   - За что? - спросил Зыбин.   - За нарушение правил распорядка. Вон инструкция на стене - читайте!  -И солдат захлопнул оконце.   После этого они оба с минуту молчали.   - Да, -  покачал  головой  Буддо,  -  доводят  до  конца!  Эх,  ГеоргийНиколаевич! И что вы партизаните, что рыпаетесь по-пустому? Для чего -  непонимаю!   Зыбин сел на койку и погладил колено.   - Что я рыпаюсь? Ну  что  ж,  пожалуй,  я  вам  объясню,  -  сказал  онзадумчиво. - Вот, понимаете, один историк рассказал мне вот какой  курьез.После февральской революции он работал в комиссии по разбору дел  охранки.Больше всего их, конечно, интересовала агентура. На  каждого  агента  былозаведено личное дело. Так вот, все папки были набиты чуть не доверху, а  водной ничего не было - так,  пустячный  листочек,  письмо!  Некий  молодойчеловек предлагает себя в агенты, плата по усмотрению. И пришло это письмоза день до переворота. Ну что ж?  Прочитали  члены  комиссии,  посмеялись,арестовывать не стали: не за что было - одно намеренье, - но  пропечатали!И вот потом года два - пока историк не потерял его из вида  -  ходил  этотнесчастный студентик с газетой и оправдывался: "Я ведь  не  провокатор,  яничего не успел, я думал только..." И все  смеялись.  Тьфу!  Лучше  бы  ужверно посадили! Понимаете?   - Нет, не вполне, - покачал головой Буддо. - Поясните,  пожалуйста,  выговорите, письмо было послано за день до... Значит, вы думаете...   - Вот вы уже и сопоставили!  Да  нет,  ровно  ничего  я  не  думаю.  Несопоставляйте, пожалуйста! Тут совсем другое. Этот молодой человек дал  насебя грязную бумажонку и навек потерял покой. Вот и я - боюсь больше всегопотерять покой. Все остальное я так или этак переживу, а тут уже мне вернокаюк, карачун! Я совершенно не уверен, выйду  ли  я  отсюда,  но  если  ужвыйду, то плюну на все, что я здесь пережил и видел, и забуду их,  чертей,на веки вечные, потому что буду жить спокойно, сам по себе, не боясь,  чтоу них в  руках  осталось  что-то  такое,  что  каждую  минуту  может  меняприхлопнуть железкой, как крысу. Ну а если я не выйду... Что ж? "Потомство- строгий судья!" И вот этого-то судью я боюсь по-настоящему! Понимаете?   Буддо ничего не ответил. Он пошел и сел на койку. И Зыбин тоже  сел  накойку, задумался и задремал. И только он закрыл глаза, как раздался стук.   Он поднял голову. Окошечко было откинуто, в нем  маячило  чье-то  лицо.Потом дверь отворилась, и в камеру вошли  двое  -  дежурный  и  начальник.Зыбин вскочил.   - Предупреждаю: при следующем замечании сразу пойдете в  карцер,  -  несердясь, ровно сказал начальник. - На  пять  суток!  Второе  нарушение  задень!   - Но я не спал неделю!   - Этого я не знаю! - строго произнес начальник. - Но здесь  днем  спатьнельзя! Говорите со следователем.   - Вы же знаете: они нас не слушают.   - Ничего я не знаю. Мое дело - инструкция. Вот она. Днем спать  нельзя.Пишите прокурору. - И он повернулся к двери.   - Стойте! - подлетел к нему Зыбин. - Я буду писать прокурору, дайте мнебумагу.   - В следующий вторник получите, - сказал ровно начальник.   - Нет, сейчас! Сию минуту! - закричал Зыбин. - Я  напишу  прокурору.  Яобъявлю голодовку! Я смертельную, безводную объявляю! Слышите?   - Слышу, -  с  легкой  досадой  поморщился  начальник  и  повернулся  кдежурному. - На пять суток его в карцер, а потом дадите бумагу и карандаш.   Так Зыбин попал в карцер. И так он в первый раз за семь суток заснул нацементном полу.   И море снова пришло к нему.

   ...Я ведь страшно мудрый тогда был. Я тогда вот  какой  мудрый  был:  ядумал, посидит он у меня под кроватью, сдохнет, и все. Сейчас  мне  самомунепонятно, как я мог пойти на такое. Боль и страданье  я  понимал  хорошо.Меня в детстве  много  лупили.  Бельевой  веревкой  до  синяков,  пока  незакапает кровь. Мать у  меня  была  культурнейшая  женщина  -  бестужевка,преподавательница  гимназии.  Она  ходила  на  всякие  там  поэз-концерты,зачитывалась Северяниным, Бальмонтом.  У  нас  в  гостиной  висел  "Островблаженных"  Беклина,  мне  дарили  зоологические  атласы  и   Брема   ("онобязательно будет зоологом"). И била меня по-страшному. Отец не вмешивалсяи делал вид, что не замечал. А потом он  умер,  появился  отчим,  так  тотвообще не велел меня кормить - ведь он был еще культурнее!

   - Как же ты жил? - спросила она тихо. И они  оба  вздрогнули  от  этогонеожиданного "ты".   - Да вот так и жил, представь себе, не так уж  плохо.  Имел  товарищей,писал стихи, конечно, очень плохие стихи, сначала под Есенина,  потом  подАнтокольского, я любил все гремучее, высокое, постоянно сгорал от любви  ккакой-нибудь однокурснице. Тогда я поступил на литфак, как-то очень  легкосдал все экзамены и поступил. Надеялся, что буду стипендию получать.  Нет,не дали. Я ж из состоятельной семьи: отчим - профессор, мать - доцент.   - Пил?   - Нет, тогда совсем не пил. Тогда я капли в рот  не  брал.  Пить  началмного позже. Уже когда кончал. Ведь тогда время  очень  смутное,  страшноебыло. Есенинщина, богема, лига самоубийц  -  да-да,  и  такая  была!  Троепарней с нашего фака составили такую  лигу.  Вешались  по  жребию  -  двоеуспели, третий - нет. И знаешь, как  вешались?  Не  вешались,  а  давилисьпетлей, лежа на койке. А-а! - вдруг удивленно закричал он и остановился. -Вот оно что! Теперь я понял, откуда мне  знакомо  его  лицо.  Он  же  менядопрашивал по делу этих самоубийц. Но это еще до Кравцовой было!  Да,  да!Да как же он-то меня забыл? Или...   - Это ты про...?   - Ну про него, про него! Он же следователь,  только  почему  же  он  несказал мне сразу?   - Ты знаешь,  -  она  взяла  его  за  плечо.  -  Он  вчера  мне  сделалпредложение.   - Что?! - воскликнул он и тоже вцепился ей в  плечо.  -  Он  вам?..  Онтебе... Ух, черт!   - Да, вчера, после того как тебя увели отсюда твои соседи.   - Здорово! И что же ты ответила?   - Просила подождать. Сказала, что должна подумать.  Подумаю  и  отвечу.Вот подумала.   - И что же?   - Поблагодарю и извинюсь, скажу, что не смогу.   - Не сможете?   - Нет, не смогу. Я же тебя полюбила! Вот только сейчас  поняла,  что  ятебя люблю! Но только, пожалуйста, не думай, что ты меня разжалобил!  Нет,нет! И пожалуй, ты зря мне всю эту пакость начал. Теперь же  я  все  времябуду думать об этом! Но есть в тебе что-то такое... Яд какой-то,  что  ли?Ведь я не из влюбчивых - нет, нет, совсем не так! И  на  всякую  лирику  иисповеди не  податливая.  А  вот  ты  меня  влюбил  с  такой  великолепнойлегкостью, что и сам не заметил. А вот сейчас не знаешь, что же делать  сомной?   - Нет, не знаю, - засмеялся он.   - Да ты еще вдобавок и невозможно искренен! Это в тебе особенно ужасно.Хорошо. Завтра придумаем вместе что-нибудь. Пока не думай.   Несколько шагов они прошли молча.   - Слушай, - сказал он, вдруг останавливаясь.  -  Вот  ты  сказала,  чтолюбишь меня. Я тебя - тоже. Так  что  ж?  Целоваться,  обниматься?  А  мнесовершенно не хочется. Не в том я совсем настроении!   Она засмеялась тихонько, обняла его, чмокнула в щеку и сказала:   - Да нет, все в порядке. Вот и море. Давай краба!

   Краб неделю просидел под кроватью - он сидел  все  в  одном  и  том  жеместе, около ножки кровати, и когда кто-нибудь  наклонялся  над  ним  -  сгрозным бессилием выставлял вперед  зазубренную  клешню.  На  третий  деньоколо усов  показалась  пена,  но  когда  Зыбин  к  нему  притронулся,  онпребольно, до крови заклешнил ему палец. Тогда Зыбин ногой задвинул  крабак самой стене - вот он там сначала и сидел, а потом лежал. На  пятый  деньего глаза проросли белыми пятнами, но только Зыбин притронулся к нему, какон выбросил вперед все ту же страшную и беспомощную клешню (ох, если бы онумел шипеть!). На панцире тоже появилось что-то вроде плесени. На  седьмойдень Зыбин утром сказал Лине: "Больше я не могу - вечером я  его  выпущу".Она ответила: "И я с вами". Они  договорились  встретиться  на  набережнойоколо маленькой забегаловки, где вчера они сидели втроем, оттуда его увелисоседи, чтоб разрешить какой-то спор в корпусе. Когда она пришла  вечером,он уже сидел и ждал ее. Краб был в его шляпе.  Уже  смеркалось  -  зажегсямаяк, на судах горели зеленые и белые Огни. Они пошли. Он сказал:   - Вот уж не думал никогда, что во мне сидит такой скот! Обречь  кого-тона медленное и мучительное умирание. Никогда бы не поверил,  что  способенна такое! Но вот рыб же вынимают из воды, и они засыпают. Тоже задыхаются,конечно, я и подумал, что и краб заснет. Вот скот!  И  из-за  чего?  Из-заглупой бабьей прихоти!   - А она очень красивая, эта прихоть? - спросила Лина подхватывая его заруку.   - Ничего, красивая. Но ты много лучше ("Господи,  -  даже  остановиласьона, - неужели  ты  способен  и  это  замечать?").  Будь  спокойна!  Оченьспособен! Но не в  этом  же  дело!  Пусть  хоть  раскрасавица,  хоть  МэриПикфорд, голландская королева! Что из этого? Беда, что я скот! И, наверно,права была мать, когда говорила: "Я тебя научу, садиста, гуманизму!"  -  ихватала веревку. Вот ведь как! - Он засмеялся и покачал головой.   - Вот уж никогда не думала, что тебя можно так назвать.   - Не думала! Нет, называли, лет десять назад только так и называли, а явсе думал, что зазря. Ведь меня в зоологи готовили, а какой же  зоолог  непотрошит лягушек? Но это чепуха, детство, а вот сейчас... Я  ведь  страшномудрый был, когда покупал краба. Я ведь вот какой мудрый был  -  я  думал:посидит, заснет, как рыба. А боль я должен был понимать. Знаешь, что такое- веревкой по рукам и ногам?   ...Он закатал до колен брюки и вошел в воду. Краб лежал в  шляпе.  Линасветила с берега.   - А ты сойти сюда не хочешь? - спросил он.   - Хочу! Сейчас. - Она быстро скинула через голову платье и оказалась  вчерном трико. - Слушай, - сказала она, наклоняясь над  шляпой.  -  Еще  быдень, и он был бы готов.   - Да, - сказал он. - Конечно!  Но  больше  я  уже  не  мог.  У  каждогоскотства есть какой-то естественный предел.  А  я  перешел  и  его.  Стой.Опускаю!   Он наклонился  и  опрокинул  шляпу.  Волны  под  светом  фонарика  былипрозрачные, тихие, почти зеленые, а по белому подводному песочку бегали ихсветлые извилистые тени, Краб упал на спину да так и остался.   - Мертв, - сказала Лина.   - Да, - тяжело согласился он. - Поздно. Еще вчера...   - Смотри, смотри!   Сперва заработали ноги, не все, а одна  и  две,  потом  движение  вдругохватило их все. Краб перевернулся, медленно, с  трудом  поднялся.  Встал,отдыхая и отходя. Он стоял большой, корявый, стоял и набирался сил -  водашевелила его усики. И как-то сразу же пропали все белые пятна.   - Будет жить, - сказал Зыбин твердо.   Какая-то мелкая рыбешка приплыла, сверкнула голубой искрой и сгорела  влуче фонаря, исчезла.   Тогда краб двинулся. Он пошел тяжело, неуклюже, кряжисто, как танк. Шели слегка шатался. Прошел немного и остановился.   - Будет жить, - повторил Зыбин.   - Будет.   И тут краб каким-то незаметным боковым, чисто крабьим движением вильнулвбок. Там лежала большая плоская зелено-белая глыба. Он постоял около нее,шевельнул клешнями и сразу исчез. Был только волнистый песок, разноцветнаягалька да какая-то пустячная тонкая черно-зеленая водоросль моталась  тудаи сюда. Да свет фонарика над водой и светлые круги на дне, да тени от рябина песке и скользкая, поросшая синей слизью плита, под которую ушел краб.   - Ну все, - сказал Зыбин. - Пошли!   - Пошли, - сказала она и как-то по-особому, по-женски, не то выжидающе,не то насмешливо повернулась к нему, поглядела на  него.  Тогда  он  вдругподхватил ее и понес на берег. Вынес и осторожно поставил.   - Ну, так ты все-таки решил, что будешь делать со мной? - спросила Линаи засмеялась. Засмеялся и он.  И  вдруг  схватил  ее  и  стал  целовать  взапрокинутое лицо, в  шею,  в  подбородок,  в  мягкую  ямку  около  горла.Поддался какой-то тормоз, прорвалась какая-то пауза, и он опять был  самимсобой.   Засмеялся он и сейчас, грязный и небритый, лежа  на  влажном  цементномполу под ослепительно белым  светом  лампы.  Свет  здесь  был  такой,  чтопробивал даже  ладони.  А  стены,  покрытые  белым  лаком,  сверкали,  какзеркала, так, что через десять минут начинали вставать матовые радуги.   Но он не смотрел на них. Он смотрел куда-то вовне себя. Он знал  теперьвсе. И был спокоен.   - И имейте в виду, что бы там еще вы ни придумывали, - сказал он громкосолдату, который заглянул в глазок, - какие бы чертовы штуки вы там еще нинапридумывали, сволочи!.. Не ты, конечно! Не ты! -  поскорей  успокоил  онсолдата. - Ты что? Ты такой же заключенный! Мы  и  выйдем  вместе!  И  ещекое-что им покажем! Ты мне верь, я - везучий! Мы им  с  тобой  обязательнопокажем!   Он подмигнул солдату и засмеялся.