Часть вторя. Глава 6

   С  этого  дня  в  жизнь  Зыбина  плотно  вошел  конвейер.   Тот   самыйбеспроигрышный метод, который впервые в 1550 году открыл знаменитый  юристИпполит Марсельский, затем в шестидесятых годах прошлого века  как-то  разловко применили александровские жандармы. Указание о  применении  таких  иподобных таким  методов  дал  Вождь,  а  идейно  обосновали  их  Верховныйпрокурор Союза и секретарь ЦК Ежов. Разрабатывали же их скромные  практики- народные комиссары внутренних  дел  республики,  следователи  управлениягосбезопасности, профессора философии права, начальники отделов  и  врачи.Только в то время этих врачей что-то никто  не  называл  еще  "убийцами  вбелых халатах", но, конечно, это-то от них никуда не ушло.   Целый день с восьми часов утра (в эти часы в кабинете  было  уже  многосолнца, старые тополя под окном  шумели,  как  морская  пена,  в  соседнемдетском парке вовсю заливались птицы  и  кричала  иволга,  легкий  ветерокгулял по бумагам) с часовым перерывом на обед они -  он  и  следователь  -сидели друг против друга и молчали. Но молчать  все  время  было  тоже  неположено, и вот, раза  четыре  в  день,  Хрипушина  словно  выбрасывали  скресла, он вскакивал, краснел, лиловел, бил  кулаком  по  столу  и  громкоматерился - так, чтобы рядом слышали, подследственный отвечал ему так  же,но тихо - чтобы рядом не слышали. Так они ругались минут двадцать  и  лютоненавидели в это время  друг  друга.  Потом,  как  по  сигналу,  утомленносмолкали и дальше уже сидели  спокойно.  Их  обоих  мутило  от  этого,  ноподелать они ничего не могли: таковы уж  были  жестокие  правила  игры,  вкоторую они вступили. Так продолжалось до вечера, а когда окна становилисьперламутровыми и в парке начинали петь иные, вечерние птицы,  повеселевшийХрипушин зажигал на столе лампу и вызывал будильника.  "Ну,  на  этот  разсмотри, чтоб писал! А то мы иначе поговорим!" - говорил он  бодро  Зыбину,потом улыбался будильнику и уходил. И эти  ночные  бденья  тоже  проходилимирно (а могло быть и иначе, в соседних кабинетах с перерывами  орали  всюночь), и хотя Зыбину попадались все разные парни, они в общем-то вели себяодинаково. Кроме нескольких вполне безобидных "сознавайтесь, сознавайтесь,когда же вы будете сознаваться?", "давайте не валять дурака, вот бумага  -пишите!" - кроме этих совершенно мирных и обязательных рефренов, в никакиеиные следственные  разговоры  эти  парни  не  вступали  (зато  другие,  неследственные вопросы их интересовали очень: правда  ли,  что  наши  ученыепоймали в тайге дикую бабу? правда ли, что в долине реки  Сырдарья  зарытагробница Македонского, а в ней сорок  грузовиков  золота?  как  казнят  наэлектрическом стуле? существует ли на самом деле  гипноз  или  это  тольковыдумка? кто такая Мата Хари? что такое Железная Маска? кто такой  Азеф?).Правда, некоторые поначалу пытались втолковывать политически  неграмотномуобывателю Зыбину, почему такие вот, как он, абсолютно нетерпимы в развитомсоциалистическом  обществе,   отчего   это   называется   социалистическойзаконностью и что будет лет через пять, когда капитализм останется,  можетбыть, только за океаном (вот тогда и его, Зыбина, выпустят), но уже  черезпять минут разговор заходил в такой безнадежный тупик, что будильник  либобыстро срывался на самую оголтелую газетную демагогию и  сердито  смолкал,либо признавался, что этот материал они еще  не  проходили.  Правда,  одиннеприятный эпизод все-таки был.   В тот вечер, когда Хрипушин вызвал будильника, пришел худощавый мужчинасредних лет с острым желтым лицом и быстрыми  рыскучими  глазами.  На  нембыли черный глухой френч и краги. Он вошел без книг,  с  большим  печатнымлистом телефонов в руках, и, глядя на него, Зыбин  подумал,  что  нет,  набудильника этот не похож, - вероятно, он следователь, а может  быть,  даженочной дежурный по следственной части. Когда  Хрипушин  вышел  (он  как-тоочень  быстро  вышел,  не  произнеся  даже  своего  обычного  напутствия),будильник прошел за стол, положил перед собой лист с  номерами  телефонов,позвонил куда-то и сообщил, что он там-то,  потом  взглянул  на  Зыбина  испросил просто:   - Ну, не надоело это вам?   Зыбин сказал, что очень надоело.   - Ну и надо кончать! - ворчливо прикрикнул будильник или следователь. -Вот бумага, вот ручка, садитесь к столу и пишите.   Зыбин сказал, что и рад бы писать, да нечего.   - То есть как это  нечего?  За  что  же  вы  здесь  сидите?  За  подлуюантисоветскую деятельность вы здесь  сидите!  Вот  о  ней  и  пишите!  Вотперечислите мне, в каких организациях вы состояли! Ну?   Зыбин пожал плечами и перечислил: он состоял в пионерской  организации,потом в профсоюзе работников просвещения, в Осоавиахиме.   - Ишь ты умник! - засмеялся будильник. Он встал, заложил руки в карманыи подошел к Зыбину. - Нет,  это  все  наши  организации,  а  вы  про  своирасскажите, контрреволюционные. - Зыбин молча пожал плечами. - Ну  что  выжметесь? Тут жаться нечего, тут надо говорить! - Он пододвинулся  вплотнуюи навис над ним лицом к лицу. - Ну? Ну, долго, я вас спрашиваю, мы с  вамив молчанку будем играть? Да  ты  не  отворачивайся,  не  отворачивайся!  -зарычал он вдруг. - Ты  в  лицо  гляди,  когда  с  тобой  говорят,  контрапроклятая! Что глаза-то прячешь? Когда  родную  Советскую  власть  японцампродавал, тогда небось не прятал? Тогда прямо смотрел! - Он уперся коленомв  колено  Зыбина  и  ощерился,  как  разозлившийся  пес.  -  А   что   тырастопырился, как старая б...? А ну встать! Встать, вам говорят!   - Слушайте, - мирно, терпеливым штатским голосом начал Зыбин,  подбираяноги. - Я вас прошу все-таки...   - Вста-а-ть! Я попрошу! Я тебе так попрошу, гад!  -  И  вдруг,  закусивгубу, он размахнулся и прямо-таки  всадил  сапог  ему  в  колено.  Жгучая,огненная боль сразу же сожгла Зыбина всего. Он даже на секунду,  вероятно,потерял сознание. Удар пришелся на старый  рубец,  костную  мозоль,  такуюболезненную, что Зыбин с детства не мог даже опуститься на это  колено.  Сминуту он сидел неподвижно, весь  заполненный  этой  болью,  потом  собралдыхание, снял пальцем слезы, наклонился и засучил брюки. Сапог сбил  кожу.Рубец налился и стал похож на черную гусеницу. Зыбин давнул ее, и  потеклакровь. Он вздохнул и покачал головой.   - Да ты мне еще будешь! - заорал  будильник,  совсем  теряя  голову,  иснова занес ногу. - Вста-ать!   Зыбин Послушно поднялся, посмотрел на будильника  и  вдруг  молниеносносхватил его за горло, "за яблочко, за  яблочко,  за  самое  яблочко",  каккричали в одном  историко-революционном  фильме.  Продержал  так  секунду,ударил коленом в живот, мотнул, как дохлую соломенную куклу, туда  и  сюдаи, заламывая подбородок, швырнул к двери. Все это в пяток секунд - точно ичетко, как на учении ближнего боя. Будильник отлетел к двери, стукнулся  окосяк, крякнул и сел на пол.   А Зыбин тоже сел  и  ладонью  обтер  кровь.  Некоторое  время  оба  онимолчали.   - Ах ты, - изумился с пола будильник, хотел что-то крикнуть,  но  вдругзашелся и затрясся в мучительном кашле.   - Вы воды выпейте, - посоветовал Зыбин и привстал было за графином.   - Сядь! - рявкнул будильник и, шатаясь, встал с пола.   Зыбин обтер ладонь о брюки и снова наклонился над коленом.   - Вот если вы мне повредили коленную  чашечку,  -  сказал  он  и  вдругзакричал: - Кровь! Кровь течет! Видишь, дегенерат, что ты  наделал!  Кровьтечет! Ах ты, поносник несчастный!   Будильник испуганно шикнул, вскочил и уперся в дверь спиной, но ее  ужетолкали.   Он отступил.   - Что там у тебя такое, капитан? - спросил чей-то  густой  и  спокойныйголос, и показался седой красивый старик с белым коком, в  военной  форме.Он был осанист, представителен и походил  на  екатерининского  вельможу  -начальник отдела майор Пуйкан.   Зыбин вытянулся в струнку, коленка у него была голая, в крови.   - Да вот, в дурачка задумал играть, - в  сердцах  ответил  следователь,сразу  приходя  в  себя,  -  припадок  его  забил!  Вызову  врача,   сразувыздоровеет! Я его в рубаху затяну! Колено у него, видишь ли!..   - Это все тот? - спросил старик, рассматривая Зыбина.   - Да, тот самый! Ученый! Ничего! У меня не попартизанишь!  У  меня  всеподсохнет как на собаке! Ничего! Коленка! Ничего!   - Да, слышали, слышали  про  его  подвиги,  -  многозначительно  сказалстарик и вышел.   Капитан подождал, пока закрылась дверь,  возвратился  к  столу,  сел  испросил:   - А вы знаете, что вам за это будет? - Зыбин молчал. - Опустите  штаны.Вот сейчас отсюда в карцер пойдете. ("Боже мой, - подумал Зыбин. - Неужелиотправят? Вот бы выспался!") Опустите штаны, вам говорят!   - Одним словом, так:  если  вы  меня  еще  ударите...  -  сказал  Зыбинласково.   - Ну и ударю, - азартно, подхватил следователь, - и сто  раз  ударю.  Иморду разобью, ну, что ты мне сделаешь? Что? Что? Что? - Однако с места несдвинулся.   - Плохо будет, - пообещал тихо и серьезно Зыбин. - Очень плохо,  я  вамустрою репутацию битого! Вас завтра же отсюда палкой погонят! Битого-то!   - Ты, вражья морда, говори, да не заговаривайся! - крикнул следователь.   - Не ори, козел, не глухой! - крикнул Зыбин,  и  следователь  сразу  жесник.   - Ну ладно, - пообещал он зловеще. - Завтра я тебе  покажу  что-то.  Даопусти же, опусти брючину, - сказал вдруг он совсем уже  другим  тоном,  -ведь тут женщины ходят, неудобно! Задрался!.. Ученый! Опусти!   И правда, женщина  за  время  этих  ночных  бдений  появлялась  в  этомкабинете уже несколько раз. Это была все та же секретарша. И  каждый  раз,когда она заходила, красивая, стройная, подтянутая, сдержанно улыбающаяся,и спрашивала что-нибудь у будильника, Зыбин всегда ловил  ее  взгляд.  Онаглядела на него теперь прямо, пристально, не  скрываясь.  И  он  смущался,ерзал - уж слишком он сейчас был неказист - грязен, небрит, растерзан -  иникак  не  мог  понять,  что  же  такое  в   этом   взгляде:   сочувствие?невысказанный вопрос? или просто бабье любопытство - что же  ты  за  зверьтакой?   И потом в бессонные ночи, сидя на этом стуле, он думал: а не встречалсяли я с ней где-нибудь в городе? Но, кажется, нет, не встречался.