Часть вторая. Глава 5

   Мальчик сел у стола и папку раскрыл. Посидел так немного, полистал  ее,что-то выписал себе на лист бумаги, потом поднял на Зыбина тихие  глаза  испросил:   - Так что же вы все не сознаетесь? Нехорошо  это!  -  Тон  у  него  былсолидный, но вполне дружелюбный.   А Зыбин вдруг начал дрожать. В нем все ходило  и  дребезжало.  Заломилопозвоночник. Только сейчас он понял, что такое быть развинченным.   - Да в чем сознаваться, - не то пожаловался, не  то  огрызнулся  он,  -ведь ни о чем не спрашивают, только орут!   - А вот не надо быть анонимным, надо все по чести рассказывать, тогда ис вами будут вежливы, -  сказал  мальчик  нравоучительно  и  вдруг  совсемпо-иному спросил: - А в чем же вы сознаетесь?   "А  ведь  это  и  есть  будильник",  -  вдруг  сообразил  Зыбин  и  такразвеселился, что даже чуть не рассмеялся. Про будильников ему рассказывалБуддо. Будильники - это курсанты высшей юридической школы НКВД, здесь  ониотбывают практику. Главное их назначение - сидеть на конвейере.  Следствиедолжно идти непрерывно несколько суток, иначе толку не будет. Следователь,положим, отстучал, отрычал положенные ему часы - а Бог знает, сколько  емууж их там положено - то ли восемь, то ли все двенадцать, - и ушел к жене идетям.  Тогда  на  его  место  садится  будильник  и   начинает   бубнить:"Сознавайтесь, сознавайтесь! Когда же вы будете  сознаваться?  Надо,  надосознаваться! Пишите, пишите, пишите. Вот ручка,  вот  бумага,  садитесь  ипишите". Так до утра, до прихода отоспавшегося хозяина  кабинета.  За  этобудильнику засчитывается практика. Так будущие юристы, прокуроры  и  судьине только познают тонкости советского  права,  но  и  готовятся  заодно  кзачетам. Перед каждым из них лежит учебник или "Вопросы ленинизма".   Перед этим же будильником лежали не книги, а какое-то подшитое  дело  -видимо, он сдавал следственное делопроизводство.   - Здорово! - сказал Зыбин. - Так вот, оказывается, вы какие!   - То есть как - какие мы? - удивился мальчик.   - Да вот такие будильники! Вам что, лет двадцать исполнилось? А знаете,как вы называетесь по-ученому? Веглиа. Можете  даже  записать.  Веглиа,  апо-русски конвейер, или бдение, а изобретен он не вами, а  в  шестнадцатомвеке болонским юристом Ипполитом Марсельским.  В  России  же  впервые  былприменен,  кажется,  в  деле  Каракозова  в  64-м  году  и  дал   отличныерезультаты.   - Да вы что? - ошалело спросил мальчик.   -  Да  ничего  я.  Ничего!  Правда,  делали  тогда   несколько   иначе.Заключенного сажали на высокую скамейку, и  двое  дядечек  толкали  его  сразных сторон, чтоб он не спал. И вот ученый юрист,  Ипполит  Марсельский,пишет: "Я убедился,  что  это  как  будто  несерьезное  испытание,  чем-тонапоминающее даже детскую игру, оказалось настолько действенным,  что  егоне выдерживали даже самые лютые еретики". Слышите,  юноша,  лютыми-то  ониназывали нас, подследственных.   - Да вы про что все это? Я не понимаю,  -  почти  в  панике  воскликнулюноша.   Тихонько вошел Хрипушин, сделал мальчику знак глазами и  остановился  удвери, слушая.   - Да вот про это самое, - продолжал Зыбин,  весь  содрогаясь  от  своейотчаянности, от легчайшей готовности идти сейчас на все что  угодно  -  насмертельную драку с будильником, во всяком случае, вот наконец-то на  негоснизошло то, чего  так  не  хватало  ему  все  эти  дни,  -  великая  силаосвобождающего презрения! И сразу же  отлетели  все  страхи  и  все  сталолегким. "Так неужели же я в самом деле боялся этих ширмачей?"   - Про это самое, - повторил он с наслаждением, - про то, что раньше васжандармы проделывали с Каракозовым. Знаете вы это имя? Да  нет,  куда  вамзнать, там ведь вас не этому учат! Так вот, его сажали между двумя  такимибудильниками, как вы, только те были не сексоты из студентов, а жандармы -и они не давали Каракозову спать. Когда он засыпал - толкали.  Потом  одиниз них рассказывал: сидит,  говорит,  он  между  нами  и  ногой,  сволочь,качает, а мы смотрим - как  перестанет  качать,  так  мы  его,  значит,  итолкаем...   - Ну, хватит молоть! - строго сказал  Хрипушин,  проходя  и  садясь  застол.  Мальчик  поднялся,  и  Хрипушин  отпустил  его  кивком  головы,  нотот-дошел до двери и остановился, слушая.   - Так вот, рассказывает этот будильник, он так прихитрился  спать,  чтоспит, сволочь, и во сне все равно ногой качает, так мы его...   - Кончайте, - махнул рукой Хрипушин.   - Так мы его все равно стали толкать через каждые пять минут, качает онили нет. Вот так!   - И заговорил? - спросил Хрипушин.   - Заговорил!   - Так вот и вы тоже заговорите, господин ученый секретарь, - усмехнулсяХрипушин. - И имейте в виду, все до словечка расскажете, до имечка! Потомучто вы не в царской охранке, а у  советских  чекистов.  А  мы  научим  васуважать следствие. Спасибо, Игорь. Идите.   Будильник вышел, бросив  на  Зыбина  быстрый  и,  как  ему  показалось,какой-то смеющийся взгляд. "Хороший мальчик, - подумал Зыбин,  -  пожалуй,посидит тут несколько месяцев и поймет все. А впрочем,  он  и  сейчас  всепонимает и сидит. Да, силен черт! Очень силен!" Дребезжанье в  нем  прошлосовсем. Он был сейчас совершенно собран и спокоен. И снова, уже с улыбкой,посмотрел на Хрипушина - но и тот улыбнулся тоже.   - Все  партизаните?  -  спросил  он.  -  И  тут,  значит,  тоже  ведетеантисоветскую агитацию? Ничего, ведите, ведите, тут вы что  угодно  можетеговорить, советские люди не из слабых.   Он вынул из папки лист бумаги  тетрадочного  формата,  встал  и  поднесЗыбину.   - Прочтите и распишитесь, - сказал он.   На листке было напечатано, что он, Г.Н.Зыбин, такого-то года  рождения,такого-то рода занятий, по имеющимся в  распоряжении  НКВД  Казахской  ССРматериалам, является достаточно уличенным  в  том,  что  он,  проникнув  вЦентральный  музей  Казахстана,  распространял  пораженческие  слухи,  велантисоветскую агитацию, клеветал на мероприятия партии и правительства,  азатем скрыл валютные ценности, принадлежащие государству, и пытался с нимиубежать за рубеж. Кроме того, он уличался в том, что вредительски оформлялвыставки, пытаясь протащить наряду с портретами  героев  труда  фотографииныне  разоблаченных  врагов  народа,  -  то  есть  совершил  преступления,предусмотренные статьями пятьдесят восемь, пункт один и пятьдесят  восемь,пункт десять, часть вторая, пятьдесят восемь, пункт семь УК РСФСР и Указомот седьмого августа. Поэтому он, чтоб не скрылся и не  помешал  следствию,подлежит аресту  и  обыску.  Подписал  начальник  I  оперотдела  Белоусов,санкционировал зам. прокурора республики по спецделам Дубровский.   - Распишитесь, - повторил Хрипушин, подавая ему  ручку.  -  Пройдите  кстолу и распишитесь.   Зыбин легко подмахнул бумагу, возвратился на свое место и  сел.  Сел  иХрипушин. С минуту оба молчали.   - Ну так что ж? - спросил Хрипушин. - Будем признаваться?   - В чем же?   - Да вот в том, о чем здесь написано, по порядочку. Как вы, еще  будучистудентом, вели разложенческую работу в своем институте - тут нам прислалиоб этом красивые материальчики, - как вы ввели в заблуждение органы и ушлиот ответственности, потом каким образом и с чьей помощью проникли в  музей- мы ваших покровителей тоже всех знаем, и о них  будет  особый  разговор,какую  вы  вредительскую  работу  проводили  в  музее,  кто  вас  в   этомподдерживал  -  так  откровенно,  откровенно,  ничего  не  тая!  Кого   вызавербовали, как вы, наконец, осмелев, перешли к прямым  действиям.  Потомпро эту историю с валютой. Ну и так до конца.   - Здорово! - сказал Зыбин и рассмеялся. - Богато! Ну и нарисовали же вымне следственную идиллию! Что же, давайте факты!   - Так вот они же! - сказал Хрипушин с непоколебимым, тупым  убеждением.- Вы арестованы - факт! Вам предъявлено обвинение - факт! Что  же  это,  спотолка взято, что ли? Или мы берем невиновных? - Зыбин пожал  плечами.  -Да нет, нет, отвечайте, что мы  по-вашему,  берем  невиновных?  Так?  Ага,молчите? Ну вот вам, значит, и первые факты.   - Значит, есть и еще? - спросил Зыбин.   - А фактов про вас сколько угодно, - заверил Хрипушин. -  Вот  здесь  встоле три папки фактов, - он вынул и положил их одну на другую. - А там, вшкафу, еще пять таких же, так что хватит.   - Так вот и предъявите их мне, - сказал Зыбин.   - Да я вам их только что предъявил, - опять-таки,  даже  может  быть  инеподдельно, удивился Хрипушин.   - Какие же это факты? Это статья обвинения.   - Экий же вы, - покачал головой Хрипушин и даже  улыбнулся  в  сознаниисвоей непоколебимой правоты, - а в чем же обвиняют вас, как не  в  фактах?Это все, что вы подписали, и есть факты обвинения. Вас же  не  обвиняют  втеракте или в шпионаже, ведь нет? А почему? А потому что  таких  фактов  враспоряжении следствия нет, а есть в его распоряжении совсем  иные  факты.Вы клеветали на органы НКВД, факт это? Факт! Распространяли  антисоветскиеизмышления  -  опять-таки  факт?  Факт!  Вредительски  оформляли  музейныевыставки - опять факт? И не  один  даже!  Вот  на  первый  раз  расскажитеследствию об этих фактах. Валютой займемся потом.   Зыбин только пожал плечами и усмехнулся.   - Так, значит, будем вот так друг перед другом  и  молчать?  -  спросилХрипушин. - Ну что ж, давайте, у нас время хватит.   - Да я жду, когда вы меня спросите о чем-нибудь конкретном.   - Х-х! А я вас, значит, не о конкретном спрашиваю? Ну,  вот  конкретно.Расскажите о своей антисоветской деятельности в музее. Вот как,  например,вы вредительски оформляли витрины.  Ну  вот  что  смеетесь?  Ну  вот  что,скажите мне на милость, вы сейчас смеетесь, а?   В дверь постучали, и Хрипушин бодро крикнул: "Да, заходите!"   И вошла женщина.  Это  была  высокая,  черноволосая,  очень  молодая  икрасивая женщина, чем-то похожая на какую-то американскую  актрису  немогокино. Вошла, остановилась у двери и спросила улыбаясь:   - Можно к вам?   Таких женщин тогда появилось  немало.  Наступало  то  время,  когда  ниобложки журналов, ни кино, ни курортные рекламы без них  обойтись  уже  немогли.   Это были те  самые  годы,  когда  по  самым  скромным  подсчетам  числозаключенных превысило десять миллионов.   Когда впервые в науке о праве появилось понятие "активное следствие", аспецпрокурорам была спущена шифровка - в пытки не верить, жалобы на них непринимать.   Когда по северным лагерям Востока и  Запада  пронесся  ураган  массовыхбессудных расстрелов. Обреченных набивали в камеру, но  их  было  столько,что иные, не дождавшись легкой смерти, умирали стоя, и трупы тоже стояли.   В эти самые годы особенно пышно  расцветали  парки  культуры,  особенночасто  запускались  фейерверки,  особенно   много   строилось   каруселей,аттракционов и танцплощадок. И никогда в стране столько не танцевали и  непели, как в те годы. И никогда витрины не были  так  прекрасны,  цены  тактверды, а заработки так легки.

   Я другой такой страны не знаю,   Где так вольно дышит человек, -

   пели пионеры, отправляясь в походы. "Каждый молод сейчас в  нашей  юнойпрекрасной  стране",  -  гремел  оркестр  на  гуляниях.  И  многие   этомудействительно верили. Лозунг  "Жить  стало  лучше,  товарищи,  жить  сталовеселее"  стал   государственной   истиной,   основой,   аксиомой   нашегосуществования.  Ибо  так  именно  осознавал   создаваемую   им   для   насдействительность "самый гуманный человек на земле".   Написав эту строчку, Фадеев застрелился.   Вот в это время и появились такие женщины - чудные и  загадочные  цветыЗапада, у которого мы отняли все: его гуманизм, науку, передовое искусствои литературу, а под конец даже  красоту  его  женщин.  Но  это  были  нашикрасавицы - социалистические, и поэтому все: глаза, прическа, цвет  волос,улыбка, походка - обусловливалось неким жестким  каноном  допустимости.  Икостюмы этим женщинам шили соответствующие - неяркие, легкие, коверкотовые(только что японцам продали КВЖД), подчеркивающие рост и плечи, с  неяснымнамеком на грудь. И никаких  там  декольте,  никаких  там  коротких  юбок,никаких тебе открытых коленок и брюк!  Такие  же  женщины  сортом  попрощеводились  в  машинописных   бюро,   управлениях   делами,   секретариатах,парикмахерских, но самые элитные и элегантные осели в  крупных  главках  инаркоматах.  Иметь  такого  секретаря  стало  делом  чести   какого-нибудьсоюзного наркома.   Они восседали на строгих креслах,  обшитых  черным  пухлым  дерматином.Перед ними было бюро и столик, заставленный телефонами.   Все у этих красавиц было  необычным.  Они  носили  сумочки  невероятныхфасонов, в этих сумочках лежали пудреницы величиной с плюшку. На них  былизолотистые, прозрачные насквозь  чулки  со  стрелками,  мужественные  часы"Зенит" из легированной стали, а самые модные из  них  водили  на  поводкезлющих собачонок с утробным  рычанием,  с  глазами  телескопов  и  жабьимимордочками. В столовую эти дамы не ходили.  Завтрак  и  чай  им  приносилиуборщицы. Они небрежно поднимали накрахмаленную салфетку, снимали длиннымипрохладными пальцами бутерброд или пирожок - мгновенье! -  и  на  случайнозабредшего колхозника изливался перламутровый свет  их  ногтей  -  острых,розовых стрел.  Посетитель  обалдевал  и  уходил  раздавленным  ("Куда  вылезете, товарищ? Разве не видите - перерыв"), а  когда  возвращался  черезчас -  растерянный,  извиняющийся  за  свое  существование,  неуклюжий  отробости, штаны съезжали, ботинки жали, - то уж принимал  без  споров  все,что ему преподносили: и  вежливый  отказ,  и  добрый  совет  обратиться  ктретьему заместителю (а тот пошлет к черту!), и даже приказ забирать  своидокументы и убираться - эти дела рассматриваются не тут! Но были и  другиепосетители -  таинственные,  гибко  извивающиеся  угри  или  же  развязныевеселые медведи. Они либо тихо вплывали в кабинет, либо шумно вваливались,бухались в кресла так, что пружины звенели, расстегивались,  сбрасывались,клали  на  колени  пузатый  портфель,  и  вот  что-то  вынималось  оттуда,разворачивалось и торжественно ставилось на стол.  Раздавался  восхищенныйвскрик, и затем Охраняющая входы начинала петь, как иволга. "Ну  зачем  жевы, Эрнст Генрихович?.." - пела  она.  "Ну  какой  же  вы,  право,  МихаилПотапович, я же вас уже просила. Ведь это же, наверно,  стоило  вам  такихтрудов... Ах, такая красота! И сколько же?.."   - Берите, берите, дорогая, - отвечали Эрнсты Генриховичи или же МихаилыПотаповичи. И отодвигали локтем сумочки. - Это ведь все опытные образцы. Впроизводство пустим с конца квартала. Но это будет уже не то...   - Ах, ну конечно же, это будет уж не то, - заливалась Охраняющая входы.   И тут дверь в кабинет как-то сама собой открывалась. Нарком ждал.   Это были ширпотребовские Мэри Мэй и Глории  Свенсон...  Их  было  многовсяких разновидностей и рангов - от почти всамделишных голливудских  звездс утомленными ртами, от светлых длиннолицых высоких  блондинок  до  простохорошеньких кудрявых девушек, для которых все еще оставалось  впереди.  Ноэто, так сказать, были дневные  звезды  -  жены,  любовницы  или  девушки,ищущие пристанища. Существовали и другие: чисто  ночные  дивы  -  те  вилигнезда в других местах  -  в  мрачных  зданиях  прокуратуры,  в  секретныхчастях,  в  приемных  каких-нибудь  чрезвычайных  управлений,  в  закрытыхящиках, в трибуналах и прокуратурах.   Вот такая ночная валькирия - секретарша или  секретарь-машинистка  -  изалетела сейчас на свет лампы в кабинет следователя.   -  Проходите,  проходите,  пожалуйста,  -  забеспокоился  и  завертелсяХрипушин. - Вот сюда,  сюда,  -  голова  его  так  и  дергалась  в  мелкихпоклонах.   Женщина, сохраняя все ту же улыбку-перманент, прошла к столу и положилакакую-то бумагу.   - А-а, - сказал Хрипушин, - да-да! Но...   Он огляделся, ища стул, но стула не было. Были стулья, пять  или  шесть(на последнем и сидел Зыбин), но все они были намертво приторочены друг  кдругу (на случай  какого-нибудь  крупного  разговора  подследственного  соследователем).   - Минуточку, - крикнул Хрипушин, и его словно вымело.   Тогда секретарша (а Зыбин уже точно понял, что  это  не  машинистка,  аименно секретарша, и Бог еще знает какого высокого начальника)  обернуласьи посмотрела на него. Только на секунду! Она тотчас  же  и  отвернулась  истала что-то перебирать на столе. Он ведь был просто зек  -  так  мало  литаких растерянных и нелепых субчиков без  шнурков,  поясов,  в  сползающихштанах (в тюрьму ничего металлического не допускалось, поэтому  обрезалисьи пуговицы) приходится ей тут видеть каждую ночь - мало ли! Но тут  влетелХрипушин со стулом и сразу же о чем-то заговорил с ней. Потом она села,  ион сел. Он читал то, что она ему принесла, и читал долго, нахмурившись,  апотом вдруг поднял голову и удивленно спросил: "А где  же?"  Не  докончил,словно подавился сливом, схватил  настольный  блокнот,  написал  что-то  ипридвинул к ней.   Он тут, ответила она ему и сказала: - Вы идите, а я посижу, - и так какон молчал и по-прежнему смотрел на  нее,  что-то  выжидая,  повторила  уженастойчиво: Идите! Тогда он встал  и  быстро  вышел.  Секретарша  посиделанемного, потом подняла голову и снова взглянула на Зыбина. Но  теперь  этобыл прямой, открытый, хозяйский взгляд. Только Зыбин уже не видел его.

   Ом был далеко, далеко... Опять у моря. Оно уже давно подступало к нему,шумело и билось в висках, пробивалось через зеленый лак стен, лики Сталинаи Ежова - а вот сейчас прорвало их мутную пелену, забурлило, вспенилось  изатопило все. Он стоял над ним на уступе скалы в жарком и ясном  небе  безтени и облачка и что-то кричал вниз.   И снизу, с полосы моря и песка ему отвечали. И вот тут к нему подбежалаЛина и сказала: "Ну вот, еле-еле отбилась от своих. Обещала через  минуткувозвратиться. Пойдемте скорей. Он все сидит у вас под кроватью?"  "Да",  -ответил он, и они пошли, покатились вниз по каменной дорожке. Она  держалаего за плечо и чему-то все время смеялась. "Чему это вы?" - спросил он ее."Ничему. А правда хорошо?"   Правда, ответил он, вдыхая полной грудью море.   Они шли по песку, размахивая руками,  и  смеялись.  И  сейчас  он  тожеулыбнулся им -  молодым  и  красивым,  сидя  на  краешке  своего  стула  ивсматриваясь в них через портреты Ежова и Сталина.   - Слушайте, а чем это повеяло с моря? - спросила она, останавливаясь. -Какой странный запах! Чувствуете?   - Чувствую, -  ответил  он,  вбирая  обеими  ноздрями  соленый  терпкийвоздух, - это пахнет морем и сохлой рыбой. Видите, сколько тут  чаек?  Этоони ее сюда натащили.   И как раз большая белая  птица  с  черной  шапочкой  и  свинцово-серымикрыльями пролетела прямо над ними.   - У них тут на отмели столовая, - сказал он, - смотрите, как  плещутся.А крика-то, крика-то! Словно белье полощут! Вот от этого так и пахнет.   - Морем и рыбой? - спросила она. - Нет, ну как же тут хорошо,  крикнулаона, останавливаясь. - Знаете, не нужно  никакого  вашего  краба,  давайтепросто побродим по побережью.   Он хотел  ей  что-то  ответить,  но  тут  откуда-то  извне,  из  страныЗазеркалья, из темной глубины другого бытия, где нет ни моря, ни  неба,  аесть только стол, стулья и портреты на  голых  стенах,  раздался  сухой  ирезкий голос:   - Вы что же? Спать сюда пришли? Зачем же так? Давайте уж  не  будем.  -Секретарша сидела за столом и в упор глядела на него.   В дверь входил Хрипушин.