Часть вторая. Глава 4

   ...В тот день я все-таки достал краба. Директор не  соврал,  был  такойгрек. Он жил у моря в какой-то развалюхе и ловил  всякую  всячину:  таскалкурортникам звезд,  морских  ежей,  змей,  скорпионов,  крабов.  Когда  мыподошли к его лачуге, он как раз возвращался с ловли. В одной руке у  негобыла острога, в другой жестяное ведрышко. Увидев нас,  поставил  ведрышко,вытянулся и козырнул острогой. Высокий, загорелый, почти совершенно черныйгрек с острым лицом и усами.   - Здравия желаю, господа хорошие, - сказал он четко и насмешливо, - илитеперь так не говорят?  Да,  граждане,  граждане  теперь  говорят!  -  Он,видимо, уже здорово хватил и  теперь  смотрел  на  нас  влажными  веселымиглазами. - Здравствуйте, граждане, чем могу услужить?   Я взглянул на директора.   - Да вот, Сатириади... - начал он неуверенно.   - А, это вы, товарищ  директор,  -  как  будто  только  что  узнал  егоСатириади. - Здравствуйте, здравствуйте,  здравствуйте,  пожалуйста,  ИванНиканорович. Вот по вашей-то части ничего что-то  и  не  попадалось!  Так,черепки всякие нестоящие есть. Зайдите, загляните?   - Да нет, нам краб нужен, - ласково сказал директор.   - Кра-аб? - как будто даже удивился старик. - А что же,  на  базаре  ихразве мало? Вон их сколько там, любого хорошего бери, хошь красного,  хошьжелтого.   - Да нет, нам такие не нужны, - сказал директор.   - Ну а каких же вам? Таких, что ли? - И он поставил ведрышко на землю.   Я посмотрел. В ведрышке была только желтоватая вода да черное  выпуклоедонышко. На донышке лежали две красных гальки, вот и все.   - А где же краб? - спросил я.   - А вот, - сказал директор и поддел ведро носком ботинка. И тут  что-тодвинулось, поднялась муть, я увидел, что черное -  это  не  дно,  а  спинакраба. Он был страшно большой и плоский, и, наклонившись, я  разглядел  нанем бугры и колючки, какие-то швы, края панциря, зубчатые гребешки.   Директор еще раз слегка встряхнул ведро, и тут краб  шевельнулся,  и  водном месте, очевидно возле усов, вдруг закрутились песчинки, словно  ключзабил.   - Какой же он огромный, - словно сокрушенно покачал головой директор, -а ведь он, пожалуй, больше моего.   - Ну, сравнили! - качнул головой Сатириади. - Такого лет пять не  было!Видишь, как палец проколол! Наскрозь! Теперь неделю ни за что не возьмусь!- Большой палец его, верно, был обмотан серой тряпицей. - А вам  что,  длясебя или еще куда требуется?   - Да не мне, а вот этому молодому человеку, - кивнул на меня  директор.- В Москву хочет увезти. Для науки. Если не очень подорожишься, конечно.   - Да что мне дорожиться! Дороже водки не возьму! Мне теперь водки многонадо! Конпрессы спиртовые на палец буду класть. Может, разобьет  кровь,  ато - беда! - Он поднял ведрышко. - Ну, пойдем, коли так,  в  хату,  не  напороге же рядиться!   Взял он, однако, с меня довольно дорого. Я отдал ему все, что имел,  даеще у директора призанял полтинник. Но все равно мы считали,  что  сделалихорошее дело, и обратно не шли, а летели.   - Ну, пять не пять, - говорил весело директор, - но далеко,  далеко  некаждый год такие попадаются, тут он вам не соврал! Ладно, а что вы  с  нимделать-то будете? Ну, положим, вылущить я вам его помогу, а  вот  как  егоусыплять? Эфир ведь, пожалуй, его не возьмет - уж больно здоров!  Придетсяхлороформировать, а где хлороформ взять? Может быть, у ваших  докторов  онесть?   - Ничего, - ответил я (теперь, когда краб сидел у меня в ведре, мне всеказалось легче легкого), - я вот сейчас его посажу под кровать, а  к  утруон сдохнет. Они же без воды не живут.   - Пожалуй, - согласился директор.   И только мы поднялись на высокий берег, как сразу на нас  налетела  ты,Лина. Ты была в белом платье и черных очках, помнишь? Какая же ты была, а?Ах, Лина, Лина!

   Он погрозил ей пальцем, хохотнул, повернулся на бок,  и  тут  стерильнобелый, ужасный свет наотмашь ударил  его  по  лицу.  Под  утро  свет  этотнабирал силу и становился таким пронзительным,  что  пробивал  все:  веки,ладонь, подушку - все, все! Зыбин ненавидел его. Сон  был  волей,  а  светтюрьмой, и тюрьма эта присутствовала во всех его  снах.  Вот  и  сейчас  -счастливые, свободные, веселые, они стояли на высоком  берегу  над  морем,болтали, смеялись, а белый мертвенный свет, пробившийся из яви, горел  надним, и он все равно был в тюрьме.   Так у него всегда начинался кошмар;  то  и  это  мешалось,  сон  и  явьперебивали друг друга, разрывали его  на  части,  и  он  бился,  бредил  ивскакивал. Но сейчас он не бредил, сейчас он просто  стоял  и  смотрел  наЛину. А Лина взяла его под руку и сказала:   - Вот, Иван Никанорович, взгляните на рыцаря! Раньше рыцарь спасал дамуот разбойников и увозил ее к себе. А этот вот рыцарь спас от разбойников исмылся! Слушайте, спаситель, ведь это же бессовестно, а?   Она говорила и держала его за  ладонь,  улыбалась  и  глядела  прямо  вглаза. Это было так хорошо, что он опять тихонько захихикал в подушку.

   ...Нога у нее, видно, Александр Иванович, прошла, а тогда на берегу оналежала как мертвая, на боку;  вот  так  она  лежала,  смотрите,  АлександрИванович, я покажу, вот так она лежала,  и  руки  у  нее  были  раскинуты,видите  как?  Как-то  через  голову.  И  такая   восковая   выгнутость   инеестественность. Ведь и мертвые тоже лежат так. Вот почему я ее принял замертвую. Но все это продолжалось не больше минуты,  нет,  меньше,  меньше!Какая там минута, секунды какие-то! Она вдруг подняла голову и завопила накого-то: "Бери и уходи! Бери и уходи! А то сейчас наши придут!"

   И только он крикнул это, как белый свет,  как  из  опрокинутого  ведра,опять хлынул на него.   - Тише! - шикнул на него Буддо. - А ну проснитесь! Опять набьете синяк!А ну лягте как следует быть! Ну!   Зыбин открыл глаза, увидел прямо перед собой  прокуренное,  закопченноекакой-то желтой  копотью  лицо  Буддо,  и  его  мгновенно  передернуло  ототвращения: "машина ОСО - две  ручки,  одно  колесо",  буро-сизая  щетина,табачный кадык, шея, как у столетней черепахи, и устоявшийся крепкий запахсобачины и махорки.   - Что с вами такое? - спросил Буддо сердито. -  Опять  пригрезилось?  Авсе оттого, что лежите  не  по-человечески.  Вот  видно,  что  никогда  неработали физически. Лежать надо свободно, отдыхая, а вы свернетесь крюком,и, конечно, легкие стиснуты, сердце  работает  с  перебоями,  ну  и  лезетвсякая дрянь.   - Да, да, да, извините! Я  знаю!  -  поспешно  забормотал  Зыбин.  -  Ясейчас... - И опять закрыл глаза. Но море уже ушло. Не было  ни  моря,  нисолнца, ни ветра, ни чаек - была только розовато-желтая мгла под веками даэтот проклятый свет. Тогда он вытянулся, закрыл глаза и  стал  считать  дотысячи. И через десять минут, верно, свет ушел, и они опять были вдвоем.   Вдвоем они поднимались на гору, туда, где стоит памятник. И она  слегкасомневалась, надо ли сейчас идти, и спрашивала:   - А не поздно мы идем? Здесь очень  быстро  темнеет,  а  я  ведь  такаятрусиха.   А хромать она все-таки немного хромала.

   ...Вы понимаете, Александр Иванович, почему она  хромала,  она  в  моревывихнула ногу. Ну, это же очень просто - там ее вывихнуть, ведь там вездеэти глыбины, они плоские, скользкие, нога  так  и  едет,  -  ну  вот,  онавстала, поехала, поскользнулась  и  вывихнула  колено.  Хорошо,  что  былосовсем мелко, а то захлебнуться могла. Тут на пляже были уж такие  случаи.Так вот, было-мелко, она выползла из воды  и  доползла  до  одежды.  А  наплаточке лежали ее вещички -  золотые  дамские  часики,  аппарат  "лейка",перламутровый бинокль, портмоне. Если бы это случилось на пляже и  не  такрано, то, конечно, беда была бы не больно велика, сразу бы и  помогли,  новедь вообразите: дикий высокий каменистый берег, никто на него  не  ходит,купаться тут нельзя, а время часов шесть, наверно. Значит, лежи -  и  жди!Вот тут к ней и подкатил этот орел - их там в это время до черта, подошел,посмотрел и с ходу: "Мадам, что с вами? Не могу ли чем-нибудь помочь?" Онадумала, что человек попался, обрадовалась, просит его: "Сходите в такой-тосанаторий, попросите кого-нибудь прийти, я вот,  видите,  ногу  вывихнула,идти не могу". "О чем разговор, мадам, сейчас!" Подошел, хвать портмоне  ичасы и бежать!   Вот если бы он, Александр Иванович, не побежал, а пошел себе просто,  ябы, пожалуй, не сразу сообразил бы как и что, я сначала тогда бы  бросилсяк ней, ну а он с концами бы, конечно, но как он  побежал,  то  я  сразу  иприпустился за ним. А он пробежал еще метров сто, видит, что не уйдет, чтодогоню, и швырнул все в песок. Ну, конечно, дальше гнаться  я  за  ним  нестал. Вернулся, подошел к  ней.  Она  лежит.  Длинная,  белая-белая,  лицомокрое от слез и пота, губу закусила - лежит. "Что  с  вами?"  -  "Да  вотнога!" И больше ничего. Вы  знаете,  Александр  Иванович,  я  до  сих  порудивляюсь: что же меня такое осенило? Откуда оно взялось? Я никогда раньшес такими вещами и дела не имел, ну читал что-то подобное у  Джека  Лондонаили Майн Рида, не помню уж точно, у кого и что  прочитал.  "Подождите",  -говорю. Сел на песок, взял ее ногу в  руки,  посмотрел,  пощупал  коленнуючашечку - она лежит, только зубы стиснула и  постанывает,  -  я  приподнялногу да как крутанул ее!  И  еще  раз,  и  еще!  Щелкнуло  там  что-то  и,чувствую, стало все на место. Посмотрел на нее, а она без памяти, и головав песок ушла. Боль-то, конечно, страшенная. Губу  прикусила,  и  все  лицомокрое от пота. Опустил я ее ногу, сел с ней  рядом,  Александр  Иванович,взял ногу, положил ее себе на колени...

   Он хохотнул и слегка потряс головой. Из всех самых дорогих воспоминанийсамое-самое дорогое было вот это. Он берег его, как сокровище, и все сноваи снова возвращался к нему, поворачивал так и  этак,  разглядывал  все  домельчайших подробностей и прибавлял еще новые, каких не было.   Потом она снова пришла в себя, и он стал поднимать ее с песка.  Сначалаэто у них никак не выходило. Тогда он сказал: "Стойте-ка, попробуем  так".Обнял ее за пояс,  посадил  и  придержал  за  спину.  Она  села,  перевеладыхание, облизала губы, поправила с боков волосы и сказала:  "Тут  у  меняфляжка  с  холодной  водой,  дайте,  пожалуйста".  Он  подал   -   простаяалюминиевая фляжка. Она развинтила  ее,  стала  пить,  пила,  пила,  потомположила на песок, поглядела на него,  улыбнулась  и  сказала:  "Вот  ведьистория, а? Глупее ничего и не  придумаешь".  "Ничего,  -  ответил  он,  -бывает! Вот как пойдем-то? Идти вы не можете, а  одну  я  вас  не  оставлютут". Он был страшно серьезен, мрачно-серьезен. Почему-то на шутки его  нехватало. "Вы встать можете? - спросил он.  -  Держась  за  меня,  а?"  Онапоглядела на него и мученически улыбнулась. "Попробую, только держите менякрепче за пояс". Но ничего из  этого  не  получилось.  Она  несколько  разпыталась встать, но только приподнималась и тяжело  оседала  опять.  "Нет,так не пойдет, - сказала она, -  знаете  что,  подхватите  меня  пониже  ихорошенько подтолкните. Тут уж ничего не поделаешь". Он понял, одной рукойобнял ее за пояс, а другой подтолкнул вверх. И еще раз.  И  еще  несколькораз. И она встала. Она встала и стояла на одной ноге,  обняв  одной  рукойего за шею и пошатываясь.  Другой  -  больной  -  ногой  она  только  чутькасалась земли. "Ну как?" - спросил он. "Да вот привыкаю, - ответила  она.- Знаете что, спустите меня опять, я оденусь". Он осторожно опустил  ее  иподал платье. Она повертела его в руках, подумала  и  сказала:  "Нет,  такего, пожалуй, не наденешь.  Давайте  опять  встанем".  Опять  встали.  Онасобрала платье складками, подняла  над  головой  и  сказала:  "Пожалуйста,держите меня за пояс. Только осторожно, я боюсь делать резкие движения".   И так она оделась, но опять как-то неосторожно  двинулась,  разбередиланогу и застонала. Потом он опустил ее на  песок,  и  она  надела  тапочки.После этого она сказала: "Теперь дайте мне полежать спокойно минут пять, ипойдем". Она легла и вытянулась, а он сидел около нее, смотрел на море.  Аона лежала с закрытыми глазами, легко  дышала  и  такая  была...  такая...Наконец он сказал: "Тут, видите, крутой подъем - придется мне донести  васна руках до дороги. Там уж пойдете сами". "Хорошо, - сказала она послушно,- только давайте минутки две отдохнем". Минут через пять он  сказал:  "Ну,берите меня за шею. Крепко держитесь? Держитесь крепче! Оп-ля!" Оторвал ееот земли и понес на руках. (Это опять-таки было его самое-самое дорогое.)   ...Ну а потом она пошла. Хромала очень, но все равно нести ее я уже  нерешался - ведь город же! Представляете себе зрелище! На улицах еще  никогоне было, но все равно я не решался. А она молодец, шла и даже не  стонала,только, когда нога подвертывалась, - вскрикивала. Но плечо у меня три  дняпотом болело. Тогда я ничего не замечал. "Больно?" -  спрашиваю.  "Ничего,ничего, идемте, идемте". - "А  может,  отдохнем?  Вот  лавочка".  -  "Нет,пошли, пошли, тут уж недалеко - вот за углом". А как свернули за угол, таквылетела целая толпа - парни, девушки, кто  с  надувными  поясами,  кто  смячами, и сразу к ней:  "Лина,  что  с  вами?  Что  случилось?"  Окружили,подхватили за спину, посадили на скамейку. Кто-то за сестрой побежал, ну ая сбежал, конечно. Вот и вся история, Александр Иванович, видите, какой  яспаситель.   - Да, - ответил Александр Иванович. - Вижу, чувствую. А зачем вы с  нейв гору поднимались? Там что-то было?

   На гору они поднялись уже  под  вечер.  Когда-то  сюда  была  проложенанастоящая дорога, сначала лесенка, потом что-то вроде шоссе  -  сейчас  женичего не было: осталась только неверная, все время осыпающаяся под ногамитропинка, и идти по ней надо было осторожно, держась за  кусты  и  выбираяместо, куда встать, а то сразу  ухнешь  по  колено  в  бурьян  или  частыйкрапивник. А крапива  здесь  вырастала  несокрушимая:  черная,  высотой  счеловека, с нежными  желтыми  сережками,  вся  осыпанная  серой  цветочнойпылью, и от нее таинственно пахло.  И  вообще  все,  что  находилось  нижетропинки, на склонах горы, все было таинственным: черные  круглые  колючиекусты, бело-желтые, в ржавых пятнах камни; козьи кости, собачий  скелет  сраскрытой к небу частой решеткой ребер. Сидит на тоненькой осине кобчик  исмотрит желтым кошачьим глазом; взмахнешь рукой, крикнешь, он  только  дляприличия пригнется, как на пружинах, и опять сидит. Идешь и думаешь: а чтоже делается в этой гуще? В колючем кустарнике, в желтых и пустых дудках, вэтих мощных лопухах и репейнике, в крапивных зарослях - что там? Кто здесьходит, кто живет и почему на пустой дудке висит вон насквозь промасленный,как блин, серый брезентовый картуз? Кто его сюда повесил? Зачем? Когда?   - Постойте, спаситель, - сказала Лина, отпуская его  руку,  -  я  снимутапочки, а то ноги скользят. Постойте-ка там, вверху.   Она возилась долго, что-то снимала, надевала, и, когда подошла к  нему,вдруг солнце зашло за тучку и как-то внезапно стемнело. То есть  небо  надними было еще светлое и море сверкало нестерпимо для глаз, они видели  егов прорези горы, но по склонам уже легли прозрачные сумерки. Блин на  дудкетеперь казался совсем бурым. А рядом была настоящая пропасть. Он как-то нетак ступил, и посыпалось, камень оборвался из-под  его  ноги  и  мягко  потравам поскакал по склону, докатился до репейников и застрял там.   - Ну, еще с десяток шагов, - сказал он бодро, -  еще  один  поворот,  ипришли!   Он говорил, только чтоб ее подбодрить, но действительно получилось так,как он сказал. Они поднялись еще несколько  шагов  и  сразу  очутились  напрямой широкой дороге, а прямо перед ними зеленел спокойный, как в сказке,ровный лужок, поросший невысокой травкой, и белела кладбищенская стена.   - Ну вот, дошли, - сказал он, - может, отдохнем?   Стена была невысокая, по грудь человеку, из-за нее виднелись  кресты  исклепы - странные кубы и прямоугольники из желтого известняка. Так  строяттолько для покойников. Но рядом стояли черные кипарисы, и все  равно  былокрасиво.  Он  посмотрел  на  все  это,  затененное   легкими   прозрачнымисумерками, похожими на дымчатое стекло, и подумал:  "И  дернул  меня  чертпритащить ее  сейчас.  Ведь  минут  через  двадцать  совсем  стемнеет.  Ужподождать бы утра и подняться с другой стороны".   - Садитесь, отдохнем, - сказал он и сел на придорожный камень. Он лежалтут на дороге - большая четырехугольная мраморная глыба.   Она тоже села, тяжело вздохнула и закрыла глаза. Он посмотрел на глыбу:с одной стороны она была обтесана, ее, видно, тащили сюда, но почему-то недотащили до стен кладбища и бросили. Почему? Может,  революция  подошла  иживым стало уже не до мертвых?   Он вынул из кармана ее плоскую фляжку и сказал:   - Предложил бы вам водки, но... - Она слегка поморщилась.   - Воды бы...   - Что ж, поищем и воды, - сказал он бодро, - какая-нибудь  труба  здесьда торчит. Что ж, пойдем, пожалуй?   - Еще минутку, - попросила она, но  просидела  долго,  пока  совсем  нестемнело, тогда она поднялась и сказала: "Идем".   И только они прошли несколько шагов, как белая стена оборвалась, и  ониувидели в этом провале ночь. В ней перемешалось все: и  чернота  земли,  игустота кустарников, и лиловатость мрамора, и ангелы, и  небо  с  крупнымисиними звездами, и верхушки деревьев,  и  за  деревьями  как  бы  наискосьповешенное море, а по небу быстрые лиловатые вспышки. Он вынул из  карманафонарик - лиловый лучик скользнул по траве  и  рассеялся,  не  долетев  достены.   - Пойдемте, - сказал он.   Встали и снова пошли, но только прошли несколько шагов и  наступили  напервую могилу, как что-то ухнуло и застонало. Она сдавила его  ладонь.  Онтихо засмеялся и похлопал ее по руке.   - Ну, ну, - сказал он, - ничего особенного, сова. Их в  этом  хозяйстведолжно быть до черта. Вон ведь какие апартаменты. -  Он  осветил  овальноеузорное окошко с  разноцветными  стеклами  и  бронзовыми  пальмами  вместорешетки. И вдруг его рука  дрогнула:  высокий  худощавый  старик  в  синемкомбинезоне появился из-под земли, стоял перед ними и  неподвижно  смотрелна них.   - Доброй ночи, - сказал Зыбин несколько ошалело.   - Добрый, добрый вечер, - ответил старик благодушно, - какая же  сейчасночь? Вечер! А я вот что смотрю: вы ведь с этой стороны поднимались?   - Да. А что?   - Как что? Как же вы так рискнули? Там  же  рогатины  стоят.  Здесь  женикак ходить нельзя. Свалишься - костей не соберешь. В прошлом  году  двоенасмерть расшиблись. Милиция нам строжайше  запретила!  Здесь  все  скрозьсыпется.   Он говорил, а сам как будто улыбался.   - Да никаких рогаток мы, дедушка, не видели. - Лина прижалась к  Зыбинуи слегка потерла подбородком его плечо.   - Да это как же нет, когда я сам и ставил, - покачал головой старик.  -Нет, они есть, да вы ими пренебрегли. Вот что! Ну а если  свалились  и  надороге лежат,  то  все  равно.  Там  надпись  черным  по  белому:  "Проходвоспрещается".   - Да совсем там ничего не было! - воскликнул Зыбин.   - Да неужели кто опять сбросил?  -  спокойно  удивился  старик.  -  Да,наверно, что так! Это третью мою заграду они ниспровергают! Ну,  хулиганы!Ну, подлодочники! До всего-то им дело! Стоит памятник. Так он, может,  столет тут простоял. Его ни белые, ни красные, ни  зеленые  не  трогали,  такнет, пришел герой из ваших, ученый в белом костюме, сел  под  него,  вынулбутылку, хватил стакан-другой, и - все! Растянулся! Встал через два  часа,уставился, как баран, смотрит: ангел с крестом. Смотрел,  смотрел  да  какшвыркнет башмаком - стоит! Он его - спиной! Стоит! Так  он  задом  уперся,пыхтел, пыхтел, аж посинел - здоровый ведь боров, пьяный! Все стоит ангел.Тут уж такое горе его взяло - такое горе! Повернулся  от  памятника  и  незнает, что же ему делать? И выпить нет! - хоть плачь! Увидел  меня:  "Дед,достань поллитра!" "Нет, - говорю,  -  водки  у  нас  нет:  покойникам  неподносим и сами не пьем. А что ж, - говорю, - вы  остановились-то?  Спинойего лупили, задницей перли, давай теперь лбом - вон он у вас какой! может,свалится". "А, - говорит,  -  все  равно  все  это  на  снос!"  Вот  какиепопадаются ученые! А что это вы так припозднились?  Сюда  надо  приходить,пока солнышко высоко. Вы что, так гуляли и забрели или посмотреть пришли?   Странный это был старик, он и расспрашивал, и рассказывал все  одним  итем же тоном - легким, смешливым, добродушно-старческим, и было видно, чтоему на все про все наплевать, и на то, что кто-то пойдет по такой  дороге,а потом и костей своих не соберет. Зыбин ответил, что нет, они не гуляли изабрели, а пришли специально взглянуть на кладбище.   - Ну, ну, - как будто по-настоящему обрадовался старик.  -  Здесь  естьчто посмотреть. Ну как же? Здесь один такой выдающийся памятник есть,  чтоего в музей хотят взять. - Зыбин сказал, что именно из-за этого  памятникаони пришли сюда. - Так вы не туда идете! Вы  сейчас  совсем  заплутаетесь!Стойте-ка, я вас сейчас провожу.   Он отделился от стены и сразу же исчез, был и нет, не то в стену  ушел,не то в землю провалился. Лина стиснула руку Зыбина, но старик уже вылезалоткуда-то из-под земли. В руках его был большой закопченный  фонарь.  "Ну,пойдем", - сказал он. Фонарь он нес, как ведро, махал им, и тени от  этогошарахались в разные стороны. Освещалось только то, что под ногами:  трава,земля, а впереди была все равно темнота.   Они миновали несколько крестов и  ангелов  и  поравнялись  со  склепом,большим,  длинным,  похожим  на  склад.  Одно  окно  горело  снизу  желтымкеросиновым светом.   - Да тут живут! - удивилась Лина.   Старик махнул фонарем.   - А как же! - ответил он, с удовольствием вглядываясь в ее лицо. -  Тутвот и живем. Там у меня инструменталка, а тут жительство. Двое нас:  я  дасадовник Митрий Митрич, такой же старичок,  как  и  я.  Тому  уже  восьмойдесяток давно пошел.   - Садовник? - удивилась Лина.   - Садовник, гражданочка, садовник. Митрий  Митрич.  Знаменитый  человекбыл. Когда-то на островах у графа Полюстрова служил и  на  все  высочайшиебанкеты цветы доставлял. Его в Царское сманивали - не пошел.  Мол,  тут  идед мой кости сложил, и отец, и я тут же с ними. Да вот видишь, не  вышло.Как в гражданскую тут застрял, так и остался. Вот вместе теперь живем.   И  опять  голос  у  старика  был  легкий,  шутливый  и   чуть   ли   неиздевательский, как будто  он  рассказывал  и  в  то  же  время  приглашалпосмеяться над рассказом.   - И не страшно вам? - спросила Лина.   Это так понравилось старику, что он даже остановился.   - А кого ж тут бояться-то? - спросил он весело, и глаза его  насмешливозаморгали.  -  Злым  людям  тут  делать,  гражданочка,  нечего.  Чем   тутпоживишься? Вот только уж алкоголик затешется с  пьяных  глаз  -  это  да!Такое приключение бывает! А так - все больше парочки, - и он слегка мигнулфонарем на них обоих.   Лина сжала пальцы Зыбина и спросила неуверенно:   - А вурдалаки?   - Что-о? - нахмурился старик.  -  Вурдалаки?  Вона  что!  Это  которые,значит, из могил выходят да кровь сосут! - Он вдруг  засмеялся  и  покачалголовой. - Нет! Оттуда, гражданочка, никто  не  выйдет.  Там  дело  вполнекрепкое! Зароют, камнем придавят, и все! Как  не  жил  на  свете!  Мертвыйчеловек - он самый безвредный! Это живые все шебаршатся, хватают,  к  себетянут, и все - "мало, мало, дай еще! Давай мне еще и это!". А мертвый  самс себя все раздает. А как останется один скелет - это уж,  значит,  точно,раздал все нажитое - одну основу себе оставил. Она уже его собственная! Отматери! Вот так, молодые люди! - Он говорил и весело глядел на них  обоих.Зыбин заметил, как Лину вдруг передернуло, у нее сейчас было осунувшееся исразу как-то похудевшее лицо. Старик, видимо, был дока - он  знал  толк  втаких разговорах и любил их.   - Все равно страшно, - сказала Лина и плотно прижалась  к  Зыбину.  Тотслегка обнял ее сзади. Она прильнула еще ближе.   - Страшно! Да что вы, помилуйте! - почти по-светски воскликнул  старик.- Природа! Закон! Закон-с природы! Из земли создан, в  землю  и  отойдешь.Чего ж страшиться-то? Удивляюсь! Особенно вам, ученым,  удивляюсь!  Учатсявсякому природоведенью, синтаксису, а ведь доведись  что  -  хужее  самогочерного мужика. Ей-богу, хужее! Вон внучок у меня в  седьмой  класс  зимойпойдет, журналы читает, как что - "ты, мама, отсталая, сейчас  так  уж  неговорят". Такой научный! А был он у меня раз, припозднился - я аккурат емусилок мастерил - и лег тут. Утром выбег  по  своему  делу,  смотрю,  черезсколько-то бежит - лица на нем нет! Что такое? "Деда,  деда,  там  мертвякиз-под земли вылез!" - "Где мертвяк?  По  какому  случаю?  А  ну,  пойдем,взглянем". - "Нет, нет! Я не пойду!" Вон  какой  ученый!  -  старик  опятьзасмеялся.  -  Вышел  я,  верно,  кто-то  скребется,  решетку   у   могилыраскачивает. Подошел, а он уже весь  облевался  и  на  памятник  лезет.  Агрязный, а страшный, а весь в земле! Ну правда, вурдалак! Это он,  значит,тыкался, тыкался, тыкался в решетку, только башку расшиб. Так он сообразил- на памятник полез, чтоб, значит, оттуда, сверху за  решетку  сброситься.Вот до чего допиться можно! Такие приключения тут - да, случаются. А  все,что вы говорите... - Он с улыбкой поглядел на Лину и слегка махнул  рукой.- Ну вот мы и подошли. Вон он, памятник, смотрите!

   ...Вы понимаете, Александр  Иванович,  эта  статуя  была  действительнозамечательной. Когда мы осветили ее фонарем, то  она  прямо  взмыла  переднами - такая страшная легкость! Пьедестал-то из черного  гранита,  его  невидно. А внизу-то, Александр Иванович, и были все эти надписи  -  ночью-тогранит невидим, конечно,  но  только  тронешь  его  фонарем  -  он  так  ивспыхнет, так и обдаст голубыми искрами. И вот когда мы его  так  со  всехсторон обшаривали, и появилась эта старуха...

   Не старуха, конечно, она была, ей еще и  пятидесяти  лет,  наверно,  нестукнуло. Они ее сначала точно не заметили. Просто поднялись к памятнику -и  вдруг  из  темноты  послышался  спокойный,  густой  и  какой-то   оченьполнозвучный голос:   - Здравствуй, Михеич! С кем это ты?   И старичок вдруг засуетился.   - А, это вы, Дора Семеновна, - заблеял он. -  Что  ж  не  повестили-то?Ростислав-то Мстиславич  где?  Тоже  с  вами?  Вот  видите,  молодые  людизахотели Юлию Григорьевну проведать да заплутались в могилках-то. Вот я  ивзялся их проводить по случаю ночи.   - Положим, у тебя сейчас и днем заплутаешься,  -  спокойно  сказала  изтемноты женщина. - Я давно тут хожу - никакого порядка  нет.  Не  смотритевы! Ни ты, ни тот обломок империй!   - Да какой же тут может быть полный порядок, Дора Семеновна,  -  махнулфонарем  старик.  -  Помилуйте!  Все  ведь  в  море  рушится.  Вон  дорогаобвалилась, ходить нельзя. Вчера милиционер был,  так  объявил:  последнеелето, а там запретят тут жить.   - Да уж скорее бы гнали вас отсюда, что ли!  Все  равно  толку  нет!  -вздохнула женщина и подошла к ограде. Была она высокая, плотная, с пестройшалью на плечах.   -  Здравствуйте,  -  слегка  поклонился  ей  Зыбин.  -  Вот  пошли,  нерассчитали, темнота застала. В первый раз тут - трудная дорога!   - Если правильно идти, то она не трудная, - ответила  старуха.  -  Надовон оттуда идти, тогда легко. Лучше всего утром  сюда  приходить  или  приполной  луне,  а  так,  при  фонарике-то,  что  увидишь?  Ну,  посмотрите,посмотрите.   Она вышла из  ограды  и  оказалась  высокой,  крепкой,  еще  не  старойбрюнеткой  с  крупным,  грубоватым,  но  красивым  лицом,  черными,  оченьправильными бровями и бархатным взглядом. Когда она подняла  руку,  убираясо лба и висков черные тонкие волосы, блеснул браслет.   - Да уж лучше бы закрывали, - сказала она. - Никому сейчас мы не нужны!Вот до  нынешнего  лета  фотография  здесь  была  -  так  стекло  разбили,фотографию дождем смыло. А решетку  с  той  стороны  свалили  и  вон  кудаоттащили. Зачем? Кому надо? И жаловаться некому! Ну, решетка еще ладно,  авот памятник жалко. Больших денег он стоит! Музейная же вещь! Ее в Эрмитажбы!   - Запрещено, Дора Семеновна, - вздохнул старик. -  Приказ  будто  такойесть особый - культ будто это!   - Знаю, что культ! Ну, смотрите, молодые люди, хорошенько  смотрите!  Ато придете и ничего не увидите: на известку отдадут.  Это  сейчас  просто!Культ. Отец ставил, думал, будет триста лет стоять, а он и  двадцать  пятьлет не простоит! Встал бы покойник, посмотрел на дело рук  своих!  Вот  онтут как раз рядышком лежит. Фамильное место-то!   - Скажите, а вы ее знали? Вот эту девушку? - спросил осторожно Зыбин.   - А как же! Моя ж это кузина Юленька!  На  два  года  я  ее  старше.  Сдетства ее знаю. Мы  с  ней  все  эти  горы  облазили.  Тогда  тут  курзалгрузинский стоял с музыкой.  Шашлыки  и  красное  вино.  А  в  этом  местескамейки были. Она любила сюда приходить утром, пока еще народа  нет.  Вотсядет тут и рисует все в альбом море - она хорошо красками рисовала.   - А как она умерла? - осторожно спросила Лина.   Женщина ответила не сразу. Она сначала немного как будто подумала.   - Смерть пришла, вот и умерла,  -  ответила  она  равнодушно.  И  вдругзаговорила часто и резко: - Не от любви! Нет!  Это  все  курортные  байки.Рыбак! Маяк! Глупость это! Ничего подобного! Она еще,  что  такое  любовь,как следует и не понимала. Обожала нашего кузена-кадета - и все!  А  стихиэти, что сейчас на камне, - она их в особый альбом списывала. Думала потомему поднести. Будто она его любит, а он  ее  нет  -  она  готова  за  негоумереть, а он над ней только смеется. Вот такую любовь себе вообразила.  Иписьма ему такие писала. После смерти ее все их в шкатулке нашли. А умерлаобыкновенно. Глупо то есть умерла. От стрептококковой  ангины.  Лазала  погорам и простудилась. А потом эта  зараза  пристала  -  и  все!  В  неделюсгорела.   Она плотнее накинула платок на плечи и  подошла  к  ним.  Очень  хорошосохранившаяся сорокапятилетняя женщина с крупным лицом, сочными  губами  икаким-то большим, спокойным  и  в  то  же  время  глубоким  и  проникающимвзглядом, и от этого взгляда Зыбину стало вдруг не по себе. Ему  в  головупришло что-то совершенно сумасшедшее. "Вот она сейчас уйдет, и мы  никогдане  узнаем,  кто  она  такая  и  откуда  взялась,  -  остро  подумал   он,всматриваясь в лиловые тени около ее насурьмленных глаз  и  в  беспощадныйразлет бровей. - Придем сюда завтра, и окажется, что никакого тут  Михеичанет, то есть, может быть, он и был, но умер сорок лет назад, а склеп стоитзабитый, и тут яма, кости и памятник". Он  думал  так  и  чувствовал,  чтоцепенеет от страха. Вот откуда она взялась? Ведь не было же  ее  здесь,  ивдруг появилась. И старик откуда-то из-под земли вылез и свел  их  сюда  кэтой старухе.   Он посмотрел на Лину. Она не отрываясь смотрела на женщину.   - А знаете, я где-то вас видела, - сказала она вдруг.   - Так и я вас тоже, - охотно ответила женщина и слегка улыбнулась. - Напляже. Мы раз с вами  даже  вместе  купались.  -  Она  протянула  руку.  -Разрешите   представиться,   артистка   московской   госфилармонии    ДораИстомина-Дульская. Может, видели афишу с моим портретом? Всегда месяца двамы гастролируем в этих местах. Нам, кажется, по пути? Пойдемте! Свети нам,Михеич!   "Старый могильщик, старый могильщик, куда же ушел ты, старый могильщик?Зарой меня в землю, старый могильщик, чтобы я  уж  не  видел,  мой  старыймогильщик..." - он бормотал, ворочался с боку на  бок,  а  над  ним  стоялсолдат, тряс его за плечо и повторял: "Вставайте, вставайте! На допрос, надопрос..." Наконец он вскочил. Горел желтый свет -  значит,  было  еще  непоздно. Койка Буддо пустовала. Он поднялся, пригладил волосы, выпил  воды,оделся и спросил солдата: "Так ведь отбой уж?" "Идем", - ответил солдат.   И они пошли. У него, наверно, была температура.  Идя  по  коридору,  онхватался за стенки, его шатало. Наконец  они  остановились  перед  той  жезнакомой дверью, что и вчера. "Подтянись, - прошипел солдат, - что ты весьрасхристанный?"   Дверь отворилась сама. Хрипушин стоял посередине кабинета. Он  погляделна Зыбина и усмехнулся. Видно, тот был в самом деле  хорош:  растрепанный,расстегнутый, башмаки без шнурков. Потом взял квитанцию, подошел к окну  иподмахнул ее. Солдат вышел.   - Как вы себя чувствуете? - спросил Хрипушин мимоходом.   - Спасибо, хорошо, - ответил Зыбин, усаживаясь на  свой  стул  в  углу.Хрипушин тоже прошел к столу, плотно уселся и положил кулаки перед  собой.Он был отлично выбрит, выглажен, начищен и подтянут.   - Ну, а без спасибо можно? - спросил он.   - Можно, - ответил Зыбин и провел рукой по лицу: кажется, точно  жарок,вот и разламывает. Еще не хватало, чтоб здесь разобрало. А  как  зарос-то!Жаль вот, зеркала нет.   - У вас нет зеркала? - спросил он.   И тут произошло что-то совершенно непонятное. Хрипушин  вдруг  взревел,как бык. Он бахнул кулаком по  столу.  Из  чернильницы  взлетели  чернила,посыпались карандаши, что-то зазвенело.   - А ну встать! - заревел Хрипушин, вскакивая. - Да я тебя! Встать,  вамговорят!   Но Зыбин продолжал сидеть. Теперь он понимал, что его точно  лихорадит.Мысль работала очень туго, он даже хорошенько и не осознал, что произошло.Тогда  Хрипушин  как-то  сразу  очутился  около  него   (через   стол   онперепрыгнул, что ли?) и вцепился ему в ворот.   - Вставай, проститутка! - прохрипел он в ухо, раскачивая  его  и  почтидуша. - Встать, тебе говорят!.. Зеркало ему! Ты у своей курвы его спроси!   Все это произошло настолько  внезапно  и  нелепо,  что  Зыбин  и  верноподнялся. Тогда Хрипушин отпустил его.   - Ах ты, - проговорил он как-то даже горестно. - Ведь совсем  обнаглел,вражина! Зеркало ему подавай! Да где ты находишься? Ты  что?  Ты  к  своимпроституткам пришел, гад, враг, сволочь? Забыл, где ты?   Зыбин молча смотрел на него. "Ну вот и все, - подумал он. -  Сейчас  онударит меня, а я дам ему по скуле и вышибу челюсть. И еще поддам  ногой  вморду, когда он упадет. Сейчас, сейчас! Вот сию секунду!" Он знал, что этоточно будет, что после  этого  сюда  ворвется  банда  будильников,  хорошооткормленных ражих жеребцов, его стиснут, свалят на пол и  будут  топтать,пока не превратят в мешок с костьми. Что-что, а это они умеют. Но  тут  ужничего не поделаешь, не его на это  воля!  Жаль  только,  что  следователисейчас, сказал Буддо, не носят с собой браунинг, а то бы можно было  бы  ишутку сыграть, и отделаться безболезненно. Но раз так - то  так,  и  он  сулыбкой поглядел на Хрипушина.   - Но почему же проститутка? -  спросил  он.  -  Ведь  вы  троцкизм  мнепредъявлять не будете? Так какая же тогда проститутка?   Хрипушин перевел дыхание и разжал кулаки. Он уже что-то понял. То  естьон, конечно, ничего не понял, но находился в том высоком взлете  гнева,  вкотором не полагались перерывы. Вот как взревел он с места в  карьер,  какухнул кулачищем по столу, так  и  надо  было  продолжать:  орать,  лупить,крушить, материть, - словом, сразу превратить человека в кусок дерьма. Тутсекунды  решают  все.  Если  враг  поддался  и  заговорил,  ну   хотя   бызапротестовал, - он уже все расскажет! Но сейчас что-то удерживало  его  иот кулаков, и от криков, и не какое-то там соображение  или  понимание,  ачто-то тонкое  и  острое,  похожее  на  нюх  и  чутье.  Кроме  того,  ведьразрешения бить он не имел. Такие разрешения вообще спускаются не всегда ине по всем статьям. Тут так: если зек подписал - ну, молодец!  Победителейне судят. А будет шум - получай выговор за брак!   Вот так они и стояли и  смотрели  друг  на  друга.  Хрипушин  с  бычьейяростью, в которой было, однако, и порядком неуверенности; Зыбин -  простои прямо, потому что это был, вероятно, его последний день -  тот  итог,  ккоторому пришла вся его путаная и нелепая жизнь.   Ни капли злобы не было у  него  против  этой  здоровенной  орясины.  Ониспытывал только что-то вроде ощущения кошмара, страшной  нелепости  того,что происходит, сна, который он не в силах  прервать.  "Как  хорошо  тогдабыло у моря, - вдруг остро и быстро подумалось ему, - а  теперь  вот...  Икому это нужно? Да никому это не нужно".   Наконец Хрипушин резко повернулся, пошагал за стол и сел. Сел и  Зыбин.И оба они разом почувствовали, что не знают, что же делать дальше.  Сиделии старались не глядеть друг на друга. И тут вдруг зазвонил аппарат. "МайорХрипушин слушает", - крикнул в трубку Хрипушин с облегчением. Его о чем-тоспросили. Он ответил, что еще нет, а потом  сказал,  что  да.  Тогда  ему,видимо, приказали прийти. Он гаркнул "есть" и тут же вызвал какой-то номер(на Зыбина он не смотрел). "Здравствуйте, - сказал он через секунду, - чтовы делаете? Тогда возьмите  работу  и  зайдите  в  такой-то  кабинет".  Онопустил трубку и посмотрел на Зыбина.   - Ну вот что, - сказал он нехотя. - Вы много на себя  тоже  не  берите.Вскочил! Здесь и не таких видали!  Посидите,  подумайте.  Писать  вам  всеравно придется.   В дверь постучали. "Да", -  сказал  Хрипушин.  И  вошел  очень  молодойсветловолосый парень с папкой в руках. У  него  было  совсем  мальчишескоепухлое  лицо  и  светлые  усики.  Он  походил  на  гусара   из   какого-тоисторико-революционного фильма.   - Можно? - спросил он, останавливаясь около Зыбина.   - Да, да, проходите, - сказал Хрипушин и встал. - Я сейчас вернусь.