Часть вторая. Глава 3

Когда он вернулся, Буддо в камере не было. На столе стояли две миски  -каша и уха из мальков. Он сел  на  кровать  и  стал  есть.  "Ну,  сегодня,кажется, сыграли вничью, по так дальше не пойдет - будем драться в  кровь.Психическая? Шут с тобой, давай психическую. А что  они  могут  предъявитьконкретно? Какие-нибудь комбинации  с  золотом?  В  общем,  не  исключено,конечно, но вряд ли, тогда бы и директор был тут (а кто сказал, что он  нетут?). Тогда какие-нибудь разговоры, анекдоты?  Вот  это  более  вероятно.Анекдоты сейчас в цене, самый-самый рядовой и не смешной потянет лет пять,а если  еще  упоминается  товарищ  Сталин  -  то  меньше  чем  восемью  неотделаешься. Да, но как раз анекдоты-то он и не рассказывал, просто как-топамяти у него на них нет  -  Корнилов  рассказывал  (а  откуда  опять-такиизвестно, что и он не тут, за стеной?), рабочие что-то такое говорили, дедраз спьяну спел частушку времен гражданской войны ("Сидит Троцкий на лугу,гложет конскую ногу. Ах, какая гадина - советская говядина!"), а  он  нет.Да, но смеялся! И  не  оборвал  разговор  в  самом  начале!  И  не  сделалсоответствующее внушение! И не сигнализировал! Это, по нынешним  временам,тоже кое-что стоит! Все это так,  но  тоже  вряд  ли.  Чувствуется  что-тодругое, куда более серьезное. Вот знают они что-нибудь про Лину или нет? Аесли знают и вызовут ее, то?.." Эта мысль сразу взметнула его, он  вскочили зашагал по камере. "Так вот, скажем, вызвали Лину, так что  они  от  нееполучат? А как ты думаешь, что? И вообще-то, что ты  про  нее  знаешь?  Ночестно, честно! А чего честно? Да многое знаю, все  знаю,  особенно  послетой ночи. Дурак! Именно после той ночи ты про  нее  ничего  и  не  знаешь!Неужели это до тебя не доходит? Но постой, постой,  почему  не  знаю?  Онаведь тогда сказала, что любит, именно потому и приехала сюда, что любит..."Мне будет очень горько, если тебя посадят", - сказала она тогда.  Да,  ноеще она сказала и вот что: "Зачем ты трепешься? Это же смертельно  опасно.Ты же источник повышенной опасности".   Вот! С этого ты и начинай! С опасности!   Она боится тебя! А ее вызовут и  скажут:  "Полина  Юрьевна,  о  вас  наработе только самые лучшие отзывы, вы молодой растущий специалист. Вот  мызнаем, вы в этом  году  защищаете  диссертацию!  А  с  кем  вы,  извините,связались". И что ж ты думаешь,  она  им  так  и  резанет:  "Это  человек,которого я люблю. Я знаю о нем только хорошее".  Может  она  так  ответитьНейману? Только начистоту, начистоту, а то  ты  ведь  любишь  заморочиватьсебе голову".   Он прошелся по камере, взял со стола свою глиняную кружку, опорожнил ееодним духом и поставил обратно. Вся беда в том, что, пожалуй,  именно  такона и ответит; не "я его люблю", конечно, нет, этого она не скажет, а  вотто, что ничего плохого о нем не знает, это она им скажет.  А  как  же  онаможет сказать иначе? Ведь понятно же, если ты знаешь, что  человек  дрянь,то какого черта ты с ним связываешься? Но тогда заговорят они: "Ах, вы  незнаете о нем ничего плохого? Так вот вам, вот и вот!" И вывалят перед  нейкучу всякой всячины. Он - что уж  там  скрывать!  -  человек  не  особеннохороший,  лентяй,  пьяница,  трепло  несусветное,  кроме  того,   труслив,блудлив, неблагодарен, дед и  то  ему  как-то  сказал:  "Это  все  в  тебенепочтение к родителям - знаешь? Чти отца и мать свою, а  ты  что?"  "Матьсвою я, верно, не чту. Но на все это им, положим, наплевать, и скажут  ониЛине другое. "Разве вы не заметили, - скажут они, -  что  он  не  наш,  несоветский человек? Вот он ходит по нашей земле, живет в наше замечательноевремя, а всюду выискивает только  одно  плохое,  не  видит  ничего,  кроменедостатков, копается в грязи, сеет нездоровые настроения..." Вот  с  этимона, пожалуй, не будет спорить, просто скажет: "Знаете, просто  как-то  необращала внимания. Думала, что все это мелочи". "А-а, нет - ответят ей,  -это далеко не мелочи. Давайте-ка  вспоминать".  И  что  ж,  ты  будешь  ееобвинять, если она что-нибудь такое вспомнит? Да разве она  может  быть  втебе уверена на все сто? Вот ей ты тогда натрепался, так  почему  другому,хотя бы тому же Корнилову, ты не можешь сказать того же? Ведь помнишь, чтоты ей сказал: "Вот я как-нибудь не выдержу и каркну во все воронье  горло,и тогда уж отрывай подковки". Вот она после твоего ареста и  вспомнит  этитвои слова. Ну и все, значит! Помочь тебе - и не поможешь, а погубить себя- одна минута! И опять же: у нее защита,  диссертация,  как  же  ее  можнообвинять?"   - А я и не обвиняю, - сказал он громко. - Нет, нет, я  ни  капельки  необвиняю, пусть говорит что хочет.   Но на душе у него все равно было очень погано. Хотя  бы  Буддо  пришел,что ли?!   ...Буддо пришел через час и, чертыхаясь, сел на койку.  Он  был  чем-тоочень расстроен.   - Что такое? - спросил Зыбин.   Буддо взял со стола кружку с холодным чаем и стал пить.   - Да что, - ответил он сердито. - Вот пять часов  продержали.  Какой-тоновый лупастый объявился. Я его и не видел никогда. Глаза как у барана. "Скем вы  вели  еще  антисоветские  разговоры?  Почему  вы  не  назвали  ещетакого-то и такого-то, Петрова, Иванова, Сидорова? Мы знаем, что вы с нимиделились своими антисоветскими планами".  Какими,  спрашиваю,  к  такой-томатери, планами? Что я, лагерь хотел взорвать или в  Америку  на  лагернойкобыле ускакать? Какими же  такими  планами?  И  называет  ведь,  сволочь,только тех, кто должен освободиться в этом году. Начал я что-то  говорить,а он как вскочит, как кулачищем грохнет!  А  кулачище  у  него  с  хорошийчайник. "Ах, ты все еще надеешься! Ты еще не разоружился, гад! Не встал наколени! Так мы тебя, гада, по воентрибуналу  проведем!  На  девять  грамм!Пиши сейчас же все!" А как писать? Напишешь - им сразу  новый  срок  и  налесоповал! А они из студентов, здоровяки!  Таких  там  только  подавай!  Аписать придется, ничего не поделаешь.   - То есть, значит, вы хотите... - крикнул Зыбин.   - Ой, хоть вы-то не кричите, - болезненно поморщился Буддо и дотронулсядо виска. - И так голова разламывается. Да  нет,  еще  пока  креплюсь.  Датолько что толку. Ну, не подпишу, подведут их под ОСО, и все. Те  же  пятьили восемь лет. А ведь пройти по ОСО - это уже самое последнее  дело!  Таквот и думай - хочешь как лучше, а выйдет как хуже. Ах! - Он махнул  рукой,лег, вытянулся и закрыл глаза. Наступило минутное тяжелое молчание.  Зыбинробко спросил:   - А что такое ОСО?   - Как? Вы и этого не знаете? - поднял  голову  Буддо.  -  Какой  же  вынаучный работник! О-СО! Особое совещание! Это такая хитрая машинка, что мывот сидим тут, а она штампует наши судьбы там, в Москве.  И  все  -  пять,восемь, десять лет, пять, восемь, десять! И распишитесь, что читали.   - Как штампует? Даже не взглянув на меня?   - Хм! А что им на вас глядеть? - усмехнулся Буддо. - Что вы за  зрелищетакое? У них там, чать, на это балеринки есть! А насчет того, что они там,а вы тут, - то не беспокойтесь. Было бы дело!  А  дело  ваше  привезут,  иположат, и доложат, и проект решения зачитают, а они его проголосуют  -  ивсе! Секретарь запишет, машинистка напечатает, и  лети  туда,  где  золотороют в горах. А там дадут вам машинку ОСО -  две  ручки,  одно  колесо,  игоняй ее до полной победы социализма в одной стране! Ну что вы на меня такглядите? Что вам еще тут непонятного?   - Постойте, постойте, - Зыбин провел рукой по лицу. -  Вы  говорите,  вМоскве вынесут решение, но ведь в  Уголовном  кодексе  ясно  сказано,  чтоприговор выносится судом по данным предварительного следствия, провереннымв зале судебного заседания, это я сам читал! Сам! Так  как  же  они  будутпроверять без меня?   - Не понимаете? - усмехнулся Буддо. - А я вот другого не  понимаю:  каквы - научный работник - слушаете одно, а спрашиваете  про  другое?  Я  вамтолкую о совещании, а вы меня спрашиваете про суд. Да какой  же,  к  бесу,суд, когда не суд, а совещание. Особое совещание при Народном комиссариатев Москве. А человек там осуждается без судей, без статей, без  свидетелей,без следствия, без приговора,  без  обжалования.  Слушали  -  постановили!Литера ему в зубы! И все!   - А как по литеру отправляют? Значит, все-таки не в лагеря?   Буддо болезненно усмехнулся и покачал головой.   - Ой, горе вы мое! По литеру он поедет! Не по литеру, а по  литере,  тоесть по буквам, а литеры тоже бывают разные, если, скажем,  АСА  или  АСД,или КРА  или  КРД  [антисоветская  агитация,  антисоветская  деятельность,контрреволюционная агитация, контрреволюционная  деятельность],  ну  тогдаеще  жить  можно,  а  вот  если  влепят  вам  КРТД  -   контрреволюционнаятроцкистская деятельность или ПШ - подозрение в шпионаже, то все. Сразу жевешайся, жить все равно не дадут! Поняли теперь, что это за штука?   - Нет, - сказал в отчаянии Зыбин, - ничего не понял,  ровно  ничего,  -повторил он безнадежно. - Без статей, без  судей,  без  приговора?..  -  Ивдруг взмолился: - Александр Иванович, да не  издевайтесь  вы  надо  мной,ведь так и с ума сойти недолго!  Объясните  вы  мне,  что  это  за  Особоесовещание? Что за литеры? Ну хорошо, ну хорошо, я дурак, кретин,  паршиваяинтеллигенция! Меня еще жареный петух в задницу не клевал! Жил, болван,  иничего не видел. Все это так! Так, конечно! Но, ради всего святого, что жеэто все-таки значит? А где ж мы живем? Не в заколдованном же царстве, не взамке людоеда! В самом деле, ведь вот-вот должна начаться  война,  надо  кней готовить народ, а мы в это время... - он подавился словом, - или же...- У него задрожали губы, он хотел что-то сказать,  но  ничего  не  сказал,только отвернулся к стене.   Буддо взглянул на него  и  сразу  посерьезнел.  Подошел,  наклонился  иподнес кружку с водой.   - Ну, ну, - сказал он успокаивающе и слегка похлопал его по плечу. - Ненадо так! Не надо! Вот выпейте-ка! Ай, беда. Вот уж правда беда! И  откудаона взялась на нашу голову? Иван Грозный, что ли, ее с собой нам  оставил,или татары проклятые занесли? Ведь и не объяснишь, и не расскажешь!   И он стал рассказывать.   ...Возникло это странное чудище в 1934 году. Тогда в постановлении ВЦИК"Об образовании общественного НКВД" (то  есть  органа  конституционного  ипостоянного) взамен ликвидируемого ГПУ (органа временного и чрезвычайного)говорилось следующее:

   5. Судебную коллегию ОГПУ - упразднить.   6.  НКВД  СССР  и  его  местным  органам  дела  по   расследуемым   имипреступлениям по окончании  следствия  направлять  в  судебные  органы  поподсудности в установленном (каком?) порядке...   8. При НКВД СССР организовать  Особое  совещание,  которому  на  основеположения о нем (каком? Господи, каком же все-таки?)  предоставлять  правоприменять  в  административном  порядке  высылку,  ссылку,  заключение   висправительно-трудовые лагеря на срок до 5 лет и высылку за пределы СССР.   [В сборнике материалов по истории социалистического  уголовного  закона(Юриздат. М., 1938) есть такое уточнение: "...учреждается он в составе  а)заместителей  наркома  НКВД  СССР,  б)  уполномоченного  НКВД  РСФСР,   в)начальника Глав. Управления милиции, г) наркома НКВД  союзной  республики,на территории которой возникло... Обязательно участвует прокурор СССР  илиего  заместитель  -  итого  8  или  9  человек,  не  считая   техническогоперсонала".]   Калинин, Енукидзе. Москва, Кремль, 10 июля 1934.

   Так выглядело первое и, кажется,  чуть  не  единственное  сообщение  обОсобом совещании в печати. Упоминалось же оно официально (если не  считатьречей Вышинского), кажется, всего еще один раз - в обвинительном  акте  обубийстве С.М.Кирова. Тогда дела одних обвиняемых прокуратура направляла  ввоенную коллегию (это значило - расстрел  в  24  часа  без  обжалования  ипомилований), а дела других - "за отсутствием состава преступления" вот  вэто  самое  Особое  совещание.  Подписал  эти   обвинительные   заключенияА.Я.Вышинский, а составил Лев Романович Шейнин.   Вот, кажется, и все упоминания в официальной печати об ОСО.   А вообще-то оно даже как бы и не существовало вовсе. Люди, составляющиеэту  страшную,  всемогущую  и  совершенно  безответственную  тройку   (их,кажется, было, точно, трое), не имели ни фамилий, ни званий, ни должности.Они были - ОСО. Ни один из осужденных не видел их подписи под  приговором.Ему никогда не оставляли приговор для обжалования. Потому что не  было  ниприговора, ни обжалования. Был аккуратный бланк формата почтовой открытки.Вот примерно такой:

   Выписка из протокола заседания Особого совещания   от .......................   Слушали:   Об антисоветской деятельности  Иванова  Петра  Сидоровича  (год,  месторождения).   Постановили:   Осудить за антисоветскую деятельность Иванова  Петра  Сидоровича  (год,место рождения) на пять  лет  лишения  свободы  с  отбыванием  в  Свитлаге[Северо-Восточные исправительно-трудовые лагеря, т.е. Колыма].   Выписка верна - (закорючка)

   "Подпишитесь  на  обороте,  что  читали,  -  ласково  говорил   офицер,предъявляя эту шпаргалку, - и вот еще раз на копии... Спасибо!" - и пряталбумажку в папку. Осужденного уводили, и с этого момента для него начиналсялагерь - тачка  ["Машина  ОСО  -  две  ручки,  одно  колесо",  -  говорилилагерники о тачке. И это было верно в отношении и ОСО, и тачки.].   Но этот детский срок - пять лет в Свитлаге - существовал очень недолго.Потом машина  ОСО  стала  набирать  мощность,  колесо  завертелось,  срокизаскакали: восемь лет, десять,  пятнадцать,  двадцать,  двадцать  пять!  Апотом сроки исчезли вовсе, и начались расстрелы (это, правда, уже во времявойны). А форма  оставалась  такой  же  -  "слушали  -  и  постановили"  и"распишитесь на обороте". Вот и все [только и всего  в  положении  об  ОСОсказано: "Должно быть указано основание применения этих мер"].   Но  если  для  этой  таинственной  троицы  ОСО   не   существовало   нидоказательств,  ни  судебного  следствия,  ни   свидетелей,   ни   допросаподсудимого, ни статей закона, ни закона, - словом, всего того, что делаетсуд судом, а убийство убийством, если, далее, верша все самое тяжкое,  ОСОне боялось ни  прокурора,  ни  надзора,  ни  закона,  ни  государства,  нисобственной совести - потому что оно само  уже  было  всем  этим  законом,прокурором, судом и  государственной  совестью  и  государством,  то  былавсе-таки некоторая малость, некая  видимость  законности,  с  которой  ОСОсчиталось, ибо без нее существовать не могло.  А  звалась  эта  малость  вразное время по-разному: с материальной стороны это была  "спецзаписка"  и"меморандум",   а   с   политической   -    "изоляция"    и    "укреплениеморально-политического единства советского народа".   И это не Иван Грозный нам оставил, не татары занесли, а мы сами на себявыдумали и взлелеяли. Самое же название ОСО, точно, получили по наследствуот  полицейского  государства  Александра   III.   Именно   таким   Особымсовещанием, "образованным согласно статье 34 Положения  о  государственнойохране" при Министерстве внутренних дел,  был  в  свое  время  осужден  нассылку [В делах ОСО большое  место  занимали  меморандумы  с  литерами  ПШ(подозрение в шпионаже), АИР (агент иностранной разведки) и  т.д.  Вот  ужчего  не  было  раньше.  "Особому   совещанию   могут   подлежать   толькопредставления о высылке,  подчиненные  МВД;  как  учрежденье  гражданскоговедомства, оно не может контролировать действия военных  властей".  А  тутбыло как раз все наоборот. Только военный прокурор, зная лишь  литеры,  носовершенно не посвященный в суть дела, направлял эти дела в ОСО. (А вообщеоб этом см.: Лемке. "250 дней в царской  ставке",  с.  282-283.  Отношениегенерала Бонч Бруевича к Белецкому.)] некий Иосиф  Джугашвили,  как  потомоказалось, человек с короткой памятью на  все  доброе  и  с  великолепной,истинно творческой на все злое и страшное. Правда, в те годы, чтоб сослатьна поселение хотя бы того же Джугашвили, потребовалось ни много ни мало, аличная  подпись  императора  -  "согласен",  сейчас  же  ровно  ничего  нетребовалось, кроме толстого засургученного пакета из  плотной  бумаги.  Нопакет этот в дело не входил, а только прилагался к нему. Что находилось  вэтом пакете, никто не знал,  ни  подсудимый,  ни  даже  военный  прокурор,дававший  санкцию  на  отправление  этого  пакета  в  Москву.  Ему  простосообщалось в общей форме о содержании пакета. Подследственному  же  вообщеничего - не его ума это было дело.   Есть игра "третий лишний". Вот что-то подобное было и тут. Двое  играли- один не участвовал. Он был третьим и лишним, то есть подследственным.   Толстый  засургученный  пакет  содержал  меморандум,  или  спецзаписку.Изготовлялась эта записка из самых разнородных  материалов.  В  ее  составвходили:   а) агентурные сводки  и  показания  сексотов.  То  есть  то,  что  дажезаконодательно запрещалось считать доказательством. Однако они и  являлисьосновой всего дела. Без  сексотов  меморандум  составить  было  бы  простоневозможно (сексот - секретный сотрудник -  так  советские  люди  называлиненавидимое ими племя осведомителей ГПУ, НКВД, МГБ и т.д.);   б) анонимки;   в)  доносы  (доносили  жены,  мужья,  любовницы,  соседи,  отцы,  дети,доносили позарившиеся на жилплощадь, на наследство, на молодого мужика, накрасивую бабу, доносили шизофреники, потому что  им  действительно  что-тотакое  показалось,  доносили  иногда  сами  на  себя,  испугавшись   своихнеожиданных ночных мыслей и преступных сомнений. Иногда  -  и  не  так  ужредко - после этого люди не дожидались прихода  ночных  гостей  и  кончалисами. В общем, это был тоже обширный раздел материалов);   г) характеристика.  (Характеристики  эти  составлялись  оперработником,подписывались начальником оперативного отдела и утверждались  зампарткома.Подлогов здесь было не  меньше,  чем  во  всем  остальном.  Любой  Гагаринименовался обязательно князем, а, скажем, Иванов Петр  Сидорович  считалсявыходцем из княжеской среды, если мать его  была  Гагарина.  Каждый,  дажеродившийся в  1900  году  в  Риге  или  Либаве,  все  равно  проходил  какгражданин, "проживавший долгое время на территории вражеского  государстваи сохранявший с ним дружеские и родственные связи".)   Если к тому же выяснялось, что у арестованного хотя бы на самых далекихразвилках родства были репрессированные (а по совести говоря,  у  кого  ихтогда не было?), то в меморандуме  он  назывался  не  иначе  как  "близкийродственник ныне разоблаченного врага народа"... Кончался меморандум так:

   "На основании всего изложенного   ПОЛАГАЛ БЫ   осудить Иванова Петра Сидоровича, выходца из враждебного класса, за егоантисоветскую деятельность на  8  лет  лишения  свободы  с  пребыванием  влагерях Сибири или Дальнего Востока".

   Подписывал эту бумагу начальник  спецотдела.  Утверждал  замнаркома,  идело летело в Москву с референтом от наркомата.   Затем оно рассматривалось в одно из чисел,  специально  отведенных  дляданной республики, на заседании ОСО.   Папки  лежали  на  столе,  члены  ОСО  брали  их  на  минуту  в   руки,перебрасывали  страницы,  заглядывали  в  меморандумы,   переговаривались,запивали разговоры нарзаном. Смеялись. Острили.  Представитель  республикидокладывал  им  дело  и  зачитывал  проект  решения.  Потом   председательспрашивал  мнение  референта  и  проводил  опрос   ("Ну   как,   товарищи,согласимся?"), а утром  машинистка  уже  печатала  на  бланке  "слушали  -постановили"...   Так во всяком случае  представлял  себе  это  дело  Александр  ИвановичБуддо, да, кажется, так оно и было в действительности.   А просуществовало это чудовище 20 лет -  до  сентября  1953  года  (см.передовую журнала "Советское государство и право"  за  1959  год  -  номерпервый).

   - Вот так и получается, дорогой Георгий Николаевич, - сказал  Буддо,  -что  подсудимый  вовсе  не  заинтересован  в  том,  чтобы  доказать   своюневиновность. Ну скажем, суд заворотит его дело на доследование. Ну и что?Подержат его еще месяца два и отошлют дело в Особое совещание. И  так  судбы дал ему по материалам лет пять  или  шесть  и  отправил  бы  в  местнуюколонию на бахчи, а по меморандуму ему  всыпят  в  Москве  всю  десятку  ипогонят "в Колыму, Колыму, чудную планету" - вот и все! А вот  вы  знаете,что рядом с нами, в другом коридоре,  есть  камера  оправданных  по  суду?Сидят и ждут, когда им всыпят по ОСО десятку! И  всыпят,  и  дай  Бог  каквсыпят!   - Почему? - спросил Зыбин. Голова  у  него  гудела.  Сознание  работалонеясно. Он теперь был готов поверить во все. Вот он попал в машину, колесозавертелось, загудело, заработало, и нет уже ни входа, ни исхода. И  ничтобольше не имеет значения. Ни ложь, ни правда, ни стойкость, ни мужество  -ничто! Нелепый случай его отметил, а  остальное  доделают  люди,  к  этомупризванные и приставленные. И нечего винить ни случай, ни людей.   Он  чувствовал  себя  вялым,  расслабленным,  как  бы   погруженным   вволокнистую вату. Больше всего  хотелось  лечь  и  вытянуться.  Он  лег  ивытянулся.   - Почему, спрашиваете? - спросил Буддо  и  подвинулся,  чтоб  дать  емуместо. - А потому, дорогой, драгоценнейший  мой  Георгий  Николаевич,  чтоосужденный по ОСО - это поручик  Киже  -  арестант  секретный,  фигуры  неимеющий. У всех порядочных заключенных статьи, а у  этого  буквы,  у  всехпреступников на руках приговор, где видно, за что про что он  страдает,  ион - пожалуйста! - его всегда может предъявить, а  у  этого  выписка.  Всепорядочные люди - воры, убийцы, насильники, спекулянты - в свободное времястрочат кассации, а ему и писать некуда и не про  что.  Всех  преступниковосвобождают по звонку, а этого -  еще  бабушка  надвое  сказала  -  то  лиосвободят, то ли нет. Придет из Москвы бумажка "слушали - постановили",  исиди еще пять лет. Я одного такого знаю, который уже 15 лет  сидит  и  воттеперь кончает и новый срок ждет, а о воле он и думать забыл, когда с  нимо ней говорят, он только рукой махнет.  Вот  начальство  и  понимает:  всепреступники как преступники, а этот какой-то черт в образе человека. Какаявина за ним - не поймешь, а опасен  пожизненно,  и  чем  скорее  он  концыотдаст, тем для человечества лучше. И вот гоняют его в тайгу,  под  землю,на Чукоткин Нос - лес сводить, тачки гонять, золото рыть.  Вот  помантулятего эдак года три, и конец ему - бирка на ногу и в вечную мерзлоту.  Однимсловом, не дай Бог вам во всем оправдаться! Берите богему! Берите, пока еевам предлагает добрый человек. Искренне, искренне советую!