Часть вторая. Глава 2

Прошел коридорный. Он постукивал ключом от волчка и  повторял:  "Отбой,отбой". Этой блаженной минуты ждали все камеры (после отбоя на  допрос  невызывали), но Зыбин и  без  того  уже  спал  -  ему  почему-то,  в  грубоенарушение всех правил, давали спать сколько угодно, но этот стук дежурногодаже до него дошел и во сне.   Ему вдруг привиделось, что он взбирается по узкой винтовой  лестнице  икаждый шаг отдается звоном и громом по всему помещению. А лестница ужасная-  железная,  грязная,  скользкая,  под  ногами   чешуя,   рыбьи   пузыри,картофельные очистки, разбухшие  газеты,  спичечные  коробки,  -  все  этохрустит и скользит под ногами. Но он все равно лезет  и  лезет,  хотя  ужетвердо понимает, что не лезть  ему  надо  бы,  а  просто  проскользнуть  вкамеру, юркнуть под одеяло и притвориться спящим. Однако  понимает  и  всеравно лезет. Добрался до последней ступеньки  и  уперся  лбом  в  потолок.Потолок весь в ржавых потеках и паутине, торчат желтые планки.  Он  стоит,смотрит на него и не знает,  что  же  дальше.  Но  что-то  должно  вот-вотпроизойти. И верно, происходит: отскакивает дверца,  и  в  четырехугольномпрорезе он видит Лину, только одно жестко срезанное лицо ее - квадрат лба,щек, глаз, подбородка. Все это недоброе, серое, нахмуренное.   - А, это ты, - говорит он беспомощно.   - Да, это я, - отвечает она сухо. -  Что  ж  ты  хотел  меня  обмануть?Думал, что я не знаю, какую бабу ты сейчас разыскиваешь  и  куда  от  меняскрылся?   И только она сказала это, как он понял, что его обставили -  успели  ейнаговорить, и она поверила.   - Господи, - взмаливается он, - да что ты их слушаешь?  Я  сейчас  тебевсе объясню.   - Ах! Все твои объяснения!  -  досадливо  отмахивается  она.  -  А  ну,покажите-ка ему, пусть сам убедится.   И тут откуда-то появляется Нейман. И стоят они уже не на лестнице, а  вдавешнем кабинете с пальмами и кожаными креслами - Нейман ласково и ехидноулыбается и вдруг, не отрывая глаз от его лица, проводит  рукой  по  верхукресла. Раздается противный пронзительный визг, он вздрагивает,  а  Нейманулыбается все шире, все ласковее и говорит: "Ну, посмотрите, посмотрите".   На полу стоят носилки под черным брезентом. И из-под него  высовываетсярука. "Неужели?" -  холодеет  он.  "Взгляните,  взгляните",  -  настаиваетНейман и пинком сбрасывает брезент. На носилках лежит та - Мраморная.  Онасовсем такая, как на горе, и даже руки у нее раскинуты так же, для полета.Но вот глаза-то не  мраморные,  а  человеческие:  светлые,  прозрачные,  сострыми, как гвоздики, зрачками - живые глаза в мраморе. "Так что же,  онавсе время на нас так смотрела, - додумал он, - только мы не замечали?"   - И ты хотел меня обмануть, - говорит Лина. - Выдать ту за эту? Ведь  ясразу поняла, зачем ты сбежал от меня на Или! Ты  вот  за  этой  мраморнойведьмой сбежал, а совсем не за той, что нашли на Карагалинке.   - Да не сбежал я, не сбежал! - говорит он чуть не плача. - Вся  беда  втом, что меня там арестовали. А еще бы немного, и я бы ее  обнаружил,  вседоказал бы, так вот ведь они помешали!   Лина стоит, смотрит на него, и лицо у нее страдающее и презрительное.   - Ну, Лина, - кинулся он к ней, - ну как же ты не видишь? Ведь  это  жесовсем не та, не карагалинская. Это  лежит,  которую  мы  с  тобой  ходилисмотреть на высокий берег. Ты старика-то могильщика помнишь?   Лина повернулась и пошла - он бросился было за ней, но тут Нейман оченьловко подставил ему сапог, он упал и с размаху стукнулся об пол. Боль былатакая, что искры посыпались из глаз  и  ему  показалось,  у  него  треснулчереп.   Он и верно трахнулся со всей силой о прутья изголовья. Перед ним  стоялБуддо и держал его за плечо.   - Ну и довели же они вас, - сказал он задумчиво.  -  Вы  с  вечера  всебормотали, метались, а сейчас только что я подошел к вам, хотел разбудить,вы как вскочите. Э! Смотрите, ведь кровь идет. Что, не тошнит?   - Да нет,  ничего,  -  пробормотал  Зыбин.  Ему  было  почему-то  оченьнеудобно перед Буддо.   - Да какое же там ничего! Ну, лежите смирно!   Он вдруг поднялся, подошел к двери и несколько раз отчетливо стукнул  воконце согнутым пальцем.   - Что вы? Зачем? - вскочил Зыбин.   - Затем, что надо, - огрызнулся Буддо.   Щелкнула и отворилась кормушка - небольшое продолговатое оконце в двери(в него подают еду), показалось четырехугольное лицо.   - Гражданин  дежурный,  -  четко  отрапортовал  Буддо  и  вытянулся.  -Заключенный Зыбин набил себе во сне синяк.   Окошечко захлопнулось, щелкнул замок, и дежурный вошел в камеру.   - Это как же так набил? - спросил он подозрительно. - Обо что же?   - Да вот, об спинку, - ответил Зыбин виновато, - приснилось!   Дежурный подошел к кровати и пощупал железные прутья.   - Об эти? - спросил он деловито.   - Да.   Дежурный провел рукой по прутьям.   - Вся бровь рассечена. Запишу завтра к врачу, - сказал он и прикрикнул:- Ночью нужно спать, а не шарахаться!   - Я и спал.   - Плохо спали, если такой рог! Вот еще что врач скажет...   Он ушел, а Зыбин недовольно сказал Буддо:   - Вот теперь к доктору идти! Ну зачем вы, в самом деле?   - А затем, дорогой Георгий Николаевич, - ласково ответил Буддо,  -  чтовсе рога здесь на твердом учете. Никто дам их приобрести за здорово живешьне позволит. За незаконный синячок тут сразу пять суток!   - Интересно! А какие же тут законные?   - А те, что сверху приносят! Из следственного  корпуса.  Вот  тот  носисколько хочешь, никто  не  привяжется.  А  так,  чтобы  вы  их  сами  себенаставили, а  потом  вызвали  прокурора  да  закатили  голодовку,  "требуюсменить следователя, а то он меня лупит", - нет, тут это  не  пройдет,  заэтим здорово смотрят. А потом, ведь и драка могла быть! А это  уж  крупныйнепорядок, за него и дело могут завести.   - Так что же? Там бьют, что ли? - чуть не вскрикнул Зыбин.   - Нет, чаем поят с творожниками, - усмехнулся Буддо, - и плакать еще неразрешают. А будешь плакать - в карцер пойдешь.   - А что же прокурор? Вот вы  говорите,  что  можно  прокурора  вызвать,голодовку закатить, от следователя отказаться.   - Экий вы быстрый! От следователя он откажется. Это  можно  опять-таки,если синяки незаконные. Если не дано было  указание  бить,  а  следовательпроявляет инициативу и все равно бьет, просто кончить дело поскорее  хочетили за красотой сюжета погнался и сует вам то, что совсем и  не  нужно.  Апротив законных синяков прокурор вам не защита. Если дано  указание  бить,то все! Бьют, пока не выбьют все что надо. Но это уж только там  решается,- он ткнул пальцем в потолок.   - В следственном корпусе?   - Еще повыше. На седьмом небе, у гражданина наркома. Вот во дворе радионедавно замолкло, значит, уже час доходит. Если через часа два или три  небудете спать - услышите сами.   - Что?   - Люди будут возвращаться с допроса.  Кто  придет,  а  кого  под  мышкипритащат. Если проснетесь, послушайте. Это любопытно. Ну, хорошо, спим.   Буддо отошел от него, лег  на  кровать,  вытянулся,  натянул  до  горлаужасное солдатское одеяло и почти сразу же захрапел. И лицо у  него  сталоясное и довольное. Чувствовалось, что он для себя все  вопросы  уже  давнорешил и седьмое небо его никак не волновало.   ...Зыбин лежал и думал.  То,  о  чем  говорил  Буддо,  было  совершенноневозможно. Бить тут не могли, как не могли, например,  есть  человеческоемясо. Орган высшего правосудия, официальная государственная инстанция, гдееще жил, обитал дух рыцаря Октября Железного Феликса, - не  мог,  не  мог,никак  не  мог  превратиться  в  суд  пыток.  Ведь  во   всех   биографияхДзержинского рассказывается о том, как он чуть не расстрелял  следователя,который не сдержался и ударил подследственного. И ведь когда это  было?  Вгоды гражданской войны и белогвардейских заговоров. Эти  книжки  и  сейчаспродаются во всех газетных киосках. Нет-нет, как бы  плохо  о  них  он  нидумал, но бить его не могут. В этом он был  уверен.  Но  так  думала,  такверила только одна логичная, здоровая половина его  головы  -  другой  же,безумной и бесконтрольной, он знал так же твердо другое: нет, бьют, и бьютпо-страшному! Эта мысль пришла в первый раз ему в голову, когда он  прочелречь обвинителя на одном из московских процессов ("Разговоры о  пытках,  -сказал тогда Вышинский с великолепной легкостью, - сразу же  отбросим  какнесерьезные")  и  особенно,  конечно,  когда  увидел  страшные   показанияобвиняемых  на  самих  себя.  Он  не  был  юристом,  правом   никогда   неинтересовался,  на  открытые  заседания  суда  не  ходил,  даже   западныедетективные романы и те любил не больно, но то, что  обвиняемые  наперебойдруг перед другом топят сами себя, что свидетелей  на  эти  торжественные,чуть ли не ритуальные заседания приводят и уводят под конвоем,  а  никакихиных доказательств нет, - все это ему  казалось  такой  нелепостью,  такимбредом, что он чувствовал: объяснить это можно только одним - бьют. И дажене только бьют, но еще и пытают. И лучше уж не думать, как пытают.   А раз у него произошел один разговор с директором, и  он  тоже  был  несовсем прямым и откровенным, но то, о чем не  могли  говорить,  они  тогдадоговорили до самого конца. Директор в то утро сидел в  кабинете  и  читал"Известия". Когда Зыбин вошел, он легко отбросил газету - она соскользнулапо стеклу на пол, - встал и пошел по кабинету.   - Ну, гады! - сказал он крепко. - Ну, мерзавцы, даже  читать  противно!То есть никакого уже стыда и совести не осталось. Все наружу. Читал?   Зыбин покачал головой.   - Прочти! Удовольствие получишь.  Ах,  гады!  Ах,  собаки!  Плачут,  наколени падают, просят учесть, клянутся еще быть полезными.   - И учтут?   - Да, как раз учтут! - огрызнулся директор. - Перешлепают, как собак, ивсе!   Зыбин ничего не сказал, только плечами пожал.   - А что ты как будто удивляешься? -  рассердился  директор.  -  Что  ж,миловать за такие дела, что ли?   - Нет, не то, но зачем же они тогда каются?   - Хм! Зачем каются? А затем они каются, что жить они,  дорогой,  хотят.Очень даже хотят! От крымских вилл да  курортов  в  крематории  что-то  небольно тянет.   - И что же, для этого нужно колоться?   - А ты бы не  кололся?  -  усмехнулся  директор.  -  Вот  тебя  бы  тамдопрашивали, а ты бы дурака валял? Так, что ли?   - Но если доказательств нет.   - Нет? Есть! Такие доказательства есть, что лучше и  не  надо!  Как  ихпредъявят - так сразу все расскажешь!   И наступила тишина.   - Это вы про что? - спросил Зыбин.   - А про то, что  нечего  тебе  дурачком  прикидываться,  -  рассердилсядиректор. - Да что они там, у тещи  в  гостях?  С  любовницей  на  постеливаляются? Нет, там, брат, запоешь! Там что  было  и  что  не  было  -  всеприпомнишь!   - Даже что и не было?   - Ты не говори, что не надо. За это знаешь что! Что было, припомнят.  Акаются потому, что процесс должен быть  показательным,  всенародным.  Весьмир теперь смотрит на наш Колонный зал  -  поэтому  и  факты  должны  бытьубедительные, яркие, простые.   - И правдивые?   - И правдивые! И, конечно, прежде всего правдивые. А что, разве у  тебяесть причины сомневаться, что,  скажем,  Каменев  или  Зиновьев  не  врагинарода? Или что Рыков не боролся против сплошной коллективизации, или  чтоиудушка Троцкий из-за рубежа не ведет борьбу на фашистские  деньги  противнашего ленинского ЦК и лично против товарища Сталина? Есть  у  тебя  такиефакты, что этого не было? Ну, что ж ты  молчишь?  Есть  или  нет,  я  тебяспрашиваю? Ну а если все это правда, то все остальное уже  мелочи.  Ходил,не ходил, говорил, не говорил, встречался, не встречался - все это  толькодля большей наглядности нужно. Вот тебя все  интересует,  добровольно  ониколются или нет. Ну, во-первых, какая добровольность, когда  речь  идет  ошпионаже и диверсиях. Ее не было  и  нет!  А  во-вторых,  ты  вот  человекграмотный, радио слушаешь, газеты читаешь. Вот я  тебя  и  спрошу:  ты  невычитал там, как буржуазия расправляется в своих застенках  с  борцами  заправа рабочего класса? Что творит Франко с республиканцами, ты знаешь? КакГитлер пытает немецких коммунистов? Что он сделал с  товарищем  Тельманом?Об этом ты думал когда или нет? Так что же,  они  будут  резать  на  кускинаших братьев, а мы в нашем Советском государстве их, гадов и бандитов,  ипальцем тронуть не смеем? А что нам на это скажет рабочий класс? Не пошлетли он нас за такую гуманность ко всем чертям собачьим? Ну, что ты на  менятак смотришь? Ну, что, так или не так?   - Ну, положим, что так, но...   - Ну и все, раз так. И без всяких там "но"! А таким людям не  место  нанашей советской земле - ты осознаешь это или нет?  Теперь  дальше.  Зачем,спрашиваешь, процесс? Да если бы они были рядовые шпионы, уголовная шпана,то было бы проще простого - прижал к ногтю, брызнули бы они, как вошь, - ивсе! И никаких оповещений не надо! Но ведь кто это? Председатель исполкомаКоминтерна,  Предсовнаркома,  члены  Политбюро,  наркомы  -  от  таких  неотмолчишься. Надо, чтобы народ от них  самих  услышал,  кто  они  такие  икаковы их дела. И чтоб еще другое наши люди поняли. Всякое отступление  отлинии партии - это смерть или предательство. Вон какие люди  были,  а  какскатились в болото оппозиции, как пошли не той дорожкой, то вон к  чему  ипришли! Так что же тогда о нас говорить, скажет советский человек. Куда жемы забредем, если мы начнем колебаться да умничать, не доверять сталинскойлинии? Вот для чего эти процессы и  признания  нужны.  Ну,  что  ты  опятьхочешь сказать?   Зыбин пожал плечами.   - Ничего.   - Ну а раз ничего,  то  и  нечего  играть  в  этот  самый  бесклассовыйгуманизм! Тоже мне засранная интеллигенция - он не понимает, не допускает!А вот Владимир Ильич допускал, он сказал: "Мы врага  били,  бьем  и  будембить". А ведь был гуманист почище, пожалуй, твоего Льва Толстого.   - Почему Толстой мой?   - А чей же еще? Мой, что ли? Мне его задаром не надо! Тоже мне,  развелв тридцать седьмом году непротивленье злу. Им можно, нам нельзя. Вот когдапойдешь домой, посмотри - там висит у входа-один плакат.  Очень  наглядныйплакатик.   Зыбин этот плакат уже  видел.  Им  были  оклеены  все  стены.  Железнаяперчатка, усаженная шипами,  душит  змею.  Змея  извивается,  хлещет  алаякровь. Алая, человеческая, а не змеиная, и железные шипы тоже в  крови,  ивесь плакат, как платок, промок от крови. А надпись: "Ежовая рукавица".   Вот с этого разговора сознание Зыбина как бы раздвоилось. Он не  принялрассуждения директора в полный серьез - мало ли что ему придет в голову? -но в душе его вдруг угнездился темный, холодный и почти сверхъестественныйужас. Он боялся брать в руки газеты и все равно брал и  читал  их  больше,чем когда-либо. Боялся говорить об арестах и  все  равно  говорил.  Боялсядопускать до сознания то, что таилось в каких-то подспудных  глубинах,  новсе равно в душе этот холод и мрак жил, нарастал и уже  присутствовал  прикаждой встрече, при каждом самом беглом пустом разговоре. Но разум у  негобыл  еще  защищен  надежно  этим  вот  "не  может  быть".  И  поэтому   ондействительно не знал, почему подсудимые на процессах так откровенно,  такговорливо, так хорошо выглядят и почему они такой дружной и веселой толпойидут на верную смерть. И что их гонит? Неужели совесть?   ...В ту же ночь, но, наверно, уже под самое утро, Буддо тихонько тронулего за плечо. Он открыл глаза и сразу же зажмурился. Свет бил в глаза  ещеболее наглый, нагой и обнажающий. Все предметы при нем казались стесаннымикак топором. Он хотел что-то спросить, но  Буддо  больно,  двумя  пальцамисдавил ему плечо и сказал "тес!".   Где-то совсем рядом плакала женщина - плакала тихо, горько, придушенно,наверно, утыкаясь лицом в платок или подушку.   - Кто это? - спросил Зыбин, но Буддо опять  сказал  "тес!"  и  приложилпалец к губам.   Прошел коридорный, поднял глазок и о чем-то спросил женщину. Та  как-тостранно всхлипнула и ответила, а потом  снова  заныла,  заплакала.  И  тутЗыбин чуть не вскочил. Он узнал голос Лины. Это она  плакала  и  причиталатут за стенкой. Да он и вскочил бы, если  бы  Буддо  не  притиснул  его  ккойке.   - Молчите! - приказал он свирепо, почти беззвучно.   Разговор продолжался. Теперь женщина не плакала, а слушала и  отвечала.И вдруг она очень отчетливо произнесла его имя. Тут он уж вскочил, и Буддоуже не удержал его. Боль и страшная тоска сожгли его почти мгновенно, и онсразу позабыл все. Он хотел  бежать,  ломать  все,  схватить  табуретку  игрохнуть ее об дверь. Только чтоб заорал на него  дежурный  и  назвал  егофамилию, только чтоб она поняла, что он здесь, рядом - все  слышит  и  всезнает.  И  в  это  же  время  какая-то  сила,  предел,   запрет,   власть,невозможность пресекли его голос, и он не закричал во всю мощь,  а  толькозабормотал - часто и нескладно:   - Я голодовку... Я сейчас же смертельную голодовку им! Я  к  верховномупрокурору... К наркому! Я на седьмой этаж сию минуту!   - Да молчите же вы, молчите! - испуганно шипел Буддо, зажимая ему  рот.- Чего вы кипятитесь? Ну? Ведь ничего же нет. Это кажется вам. Вот и  все,- наконец ему как-то удалось переломить Зыбина у пояса и усадить на койку.- Вот еще истеричка! - сказал он с презрительной жалостью. - Это же  обманчувств, наваждение. Я тоже  первую  неделю  все  слышал  голос  жены.  Вотвыпейте-ка воды! - И только он отошел от него, как женщина за стеной вдруггромко засмеялась - и он понял, что это не  Лина,  и  даже  голоса  совсемразные.   - Господи, - сказал он облегченно, как  бы  разом  теряя  все  силы.  -Господи, - и повалился набок головой в подушку.   А женщина сказала что-то уже в полный голос и пошла по коридору, чем-тозвеня и напевая.   - Здесь раздаточная рядом, - объяснил Буддо, - ведра и бачки стоят. Воти кажется.   - А что же вы... - начал было Зыбин громко и возмущенно,  но  сразу  жесник и не докончил. Потому что в самом деле было уже все равно.   Машинально  он  пощупал  бровь.  Синяк  -  предмет   строгой   тюремнойотчетности - наливался как слива и готовился к утру закрыть весь глаз.   Утром его вызвали на допрос. "Неужели опять к Нейману?" -  подумал  он.Но сразу увидел, что нет, ведут не вверх, а вниз. И кабинет был совсем  нетакой, как у Неймана, небольшой, темноватый, в окно лезли тополя, а диванаи кресел не было. Следователя звали Хрипушин (Зыбин  прочел  его  фамилию,когда подписывал бланк допроса). Был этот Хрипушин  статным  мужчиной  летсорока, с тупой военной выправкой,  с  большим  плоским  лбом  и  мощными,похожими на рога жука-оленя бровями. А глаза  под  этими  бровями  были  уХрипушина светло-оловянные. Затем был у него еще пробор по ниточке, френч,блестящие сапоги; Но вообще-то, конечно, мужчина  что  надо.  Таких  любятловцы душ  человеческих.  "Обратите  внимание  на  такого-то  студента,  -докладывают они. - Я с ним парочку раз толковал,  кажется,  наш  человек".Хрипушин, конечно, по всем статьям был нашим человеком.   - Здравствуйте, - сказал он строго и кивком отпустил разводящего, - вотсадитесь сюда, - показал на стул у двери. - А что это у вас с глазом?   Зыбин ответил, что это он расшибся во сне.   - Что же вы  так  беспокойно  спите?  -  сурово  и  насмешливо  спросилХрипушин. - У врача были? Хорошо, проверим. Так, имя, отчество",  фамилия,год, место рождения. Все точно и полностью.   Зыбин  ответил,  Хрипушин  записал,  и   затем   часа   два   они   обасосредоточенно работали. Кто родители? Как  девичья  фамилия  матери?  Гдеучился? Где работал? Имел взыскания? Где проживал до ареста?  По  адресам.Если ли братья и сестры? Адрес? Какие есть еще родственники? Адреса! Какиезнаете иностранные  языки?  Был  ли  за  границей?  Был  ли  под  судом  иследствием? Подробно, подробно, подробно! Не торопиться. Сейчас уже некудаторопиться.   Но Зыбин и не думал торопиться -  у  него  даже  в  голосе  прорезалисьэтакие  широкие  партикулярные  нотки  -  когда  он  объяснял,  что  такоефитопатологическая станция имени Докучаева, где работает его  сестра,  чтоДокучаев пишется через "о", а "фитопатологическая" через "и",  "а"  и  два"о". Хрипушин тщательно записывал все и  лишь  иногда  вскидывал  на  негоиспытующие грозные оловянные глаза - не издевается ли враг?  Но  враг  былсовершенно  серьезен  и  спокоен.  Он  хорошо   запомнил   Буддо:   теперьследователь мудрый пошел, это не то что раньше -  он  вас  уже  с  первогодопроса просветит насквозь.  Вот  посадит  вас  у  стенки  и  начнет  душувыдавливать, как, да что, да где - ты и так весь кипишь,  хочешь  поскореепонять, в чем дело, а он точит и точит...   Ну нет,  на  эту  дурочку  вы  меня,  дорогие  товарищи,  не  возьмете.Достаточно было уже одного Неймана - а терпения у  меня  воз  и  маленькаятележка. Дядя? До революции мой родной дядя  по  отцу  Сергей  Терентьевичработал в городе Мариуполе мировым посредником - это через  "о",  -  а  вовремя империалистической служил в Союзе городов. Это, кажется, с большой.   Так они в полном согласии прописали  до  вечера.  Кончили  один  бланк,взяли другой. Зажгли свет. Наконец Хрипушин отложил ручку и сказал:   - Теперь назовите всех ваших знакомых.   И тут Зыбин действительно чуть не рассмеялся. До чего  все  шло  именнотак, как он ожидал. Еще месяца два тому назад Корнилов, изрядно  подвыпив,рассказал  ему  о  своем  первом  допросе.  После  очень   корректного   инеторопливого  анкетного  разговора  следователь  вот  совершенно  так  жеположил ручку, откинулся на спинку кресла и  сказал:  "А  теперь  назовитевсех ваших знакомых". "Я спрашиваю его: то есть как  всех?.."  -  "Да  таквот, всех. А что,  у  вас  их  так  много?"  И  стал  я  называть:  назвалсослуживцев - это легче легкого, потом соседей,  тоже  несложно,  а  потомдошло до товарищей по учебе - тут уж  я  стал  думать:  ведь  были  простооднокурсники, а были и настоящие друзья - а с друзьями и дела, и разговорыбыли дружеские. Так вот всех их называть или  не  всех?  Назвал  не  всех.Затем женщины - с ними уж совсем морока. Если назвать,  то  их  потащат  всвидетели, а если нет, то,  может,  еще  скорее  потащат  -  так  как  же,называть или нет? Вот как бы вы поступили?"   Он тогда пожал плечами и сказал, что так сразу же ему  ответить  трудно("Ага! А мне, думаете, было легко?" - обрадовался  Корнилов),  но,  верно,некоторые наиболее явные знакомства скрывать все-таки невозможно. "Так вы,значит, назвали бы! - подхватил Корнилов. - И сейчас же пошли бы вопросы -где  познакомились?  Часто   ли   встречались?   Где?   Когда?   Кто   ещеприсутствовал? Были ли в ресторанах? Когда, в каких? В какой  компании?  Аможет, в кабинете? А потом вызовут ее, да и покажут ваши показания.  И  неполностью, конечно, а строчек с десять, там, где про ресторан. Вот и  все!И девчонка уж на хорошем крючке! Вот как я все это сообразил, так у меня взобу дыхание и сперло. Смотрю на следователя  и  молчу.  И  он  смотрит  имолчит. Ждет. А что ему торопиться? Ему все равно жалованье идет. Вот  тутя и взвыл. От нелепости, от беспомощности, от того, что не поймешь, что жеотвечать! Ох, этот первый допрос! Он мне вот  как  запомнился!  Потом  всемного легче пошло - появилась конкретность. И хоть я и виноват не был -  яже рассказывал вам, как все это получилось, - но это уж другое  дело!  Раззаложили, то, как говорится в анекдоте, "не теряйте, кума,  силы  и  идитеспокойно на дно". Я и пошел. Раскололся и подмахнул! Не глядя! А  что  тамглядеть! Но вот этот первый тихий, заметьте, совершенно тихий допрос - вотон мне запал на всю жизнь. Ну а потом выяснилось, что ни беса  лысого  онине  знали.  А  просто  на  пушку  брали!  Есть  у  них  такие  штучки  дляслабонервных!"   Этот рассказ Зыбин запомнил накрепко и даже эти словечки - "заложил"  и"раскололся" - тоже запомнил. Да и психическая атака Неймана тоже кое-чемунаучила. И сейчас, когда Хрипушин задал  ему  тот  же  вопрос  -  назовитезнакомых, - он с величайшей легкостью небрежно ответил:   - Да нет их у меня.   - Как? - Хрипушин от изумления даже как будто подавился  словом.  -  Тоесть вы утверждаете, что... - И сразу же, не давая опомниться  и  добавитьчто-то, схватил ручку и записал. - Вот, "знакомых не имею", -  сказал  он,поднося протокол Зыбину, - прочтите и подпишите. Так, хорошо! Значит,  тригода живете в Алма-Ате и никого в ней не знаете! Отлично! Запомним!   Он снял телефонную трубку и вызвал разводящего. Он был  очень  доволен:на поверку этот Зыбин оказался круглым дураком.

   А через час Хрипушина вызвали наверх - и он  понял,  что  дурак-то  он.Начальник отдела Гуляев,  корректный,  точный,  холодно-ласковый  заморыш,усадил его в кресло, открыл  и  придвинул  портсигар  и  осведомился,  какобстоит дело с его заявлением о путевке в Сочи.  Сумеет  ли  он  до  этогоразвязаться с Зыбиным? Хрипушин только хмыкнул и протянул бланк допроса.   - Я с ним за две недели все кончу! - сказал он.   -  Да?  -  немного  удивился  Гуляев.  -  Он  на  вас  произвел   такоевпечатление? Интересно! Что ж, признается?   - Да нет, наоборот, крутится, вертится, но без всякого толка.  И  сразуже заврался! Напропалую!   - Крутится, вертится шар голубой! - пропел Гуляев, читая,  у  него  былчистый звонкий дискант. Злые языки говорили, что он до семнадцати лет  пелв  церковном  хоре.  -  Врать-то  он,  конечно,   горазд.   А   вот   этимзаинтересуйтесь-ка! - он постучал пальцем по строчке. - Отец умер  в  1919году в Самаре. Это почему же вдруг  в  Самаре?  Он  же  коренной  москвич!Может, расстреляли? Ведь там до этого чехи были, может, он к ним и дернул,а?   - Есть заинтересоваться! - по-военному ладно и бодро ответил Хрипушин.   - Да, заинтересуйтесь! Это для общей характеристики будет кстати.  Так,так, так! Ах, негодяй! К следствию он не привлекался! А что ночь  просиделв камере на Лубянке, это не в счет. И это несмотря на наш разговор с  ним.Ну, остер мальчик!   - А вы читайте дальше, - усмехнулся Хрипушин, - конец!   - Читаем конец. Так, так,  так!  Хорошо,  хоро-шо!  -  И  вдруг  Гуляеввозмущенно бросил  протокол  на  стол.  -  Слушайте,  да  что  это  такое!"Знакомых не имею".   - Видите, какой дурак, - с готовностью подхватил Хрипушин. -  "Знакомыхне имею", так теперь я его буду уличать на каждом шагу.   Гуляев посмотрел на него, хотел что-то  сказать,  но  только  вынул  изпортсигара папиросу, помял, высек огонь  из  зажигалки,  закурил,  помоталзажигалкой, чтоб загасить огонь, и только тогда сказал:   - Вы будете уличать его на каждом шагу, то есть называть  ему  фамилии.Вот это ему и надо. Он сразу же узнает, кто проходит по его  делу,  а  ктонет. Не он нам, заметьте, будет называть кого-то, а мы ему. В этом  и  вседело.   - Да я его, негодяя, на следующем допросе...  -  вскочил  Хрипушин.  Онсразу все понял.   - Сядьте! - улыбнулся Гуляев. - Не надо принимать так близко к  сердцу.Ну и начнется у вас на допросах сказочка про белого бычка. Вы скажете: "Вылжете". А он ответит: "Нет, я не лгу". "У вас есть знакомые". - "Никого  уменя нет"... - "Нет есть". - "Нет нет". Ну и сколько же можно  тянуть  этурезину? А тут еще у вас путевка! Значит, вы будете торопиться. И,  конечноже, назовете ему имена. Ну и все! Инициатива нами упущена. Но  хитер!  Ох,хитер, дьявол! Нет, если вы его с первого раза не взяли, то теперь  уж  невозьмете.   Он еще раз затянулся и задумался. Да, Нейман на этот раз оказался прав.Хрипушин - это совсем  не  то.  Требовалась  тонкая,  продуманная  работа.Дело-то  планируется  немалое.  Ни   больше   ни   меньше   чем   открытыйалма-атинский процесс на манер московских.  Профессора,  бывшие  ссыльные,писатели, троцкисты,  военные,  убранные  из  армии,  -  шпионаж,  террор,диверсия,  вредительство  на  стройках.  Приезжал  Пятаков,  оставил  своюагентуру, имелась связь с Японией через Синцзян. Зыбин  и  собирался  тудамахнуть с золотом. Но если его не  удастся  заставить  писать  и  называтьимена, то тогда все может  полететь.  Тут  важен  каждый  месяц,  ситуацияменяется иногда молниеносно, поэтому самое главное - успеть, не  упустить!Нейман предупреждал: матом и кулаком тут не возьмешь. Но он подумал:  еслипосле первого строго законного допроса спустить с цепи эдакого  цербера  -адского пса с лаем и бешеной слюной, - то можно и взять. А в случае чего -карцер! Не поможет? Ласточка! А  потом  опять:  законность,  корректность,тихая беседа, чай с шоколадными конфетами. Книжные новинки. А этот Зыбин ктому же субъект неустойчивый, слабохарактерный, жизни не знает.  Здесь  онсовсем сбился с панталыку, ведет дурацкие  разговоры.  Так  что,  пожалуй,можно взять. Конечно, Хрипушин годится только  на  первые  пять  -  десятьдопросов, и потом в дело вступают они -  он  и  Нейман,  но  как  затравкаХрипушин хорош. Так думал он - и вот, видно, осекся. Впрочем,  осекся  ли?Может, случайность? Ведь активного допроса еще не было. Надо подождать. Онеще раз затянулся, затем отложил папиросу и протянул протокол Хрипушину.   - Возьмите-ка! Ну что ж! Ничего непоправимого не произошло, на  ошибкахучимся. Но теперь я вас буду просить: протоколы сначала пишите  начерно  иприносите мне. Подписать ему дадите в следующее утро. Так, пожалуй,  будетлучше.   - Да вы не сомневайтесь, - бурно взмолился Хрипушин.  -  Никуда  он  неденется, я ему...   - Ну, ну, -  Гуляев  встал,  подошел  к  Хрипушину  и  слегка  дружескипохлопал его по плечу, - ничего, ничего, бывает.  Теперь  будете  иметь  ввиду это - вот и все.   Когда дверь закрылась, Гуляев подошел к столу, придвинул к себе телефони вызвал было по коммутатору Неймана, но как только  услышал  его  резкий,отчетливый голос, так сразу же опустил трубку.   - Главное - не пороть горячки - не то сказал, не то подумал он,  -  тутнужна выдержка!