Часть вторая. Глава 1

О муза истории Клио!   Зыбин крепко спал, и ему снилось Черное море и тот городишко, в которомон три года назад прожил целых два месяца.   Город этот был маленьким, грязненьким, с  улочками-закоулочками,  то  вгору,  то  под  гору,  с  лавочками-прилавочками,  с  садами-садочками  и,наконец, с курортным базарчиком над самым-пресамым морем.   До полудня этот базарчик дремал, а после обеда вдруг  становился  самымшумным и веселым местом города. На середку его  выкатывались  два  дубовыхбочонка, устанавливали их на козлы, и усатый грек в белом  фартуке,  вечнопод хмельком, с шуточками-прибауточками  угощал  всех  желающих  настоящимпортвейном и мадерой. Пара стаканов - полтинник, пять стаканов - рубль; задва рубля - пока назад не пойдет.   Вино было мутное, теплое, пахло оно перегорелым  сахаром,  и  от  него,верно, подташнивало, но все  равно  к  вечеру  ишачок  увозил  уже  пустыебочонки.   А рядом с бочонками были на  циновках  разложены  сувениры:  засушенныеморские коньки, похожие на бессмертники, связки белых и желтых  ракушек  -бусы, плоские сиреневые камешки - с морем, чайками и пальмами и,  наконец,крабы. Вот крабов было тут  больше  всего  -  наверно,  сотни,  -  всяких:желтых, красных, розовых, багровых, почти черных - их притаскивали из домана лотках и осторожно расставляли по циновкам... Так они стояли на колючихножках,  сверкали  лаком,  походили  то  на  туалетные  коробки,   то   натуфельки-баретки, то на огромные круглые пудреницы, и  вокруг  них  всегдатолпились курортники. Зыбина они интересовали не слишком, но на  базар  онходил: ему тоже до зарезу  нужен  был  краб,  но  не  такой,  как  тут,  анастоящий, черный, колючий, в шипах и натеках,  с  варварски  зазубреннымиклешнями, в зеленых подводных пятнах на известковом шишковатом  панцире  -но именно таких на базар-то и не выносили. Вероятно, они были все-таки  неходкий товар, да и то сказать, разве такого поставить на комоде  на  белоепокрывало с мережкой между круглым  зеркалом  и  той  же  самой  туалетнойкоробкой?   Еще до приезда сюда, в санаторий имени Крупской  -  Зыбин  там  занималодну из пяти коек в угловой комнате, - он, листая  каталоги  и  проспекты,установил про себя три достопримечательности этого городишки. Первая -  вовремя оно здесь существовал крупнейший античный порт,  отсюда  вывозили  вИталию зерно (найдена обширная посвятительная надпись  Посейдону,  разрытыостатки амфитеатра, работает городской  музей).  Вторая  -  возле  городкарасположен едва ли не единственный на Черном море  детский  пляж  (детскийпарк, карусель, больница  костного  туберкулеза,  а  летом  и  Центральныйдетский театр под художественным руководством Натальи  Сац).  Однако  этотпляж и выходил каждое утро Зыбину боком. Просыпался он рано, часов в пять,одевался, брал книгу, бинокль и незаметно прошмыгивал на  улицу,  к  морю.Было тихо, светло, безветренно. Все еще спали: швейцар в  дверях,  дворникна дворе, привратник у ворот - и никто не замечал ни как он уходил, ни каквозвращался. А возвращался он часов в  семь  и  сразу  заваливался  спать.Правда, в девять всех будили на завтрак, но он  спал  все  равно.  Но  ещечерез час хочешь  не  хочешь,  а  приходилось  вставать.  Угловая  комнатавыходила  окнами  на  детский  пляж,  на  какой-то  особенный,  специальноотгороженный сектор его, и по утрам стекла дребезжали от  детского  визга.Пока дети баловались и свободно могли упасть и захлебнуться, мамаши сиделина простынях и шумно переживали: "Рудик, ты  куда  полез!  А  что  я  тебесказала, Рудик, сегодня  утром?!  Только  до  грудки,  только  до  грудки,скверный мальчик! А, ты вот как!" - и  вслед  за  этим  всегда  раздавалсярезкий визг. Конечно, спать было уже невозможно, он  вставал,  одевался  впижаму, садился перед окном с книжкой в руках, но не читал, а  смотрел  наморе. И через некоторое время  наступала  тишина,  детей  уводили.  Мамашивставали с простынь,  переговаривались,  расхаживали,  слегка  массировалисебе ладонями животы и ляжки. Потом они лезли в море, но так как это  былиособые мамаши, то купались они без всякого плеска и шума,  достойно  и  неособенно  долго.  Через  полчаса,  обалдев  от  солнца  и  моря,  они  ужевыкарабкивались на берег и забирались под навес, там они пили  из  зеленыхтермосов,  похожих  на  осоавиахимовские   противогазы,   горячее   какао,раздирали багровыми ногтями апельсины и  наконец,  напившись  и  наевшись,вяло сваливались на бок и тихо засыпали. И все  на  пляже  засыпали  тоже.Ветер бродил по песку, вздувал юбки и  блузки,  добирался  до  зонтиков  икорябал их спицами песок, колыхал огромные, голубые, как глобусы, мячи, и,так ничем основательно и не заинтересовавшись, тихонечко уходил с пляжа.   А еще через час в санатории звонили  на  обед.  Зыбин  вставал,  бросалкнигу на тумбочку, переодевался и шел в столовую. И дальше все шло как  позаведенному: обед, купанье, прогулка, кино или  что-нибудь  в  этом  роде,потом ужин, вечерняя прогулка и сон.  Но  иногда  перед  обедом  случалосьнеобычайное: на пляже - и всегда в одно и то же время! - появлялась тонкаяженская фигурка: черное трико, загорелые ноги,  короткая  светлая  гривка.Она шла, болтала руками, смеялась, пинала подвернувшийся мячик, и он летелчерез весь  пляж,  бросала  кому-то  что-то  веселое  и  исчезала  так  жевнезапно, как и появлялась.   Вот это и было второй достопримечательностью города.   О  третьей  много  говорить  не   приходилось:   в   городе   помещалсяединственный в Советском Союзе Институт виноградоводства и виноделия.   А море возле городишки плескалось тихое, мутно-зеленое,  ласковое,  какзадремавшая на солнцепеке кошка. Бог его знает, каким оно было две  тысячилет назад, когда к извилистым берегам его подплывали красногривые  морскиекони и драконы из Афин и Неаполя, но сейчас  можно  было  уйти  в  море  скилометр, и все тебе будет по пояс, по пояс, по грудку, по шейку, и толькодалеко, там, где опускаются на воду бакланы, - с ручками.   Зыбин облюбовал себе одно место и каждый день приходил сюда до восхода,небо в эти часы было еще темное,  с  прозеленью,  звезды  прозрачны,  тенипризрачны, а море пустынно, и пляж пустынен, и ничего не было ни  в  небе,ни на море, ни на суше. А  на  самом  пляже  только  пустые  размалеванныеузорчатые теремки, изрытый песок, навесы и тени от них.   Он смотрел с высокого берега на пляж и дальше, на море, и  еще  дальше,на быстро светлеющий горизонт, и молчал. И все в нем тоже молчало.  Легкаядымка  лежала  на  всех  предметах  мира,  и  волны  катились   медленные,бесшумные. Было тихо, спокойно, чуть  безнадежно,  чуть  жутковато  -  такбывает, когда зайдешь ночью в опустевшую пригородную  станцию,  где  горитпод потолком только одна лампа  и  никого  нет,  или  в  ночную  аптеку  сзаспанным провизором, или пройдешься по запертому рынку. Только,  конечно,здесь все было выше, огромнее, торжественнее и печальнее.   "Как перед лицом Вечности", - сказал  бы  он,  если  бы  умел  говоритькрасиво, но так говорить он не умел и  поэтому  только  стоял  и  смотрел.Что-то очень-очень многое приходило ему в  голову  в  те  минуты,  но  всенеопределенно, спутанно, и ничего из этого он не мог ухватить и держать  всебе, пожалуй, только вот это: тишина, высота и даль.   Постояв так еще с пару минут, он подходил к деревянной  лестнице,  клалруку на перила и соскальзывал вниз.   Здесь настроение его менялось снова. Вот тут,  думал  он,  может  быть,точно на этом самом месте, где сейчас лестница, а внизу будка мороженщицы,толпились судовладельцы, матросы, рабы, родственники, ждали судов, гонцов,известий о походе Александра Македонского  в  Индию.  Удивлялись,  гадали,покачивали головами,  ловили  слушки  и  сами  небось  еще  что-то  к  нимприсочиняли. Вот он  пересек  Сирию,  промчался  через  всю  Азию,  прошелстрашные огнедышащие степи ее, где живут людоеды и  амазонки,  а  кони  ихжрут человечину, и двинулся к самым границам мира. Достиг  Инда.  Переплылего. Встал лагерем и провозгласил Всемирную империю,  родину  новой  нацииперсогреков. Что-то будет, что-то будет! Земной шар свалился ему в ладонь,и он играет им, как яблоком. Теперь - все! Прекратятся все войны,  утихнутвсе распри, сами собой исчезнут границы, и будет едина земля и едино небо,и на небе Бог, а  на  земле  этот  божественный  юноша,  сверхчеловек,  еехозяин: счастливое время, в которое мы живем, счастливые наши дети.   Ни беса лысого из этой дурацкой петрушки, разумеется, не вышло. Мир  неяблоко и не мячик, и его - шалишь! - в кулаке не сожмешь!   Хозяин вселенной непостижимо скоро отдал концы (а может,  и  помогли  -подсыпали чего-нибудь), а слуги,  сразу  ставшие  царями  и  тоже  богами,передрались, перерезались и стали провозглашать.  Они  провозглашали,  онипровозглашали, они провозглашали до тех пор,  пока  не  перестало  что  импровозглашать, тогда они все рухнули, пожгли города и библиотеки, высунулиязыки и отреклись от всего. А кончилось все  это  безнадежным  и  страшнымутомлением мира. Волны этого утомления доходили, конечно, и сюда, но  врядли оно тут особенно чувствовалось. У  истории  в  то  время  были  слишкомкороткие руки, и так далеко они не протягивались.   А  потом  наступила  Римская  империя.  Войны,  кризисы,   убийства   ибезнадежие - Август, Тиберий, Нерон, Христос и христианство, - город  сталримской колонией. Теперь из его бухт отходили транспорты  с  зерном  (ставВеликими, империи почему-то всегда начинают голодать), и навстречу им  шлисуда с бронзой,  мрамором,  статуями  императоров,  льняными  и  шелковымитканями, порченой монетой, которую в ту пору  таскали  за  собой  мешками.Потом империя затрещала по всем швам  -  она  ведь  из  Великой  сделаласьВсемирной, - кого-то убивали, что-то жгли, кому-то  что-то  доказывали  и,конечно, ничего доказать не могли. А певцы и поэты творили,  а  императорывоевали, а юристы кодифицировали, а философы подводили  подо  все  базу  -город же прижался к земле и ждал, ждал, ждал, чем же все это кончится?  Э!Да ничегошеньки он не ждал, он просто жил, как тысячу лет до этого, и все!Ловил и солил рыбу, сеял хлеб, давил вино, справлял свадьбы  и  ни  о  чембольше не думал. Да, вот так, сбрасывая туфли и заходя в воду,  думал  он,вот так именно и было. Жили, любили, деток рожали и больше  ни  о  чем  недумали. Это мы теперь что-то за них придумываем, а они просто жили,  да  ивсе тут. Ведь и я тоже живу сейчас, и все. А может, через тысячу лет и променя начнут что-то выдумывать, какие-то необычайные мысли мне приписывать,провиденье, трагедийность, чувство истории,  потому  что  буду  я  уже  нечеловеком, а памятником - и не просто памятником, а памятником чего-то,  авот чего - они уж придумают сами.   Это была его навязчивая идея, он думал об этом каждый день то  зло,  тогрустно, то равнодушно, но никогда не весело, потому что понимал, что  этобред и он начинает уже бредить.   Иногда он встречал в эти часы таких же, как он,  праздношатающихся,  ихбыло немного, любителей одиноких утренних  прогулок,  всего  два  или  тричеловека. Но все они были какие-то особые люди, совсем не похожие на  тех,кого он встречал днем. Впрочем, что  ж?  Он  ведь  и  сам  был  не  совсемдневной.   Но особенно его поразил один человек. Он на этот раз  шел  по  пляжу  иувидел: в море, далеко от берега, стоит человек. И даже не человек  стоит,а просто торчит из воды голова. "Вот еще чудило",  -  усмехнулся  Зыбин  иостановился. Прошло пять минут, семь, десять, Зыбину уж надоело стоять,  аголова все не двигалась. "Что он там делает, - подумал он уже  сердито,  -на море, что ли, смотрит?" Человек действительно смотрел на горизонт -  наясную, широкую и почти зеленую ленту рассвета. Вверху было тяжелое  темноенебо, внизу черная вода, а в глубине ленты как будто  что-то  происходило,назревало, рвалось вовне, стреляло искрами. И Зыбин тоже стал смотреть, носкоро это ему надоело, и он пошел дальше.   И встретил второго человека.   Человек этот сидел  на  камне  и  швырял  в  море  гальку  -  небольшойкруглолицый  толстячок  с  лысинкой.   Когда   Зыбин   подошел,   он,   необорачиваясь, произнес:   - Когда бросаешь камни в воду, следи за  кругами,  иначе  твое  занятиебудет бессмысленно - так сказал Козьма Прутков.   - Мудрые слова, - вздохнул Зыбин сзади.   - Еще бы! - Толстячок  примерился  и  бросил  плоский  камешек.  -  Эх,сорвалось, а раньше я до шести блинов пек. - Он  посмотрел  на  Зыбина.  -Слушайте, а где же я вас видел? Вы не из "Дзержинского"?   - Нет.   - Черт, где ж я тогда вас видел? - он смотрел на  Зыбина  пристально  инапряженно. - И не из "Худфонда"?   - Нет, не из "Худфонда". Я вообще не художник, - усмехнулся Зыбин.   - Хм! Жаль! Хотя,  положим,  в  этот  час  мы  все  художники!  Да!  Ноальбома-то у вас нет! Значит, вы точно не художник, так откуда же, а?..  А- вспомнил! Так я на рынке вас видел! Вы еще какого-то там  особого  крабаискали! Так? Ну, конечно! Ну что, нашли?   - Нет, - ответил Зыбин. - Такого, как надо, не нашел.   - А какого же вам надо? - усмехнулся толстячок.   - Натурального.   - То есть как это натурального? - весело удивился толстячок. - Да они ивсе не из папье-маше.   - Мне надо было настоящего, черного, прямо из моря, - объяснил Зыбин.   - Ах, вот какого! Да, такого вы там не найдете! Это надо вам у  рыбаковискать. Хотя нет! Они теперь крабов тоже не ловят, у них артель, план.  Незнаю, не знаю, где вы такого найдете. Слушайте, а я вот  вспомнил,  я  васвторой раз здесь встречаю - ведь это вы вчера  сидели  на  скамейке  окололестницы? Так? Ну вот, ну вот, что, тоже не спится?   Зыбин улыбнулся. Ему этот толстячок почему-то сразу понравился, он  былвесь какой-то совершенно свой, мягкий, округлый, добродушный, в мешковатомкостюме, в туфлях на босу ногу.   - Да нет, не то что не спится, - сказал он, - а просто грешно просыпатьтакую красоту.   - Правильно, - толстячок даже с места вскочил,  -  очень  правильно  высказали: грешно. Только сейчас ее и увидишь, а как мамаши придут да  детокприведут, да еще наши пьяницы с бутылками пришествуют -  то  будет  уж  неморе, а парк культуры и отдыха. Или, как сейчас говорят,  парк  отдыха  откультуры! Это точно! Это совершенно точно! А  я  вот,  знаете,  приду  ещезатемно, сяду на этот вот камешек - я его специально со склона скатил -  исижу, сижу. И вот туда гляжу, на турецкий берег. Ведь там восход.  Восходытут, я вам скажу, замечательные, совсем не такие, как в книгах.  Там  ведь"игра красок", борьба тьмы и света, пожар и еще что-то,  нет,  тут  ничегоэтого нет. Тут все совсем иное - покой. И вот сидишь, смотришь и  до  тогозасмотришься, что  утеряешь  всякое  представление  о  часах.  И  вдруг  впионерском лагере горн заиграет. Это значит, ты  часа  три  как  пенек  наодном месте проторчал. Вот вы сейчас снизу идете,  не  обратили  внимания,стоит там человек в море? Или нет? А, стоит! А знаете,  кто  это?  О,  этознаменитая личность. Это один румынский коммунист. Его пять лет в одиночкепродержали, и он за эти пять лет дальше вот этой скамейки ничего не  видел- такая камера была. Тут стена, тут  стена,  тут  стена,  в  углу  параша,вверху окошечко - вот и все. И лампа в решетке. Слепнуть даже стал.  Всегонеделю тому назад его на самолете привезли, хотели положить в  больницу  -он ни в какую! Везите к морю! Вот и привезли, поместили в санаторий ЦК,  атеперь директор не знает, что с ним делать, ему  же  режим  предписан,  позвонку ложиться, по звонку вставать, не перекупаться, не  перегреться,  непереутомиться, а ему все нипочем! Уходит ночью, приходит ночью - ну что ж,вязать его, что ли? Я его, знаете, понимаю. Ведь простор! Смотрите,  какойпростор! На сотни верст только море, море, море  -  вот  оно,  вот!  -  оноткинул голову, раскинул руки и глубоко вобрал в себя воздух. - Простор!   Сзади заиграл горн.   - О! - сказал толстячок. - "Бери  ложку,  бери  хле-е-еб  и  садися  заобе-е-ед". Так моя племяшка поет. Значит, уже девять. Пора! Вам  к  маяку?Ну и отлично, по дороге, значит. Пошли. Значит, вы не художник, а если  несекрет, кто?   - Историк я, - объяснил Зыбин. - По Риму.   - А-а, - сразу посерьезнел толстяк.  -  Ну,  ну.  А  тут  есть  на  чтопосмотреть. Вы, конечно, в музее уже были? Нет? Как  же  так?  Обязательнозайдите. Там директор много что собрал - вазы, монеты,  три  статуи.  А  яведь... - Он вдруг  остановился  и  продекламировал:  -  "Квоускве  тандемабутере, Катилина, пациенциа ностра?" Вот! На  всю  жизнь  врезалось!  Тактогда врезали. Я ведь в 1916 году  Первую  классическую  минскую  гимназиюокончил! Клингер Макс Адольфович - такую фамилию вы никогда не слышали? Ону  нас  древние  языки  преподавал.  Вот  уж  знал  предмет.  Еще  бы,  изобразованнейшей семьи! Культурнейшие люди!  Он  у  нас  ученическим  хоромдирижировал. Помню, раз учили мы "Коль славен". Ну,  ребята  у  нас  в  товремя уже были со всячинкой. С идеей! Кто поет, кто только рот раскрывает.И я тоже рот раскрываю. Вот он  наклонился  и  в  самое  мне  ухо  пропел:"Жи-и-ид! Что ж ты не пое-е-ешь?" Ну я и запел!  -  Толстяк  расхохотался,засмеялся и Зыбин.   - Так, значит, вы в классической учились? - спросил Зыбин. - А  я  ведьдумал, что...   - Что все евреи в коммерческие и в реальные шли, - подхватил толстячок.- Правильно, так и было. Но  мой  папа  обязательно  хотел,  чтоб  я  сталадвокатом. Ну хотя бы помощником присяжного поверенного.  Тогда  евреев-тоне больно в самое сословие пускали. Но мой предок однажды в  Киеве  ОскараГрузенберга слышал, с тех пор словно слегка тронулся. Портрет его  у  себяповесил, речи покупал и по-особенному переплел-то. Да вот обманул я  отца,не  вышло  из  меня  адвоката!  Не  вышло!  -  И  толстячок  даже  немногопогрустнел.   - Да! - вздохнул Зыбин. - Да! - И только что хотел спросить  толстячка,так кто же он будет, как тот сказал:   - А в музей вы обязательно зайдите.  С  директором  познакомьтесь.  Этотакой человек - вот увидите,  на  каждого  отличного  специалиста  как  наГоспода Бога смотрит. Он вам много что порасскажет. Вот, кстати, и  насчеткраба, может, что  дельное  посоветует.  У  него  все  десятиклассники  наподхвате.   - Я зайду, зайду, - поспешно заверил Зыбин. Ему и в  самом  деле  сталонеудобно: десять дней как приехал и еще не был в музее.   - Зайдите, зайдите, - серьезно посоветовал толстячок.  -  Ну,  а  засимпозвольте пожелать вам всего наилучшего - вот мы уж и  дошли.  Звать  меняРоман Львович, я тут рядом с вами в доме отдыха имени Цюрупы.  Очень  былоприятно познакомиться... Если, может,  когда  надумаете  зайти  в  шахматысгонять. - Он слегка  поклонился  и  быстро  ушел.  А  Зыбин  вдруг  остроподумал: "А откуда же он  знает,  где  я  нахожусь,  ведь  мы  только  чтослучайно познакомились?!"

   Была и еще одна встреча - тоже очень ранняя, - но не на этом  месте,  амного дальше, там, где уж начинался дикий берег без пляжей и скамеек.  Воттам однажды он и повстречал ее - ту самую, в черном  трико  и  с  гривкой.Только об этом он боялся вспоминать. И она ему, верно, не снилась.

   Хлопнула дверь. Зыбин вскочил. Горела тусклая тюремная лампочка. Стеклоза решеткой было фиолетовым.  На  кровати  напротив  сидел  высокий  худойстарик, поросший щетиной, и смотрел на него.   - Ну и долго же вы спали, - сказал старик.   Зыбин вздохнул и уселся на кровати.   - А сколько сейчас времени?   Старик слегка пожал плечами.   - Да, кажется, что ужин привезли, вон слышите  визг  -  бачки  по  полупередвигаются. Значит, уже  шесть  часов.  А  ведь  здесь  днем  спать  неполагается. Это  для  вас  сегодня  почему-то  сделали  исключение,  -  онпривстал и протянул руку. - Ну что ж? Давайте знакомиться, Буддо АлександрИванович, доставлен в сию смиренную обитель  из  городской  колонии.  Шьютновую статью. А вас как прикажете именовать?   Зыбин назвался.   - Из музея?! - радостно удивился Буддо.   - Да-а! А откуда вы...   - Господи, да я же  из  колонии!  Там  мы  каждый  день  "Казахстанскуюправду" читаем, от корки до корки. А вы там  часто  статейки  помещали:  оБиблии, о музее, о раскопках. "Г.Зыбин". Это вы?   - Я.   - Ну вот. Ну страшно рад! То есть, конечно, плохая радость, но-о... Да,провел я, Георгий Николаевич, в этой колонии пять  лет  незаметных.  Можносказать, как у тещи  на  печи  пролежал.  Я  ведь  там  топливным  складомзаведовал. Саксаул  выдавал.  Все  надзиратели  передо  мной  на  лапочкахходили! Ну а как же? Захочу - вместо полтонны семьсот пятьдесят им отпущу,а захочу - он и своих пятисот недоберет. Весы же у меня дрессированные!  Вобщем, жил! Газеты, книги, радио! По выходным кино! Жить можно!   - Ну а потом что?   - А потом забрали. Теперь вот новое дело шьют.   - Язык?   - Да, начали с языка, а теперь кое-что и посерьезнее  клеят.  Пятьдесятвосемь-шесть через семнадцать. Вам это ничего не говорит?   - Нет.   -  Террор  через  соучастие.  Сочувствовал  убийцам  Сергея  МироновичаКирова. Вот как!   - А свидетели - заключенные?   - А кто же еще? Они, милые, они,  мои  родные!  Весовщик  да  подсобныйрабочий. Я же его и пригрел. Такой хороший  мальчик:  красивый,  вежливый,культурный, из порядочной семьи - музыковед. Дядя -  академик,  агрохимик!Вот он мне, сукин сын, и удружил! Написал цидулю. Показал, что я восхвалялНиколаева. Говорили, конечно, мы и про  Николаева,  но  совсем  не  в  томсмысле.   - А в каком же?   (Зыбин знал, что в тюрьме расспрашивать не полагается,  но  ведь  Буддосам лез на разговор.)   - Да просто я сказал, что странно мне все это дело-то, то  есть  не  тостранно,  что  Кирова  убили,  -  нашелся  сумасшедший   и   убил,   такиепроисшествия всегда были и будут,  -  а  то  странно,  как  дальше-то  всеразвернулось!   - А как развернулось?   - А так, что приехал Сталин, и сразу два главных гепеушника полетели  кбелым медведям. Говорят, он даже тут же на перроне нашивки с них сорвал  ипо мордам нахлестал, ну это хорошо, они  это  заслужили.  А  вот  после-топошло что-то непонятное.   - Что ж непонятного-то?   -  То,  что  вдруг  кинулись  на  дворян.  Стали  хватать  и  высылать.Позвольте, их-то за что? Они же мимо этого Смольного  небось  и  проходитьбоялись!  Партиец  же  стрелял!  Партиец!  С  пропуском  в  Смольный  и  сразрешением на браунинг! Значит, вот какая категория причастна к убийству,а взяли правнука Пушкина и выслали в двадцать четыре часа. "А  что,  развеПушкин не дворянин?" - это  прокурор  по  надзору  одному  пушкинисту  такответил. Очень все это непонятно, очень! И потом вот  в  сообщении  такое,например, проскользнуло: "У убийцы при  обыске  забрали  дневник,  где  онпытался  объяснить  убийство  личными   мотивами".   Какими   же   именно?Договаривайте уж до конца! Может, он свою бабу приревновал,  может,  Кировмужа прогнал, а бабу его оставил. Тот и озверел! Может так быть? Может!  СКотовским именно так и было. Вот я это сказал, меня и  забрали.  Соучастиечерез сочувствие! То есть моральное участие в убийстве. В теракте! Что  ж?Я сознался.   - Ну и что же вам за это будет?   - Что? Да ничего! Сунут еще червонец -  и  все.  А  так  как  сроки  нескладываются,  то  возобновят  старую  десяточку  и   пошлют   куда-нибудьподальше. Ладно! Поедем! В Колыму уж не погонят.  Мне  шестьдесят.  А  тамнадо землю рыть, лес сводить,  тачку-пертачку  гонять.  Вот  вам  сколько?Тридцать? О, это самый их возраст! Они этот возраст  обожают!  Это  верноеСФТ, а то и ТФТ - знаете, что это такое? Пригоден к среднему или  тяжеломуфизическому труду. Первая и вторая категория: шахта, дамба, тачка!  А  чтоони вам предъявляют?   - Не знаю.   - И даже приблизительно не догадываетесь?   - Нет.   - Ну, значит, агитацию. Если сами не знаете,  то,  значит,  обязательноагитацию. Пятьдесят  восемь,  пункт  десять.  Универсальная  статья!  Всемподходит. Полчаса поговорил, сексот написал, слово прибавил, слово отбавил- и готово, пригоняй "черный ворон" и забирай. Но  сейчас  за  это  большепяти не дают. Восемь только уж когда что-нибудь действительно  есть.  Еслитолько разговоры предъявят, то советую: берите. А то  они  еще  что-нибудьприсочинят! У них фантазия богатая! А что вы улыбаетесь? Не верите?   - Да нет, верю, - ответил Зыбин ласково, продолжая  улыбаться  (хорошо,право, что он не один в камере, хорошо, что ему попался старик лагерник, ане юнец, которого пришлось бы утешать  и  разговаривать,  хотя,  с  другойстороны, есть, есть в этом Буддо что-то очень неприятное и,  наверно,  вотэто самое: "Что ж тут поделать? Ладно, поеду". Кого Зыбин никогда  не  могвыносить - это вот таких  непротивленцев).  -  Да  нет,  верю,  что  словоприбавил, слово отбавил - и вызывай "черный ворон", но только со мной-то уних так не получится.   Буддо невесело усмехнулся.   - Да? Ну дай вам Бог, дай вам Бог!  Желаю  всего  самого  хорошего,  нотолько у меня и этого утешенья нет. Я знаю: они не для того  берут,  чтобыотпускать. Они человека навечно приваривают.   - То есть как это навечно? - удивился Зыбин. - Так, значит, если бы  выи кончили срок...   - Так ведь не кончил же я, не кончил же! - болезненно улыбнулся  Буддо.- Забрали же! Только, конечно, что-то  рано  забрали.  Обыкновенно  они  впоследний год это проделывают, а со мной что-то поспешили.   - Значит, из вашего лагеря никто еще на волю не выходил?  -  воскликнулЗыбин.   - Почему не выходил? - улыбнулся Буддо и  слегка  кивнул  на  дверь.  -Только вы не кричите, а то вот он стучать в дверь будет. Если срок кончил,так и на полчаса  не  задержат,  но  только  вот  сколько  ты  на  воле-топробудешь? Тут тоже  нужно  иметь  масло  в  голове,  а  то  и  месяца  непродержишься. Вот если поступишь кассиром или, скажем, ночным  сторожем  ини с кем не будешь компании водить, а самое главное,  не  женишься  -  ох,жены и здоровы сажать! - а так, отсидел и домой, в постель! - то года два,ну три, ну три с половиной, может, протянешь.   - А там?   - А там все равно заберут.   - Да за что же?   - За что. За... Эх, чуть было не сказал  вам  по-лагерному!  За  ту  жеантисоветскую агитацию и заберут. Они новых статей не  любят  придумывать.Зачем? И старых на всю жизнь хватит.   - Это даже если я воды в рот наберу?   - Даже если и наберете. Да ведь не наберете, не наберете же! Ну год, нудва промолчите, а потом что-нибудь да и ляпнете. Нет? Чудак  вы!  Ну,  вотскажем, книжку вы ночью на дежурстве читали.  Поинтересуются  у  сменщика,что за книжка, а вы сказали: да ничего,  интересная.  Понравилась.  Или  вкино пошли, вас увидели, спросили, как понравилась картина, а вы ответили:скучная. А вот автора книги через полгода взяли да посадили; а режиссера вКремль вызвали, руку пожали и патефон ему подарили. Вот вам и все. С однойстороны, восхваление врага и вражеской  литературы,  с  другой  стороны  -клевета на советское партийное искусство. Вот уж хорошее  начало  есть.  Адальше вы с соседкой поругались. Вы что же думаете, она не знает,  где  навас искать управу?  Господи,  да  она  такое  туда  напишет!  Вот  уж  двасвидетеля! И хватит! Сидите!   - Но позвольте, ведь нужны еще какие-то доказательства?   -  Какие?  Кому?  Кому  они  нужны,  Георгий  Николаевич!   Какие   ещедоказательства? Все  и  так  доказано!  Вы  сидели?  Сидели!  За  что?  Заантисоветскую деятельность. Хорошо! А вот за этой самой патриоткой ничего,кроме вытрезвителя, не числится. Это доказано? Доказано. Ну вот и точка. Иорганам все ясно. Распишитесь, что читали ордер.   - Ну а если за эти годы я перековался? Осознал свою вину?   Буддо засмеялся и погрозил пальцем.   - Экий вы шустрый! Нет, это вы бросьте! Осознал он, перековался! Шутитьизволите! Это кто же вам, разрешите спросить, позволил перековываться,  а?Вот Рамзин - тот да! Тот начисто перековался! Ему  разрешили!  Или  вот  -читали вы  в  сообщении  о  процессе  троцкистско-бухаринской  банды,  чтобандиты, боясь разоблачения, убили инженера Бояршинова, а был он не простоинженер, а  лицо,  ранее  судимое  за  вредительство?  Читали?  Вот  он-топерековался. Ему после смерти это разрешили. Для наглядности. А мы с  вами- шиш! Как были врагами, так врагами и сдохнем. Так-то, батенька!   - Так что же это, по-вашему, это каиново  клеймо,  что  ли?  -  крикнулЗыбин - этот разговор раздражал его по-настоящему.   - По-моему!  -  усмехнулся  Буддо.  -  Что  выходит  по-моему,  это  мыпомолчим, а вот по товарищу Ежову и товарищу Вышинскому выходит точно так!И не клеймо, то хоть  каленым  железом,  да  сводится,  а  болезнь  крови,порочная наследственность, гены от отца к  сыну,  от  сына  к  внуку.  Вотпотому и высылают из Ленинграда не только дворян, но и дворянчиков. Это  иесть классовый подход. А я этого, дурак, не понял и трепался.  Почему?  Даза что? Все мне нужно было знать, болвану. Вот за это и попал!   - Значит, вы считаете, что вас сейчас взяли за дело?   - А как же? Конечно! А здесь невиноватые не сидят, Георгий  Николаевич.Кто делом, кто словом, кто мыслью - а все  виноваты.  Вот  и  вы  виноватыбудете.   - Я не буду, - ответил Зыбин и отвернулся.   Буддо с сожалением посмотрел на него и покачал головой.   - Да ведь не выдержите вы, Георгий Николаевич, не выдержите!  -  сказалон страдальчески. - Измотаетесь! У них же в руках все, а у вас  ничего.  Аглавное - ни к чему все это! Что они задумали, то и сделают!  И  никто  насвете им не помешает. Страна в их распоряжении, и разве только  хуже  себесделаете.   - Это как же так?   - А так! У них ведь  и  лагеря  всякие.  Ведь  одно  дело  -  городскойтопливный склад или сельхоз, там бахча, там  заключенные  вечером  в  рекекупаются, коней поят, и другое дело - Колыма, "Колыма, чудная  планета"  -там из ватников и ночью не вылезают, потому что  спят  зимой  в  палатках.Заживо сопреешь. Опять качаете головой? Эх, Георгий Николаевич,  не  зналивы еще горя, а вот...   Дверь отворилась внезапно и бесшумно -  высший  шик,  освоенный  тольконемногими из тюрем, - на пороге стоял разводящий.   - Кто здесь на букву "З"? - спросил он. - Собирайтесь на допрос.

   Его провели по узкому тюремному коридору, как будто  сплошь  состоящемуиз железных дверей (перед одной  из  них,  с  откинутой  кормушкой,  стоялнадзиратель и о чем-то разговаривал с заключенным, когда они  поравнялись,он повернулся и спиной прикрыл кормушку), потом через другой коридор,  гдебыло только двое дверей, но огромных, глухих, похожих на церковные ворота,они были заложены на засовы,  и  наконец  вывели  на  лестницу,  каменную,узкую, похожую на черный ход. На ее площадке стоял столик, лежала  большаяканцелярская книга и сидел солдат.  Надзиратель  протянул  ему  квитанцию,солдат взял ее, посмотрел и занес что-то в книгу.  Они  поднялись  еще  наэтаж, вышли на лестницу, но это  была  уже  совершенно  иная  лестница,  сбольшими площадками, со  стеклянными  дверями,  просторная,  мраморная,  сковром и перилами. Через нее они вышли в другой коридор.  Он  был  пуст  итих, как глетчер. Горели лампы дневного света. От  стерильных  стен  веялонежизненной чистотой и холодом.  Большая  высокая  дверь,  обшитая  чернойкожей, замыкала коридор.   - Руки назад! - прошипел разводящий и постучал.   - Попробуйте, - ответил ему сочный благодушный голос.

   Открылся большой уютный кабинет с кадками зелени.  Всю  стену  занималакарта Советского Союза. На окнах висели волнистые кремовые шторы.  В  углурогатая вешалка-стояк.   Хозяин  кабинета,   широкоплечий   здоровяк,   курчавый   и   губастый,приподнялся из-за письменного стола.   - Здравствуйте, Георгий Николаевич, садитесь, - пригласил он. - Вон  натот стул, у стены. - Он кивком отпустил  разводящего.  -  Что  ж!  Давайтезнакомиться. Начальник Второго  СПО  Яков  Абрамович  Нейман.  Ну,  преждевсего, как вы себя чувствуете-то?   - Спасибо, нормально, - ответил Зыбин, усаживаясь за крохотный столик вуглу кабинета.   - Ну и отлично! Я было уже забеспокоился, вид у  вас  был  неважнецкий,хотя,  конечно,  жара,  дорога,  волненье.  Так  что  ж,  будем,   значит,разговаривать? Вообще-то с вами будет заниматься другой человек, но...  выкурите? И отлично делаете, лучше уж пить мертвую, чем отравлять себя  этойгадостью. Так вот, у меня к вам один вопрос, и не следственного,  а  чистопознавательного  характера.  Фамилия  Старков  вам   что-нибудь   говорит?Говорит! Тогда скажите, какое отношение вы имели к его делу.   Зыбин усмехнулся и пожал плечами.   - Ровно никакого!   - Ровно никакого? Отлично! -  Яков  Абрамович  выдвинул  ящик  стола  идостал оттуда синюю аккуратно подшитую  папку.  -  Так  как  же  вы  тогдаобъясните, что в августе 1930 года вас вызывало по этому  делу  Московскоеотделение ГПУ и  допрашивал  вас  тогда  товарищ  Разумный.  Вот  протоколдопроса. Зачитать?   - Просто случилось недоразумение. Меня допросили и сразу же отпустили.   - Но ведь под подписку?! Ах, идеалистические времена тогда были! Теперьтак  не  отпустишь!  Да!  Отпустили!  Вот  тут  и  постановление  есть   срезолюцией! Но раз отпустили, значит, все-таки брали, так? Вот слушайте, ячитаю протокол допроса:   "Вы обвиняетесь в том, что 14 августа сего года сорвали общее  собраниестуденческо-преподавательского  состава  вашего   института,   обсуждавшеестатью "Известий" о групповом бандитском изнасиловании  студентки  второгокурса университета Вероники Кравцовой".   Что вы можете сказать  по  этому  поводу?  Вот  видите,  какая  формулаобвинения? Групповое изнасилование.   Нейман откинулся и  насмешливо  поглядел  на  Зыбина.  (И  тогда  Зыбинподметил: в его глазах стоит выражение хорошо устоявшегося ужаса.)   - Хорошо. Читаем дальше. Ваш ответ:   "Собрания я не срывал, а просто изложил свое мнение об этом деле".   Вопрос следователя: "А в чем же оно состояло?"   Ответ: "В  том,  что  резолюцию  с  требованием  расстрела  обвиняемых,предложенную  парткомом,  мы  ни  обсуждать,  ни  тем  более  ставить   наголосование на этом собрании не можем".   Вопрос: "Объясните, почему?"   Ответ: "Во-первых, потому, что в уголовно-процессуальном кодексе  прямосказано: "Судьи независимы и подчиняются только закону".  А  это  было  быпрямое давление на суд".   Нейман усмехнулся и покачал головой.   - Вот ведь какой вы законник! - сказал он. - "Во-вторых, потому, что досуда мы вообще ничего не знаем. Все трое обвиняемых  наши  товарищи,  винусвою они начисто отрицают. Свидетелей нет, обвинения строятся  всецело  напредсмертной записке Кравцовой Старкову. Вот  и  все,  что  нам  известно.Ничего более конкретного нет".   Вопрос: "Следствие предъявляет вам эту предсмертную записку: "Сто раз ятебя проклинаю за то, что ты меня вчера напоил и выдал на  издевательство.О! Никому я не желаю столько зла, как  тебе!"  -  разве  это  недостаточноконкретно?"   Ответ: "Нет. Конкретна здесь только злоба. Что такое напоил? Что  такоевыдал на издевательство? Как это могло быть реально? Кравцова не  девочка.Она жена видного человека, бывшего руководителя края.  Какая  же  ей  быланужда идти в номер гостиницы и напиваться до потери сознания? На  все  этивопросы должен ответить суд, а его еще нет. Так дождемся  хотя  бы  первыхего заседаний. Вот что я  сказал.  После  этого  выступило  еще  несколькочеловек, и собрание не стало голосовать".   Вопрос: "Значит, вы не отрицаете,  что  собрание  не  стало  голосоватьпосле вашего выступления?"   Ответ: "Нет".   Вопрос: "В каких отношениях вы были с покойной?"   Ответ: "Встречаясь, мы здоровались".   Вопрос: "Где и когда это было в последний раз?"   Ответ: "За два дня до  ее  самоубийства,  на  том  самом  собрании,  накотором и зародилось все это дело".   Вопрос: "Поясните, что это было за собрание?"   Ответ: "Это было собрание студенческого литературного кружка.  Я  сиделвозле Кравцовой и видел, как ей  посылали  записки.  Потом  я  узнал,  чтосговор встретиться в гостинице "Гренада" около памятника Пушкину произошелименно тогда и через эти записки".   Вопрос: "От кого вы это узнали?"   Ответ: "От следователя прокуратуры, который меня вызвал тогда же. Крометого, раз записки к  Кравцовой  шли  через  мои  руки,  то  когда  мне  ихпредъявили, я их узнал по почерку".   Яков Абрамович оторвал голову от дела и засмеялся.   - Вот овечья  задница!  А  тоже  называется  следователь!  Все  секретынаружу! Попался бы мне такой!..   - Выгнали бы?! - спросил Зыбин.   - С волчьим билетом! - огрызнулся  Яков  Абрамович.  -  Хорошо.  Читаемдальше.   Вопрос: "А не могли бы ваши товарищи этими же  записками  пригласить  ивас в свою компанию?"   Ответ: "Нет".   Вопрос: "Почему же?"   Ответ: "Они не были моими товарищами".   Вопрос: "Но разве вы их не называли только что товарищами?"   Ответ: "Я и вас назвал только что товарищем".   Яков Абрамович бросил папку и расхохотался.   - Ах, осел,  осел,  -  сказал  он  весело,  -  а  ведь  главное  -  всезаписывает!  Материал  собирает!  Не  протокол   допроса,   а   пьеса   извеликосветской жизни! Нет! Зыбина голой рукой не возьмешь!  Он  не  такой!Правда? Так! "Протокол  писан  с  моих  слов  и  мной  прочитан..."  -  Онзахлопнул папку. - Так! Ну, Георгий Николаевич, ныне все осужденные  давнона свободе, они и отсидели-то не больше двух лет, версия об  изнасилованииВерховным Судом отвергнута, так что вы  и  формально  оказались  правы!  Ивсе-таки в вашем участии в этом деле есть что-то не вполне  понятное.  Таквот, не пожелаете ли что-нибудь сказать в дополнение к этим протоколам?   Он сидел, смотрел  на  Зыбина,  улыбался,  а  в  глазах  стоял  тот  жепривычный, хорошо устоявшийся ужас. И  все  замечали  это,  только  он  незамечал и честно считал себя весельчаком.

   Зыбин подумал и начал говорить.   ("А что  я  теряю?  Ведь  это  все  давным-давно  известно.  Старков-тодействительно на свободе".)   - Дело было маленькое, грязненькое, запойное, и весь  антураж  его  былсоответственный, -  сказал  он,  -  свинский  антураж:  то  есть  номер  вгостинице сняли на чужой паспорт, а встретились на бульваре  -  две  бабы,трое парней, началась попойка. Суд интересуется, когда бабы ушли, сами ониушли или под руку их выводили, сколько  пустых  бутылок  нашли,  заблеванабыла уборная или нет. В общем, сцена из "Воскресения", и  свидетели  такиеже - швейцар, коридорный, буфетчик, горничные.   - Да, но  самоубийство-то  все-таки  было  самое  настоящее,  -  строгонапомнил Яков Абрамович.   - И самоубийство  бульварное,  с  пьяных  глаз,  вероятно.  Наутро  онасказала соседке: "Вы пока ко мне не заходите, я буду  мыться".  Ушла,  какговорит соседка, затем словно форточка хлопнула,  вот  и  все.  Когда  мужвзломал дверь, она лежала в луже крови, рядом валялся браунинг, а на столевот эта записка. Ну чем не сюжет для какого-нибудь Брешко-Брешковского?   Яков Абрамович слегка улыбнулся.   - В гимназии мы им увлекались,  -  сказал  он.  -  Слушайте,  она  былакрасивая?   - Она? - Зыбин задумался. Все, что он говорил и слушал до сих  пор,  невызывало у него ровно никаких образов, а сейчас он  вдруг  увидел  женскоелицо почти неживой  белизны,  точности  и  твердости  очертаний,  короткиеблестящие черные волосы и злые губы. - Да,  она  была  очень  красивой,  -сказал он убежденно.  -  Но  красота  у  нее  была  какая-то  необычайная,тревожная. Может быть, обреченная. Такую раз увидишь и не забудешь.   -  Иными  словами,  она  и  на  вас  произвела   впечатление   человеканезаурядного? - спросил быстро Яков Абрамович и сделал  какое-то  короткоедвижение, как будто хотел ухватить эти слова. - Ну хотя бы по  наружности?Так как же с ней могло случиться, как вы сказали, вот такое? Такое, как высказали, брешко-брешковское? - Зыбин пожал  плечами.  -  Да,  но  все-такипочему? Почему? Вы не задавали себе таких вопросов?   - Пути Господни к человеческой душе  неисповедимы,  Яков  Абрамович,  -вздохнул Зыбин, - а дороги дьявола тем более.   - Это Старков-то дьявол? - фыркнул Яков Абрамович.   - Ну да, дьявол! - отмахнулся Зыбин.  -  Простой  парень,  работяга.  Именьше всего богема. Что везло ему, это да. У нас его считали  гением.  Ондаже выпустил книжонку в два листа. Вы знаете, что это тогда было?   - Хорошо, а второго, Мищенко, вы знали? Его, кажется, тоже печатали?   - Даже очень здорово! У него были стихи даже в "Молодой гвардии". А этоже толстый журнал.   - Так. А третий?   - Ну а третий  был  просто  хороший  парень.  От  сохи.  Писал  что-то,печатался где-то, а где и что - никто толком не  знал,  наверно,  в  такихизданиях, как "Жернов", "Крестьянская газета", "Земля советская". С ним  ябыл просто хорош, да и все. Его гением никто не называл.   - Ну а муж? Вы его видели?   - А как же! Муж и был виновником всего торжества. Он на первой скамейкесидел. Целую неделю этот болван слушал все, что говорили о его  жене  и  онем самом.   - А что ему оставалось еще делать? - Яков Абрамович  резко  остановилсяперед Зыбиным.   - Вот именно! - воскликнул Зыбин. - Что делать? Раз ты полез  мордой  впомойную бочку, тогда ничего не поделаешь, хлебай уж досыта. Ведь  это  оннастоял, чтоб ребят  судили  за  изнасилование  его  жены.  Именно  так  итолковалась предсмертная записка; защита же, наоборот, стояла на том,  чтоникто ее не насиловал - сама все организовала, сама пришла в  номер,  самаперепилась и легла под  кого-то.  Что  же  еще?  Прокуратура  же  уперласьнамертво: не сама напилась, а напоили.  Помните  три  знаменитые  японскиедобродетели? Ничего не вижу, ничего не слышу, ни о чем  не  рассказываю  -вот так себя и вели судьи. Ой, кто только не  прошел  тогда  перед  судом!Писатели, околописатели, редакторы, агенты  угрозыска,  дельцы,  студенты,профессура...  Допрашивали  пристрастно,  глумились,  сбивали,   угрожали,ловили. В общем, я представляю, что такое вдруг с  улицы  предстать  передтаким вот трибуналом. И вот тут мне  два  свидетеля  вспоминаются...  Одинмужчина и одна женщина... Хотя это не особенно по существу...   - Да нет, уж расскажите, пожалуйста, - попросил Яков Абрамович,  -  ктоже она была такая?   - Лучшая подруга Кравцовой, некая Магевич - красивая черная  девушка  сматовым лицом, похожая на турчанку. Ее пригласила и привела сама Вероника.Писатели, мол, придут, весело будет,  пойдем.  Ну  та  и  пошла,  а  потомпочувствовала неладное, вернее, поняла, что это не попойка, а еще  что-то,и ушла. Господи, ну что ей за это было? Ей чуть  в  лицо  не  плевали:  тозачем ты пришла, то зачем ты ушла. Задавали  вопросики,  знаете,  как  этоумеют  прокуроры?  С  усмешечкой!  Обрывали,  орали.  Прокурор  дул   водустаканами, и у него пальчики дрожали. Кончилось тем, что ее с запарки чутьне усадили рядом со Старковым, но кто-то, наверно, вовремя опомнился.  Какже женщине пришить соучастие в изнасиловании? Впрочем,  в  этом  чаду  всебыло возможно. Так вот, я поражался этой  Магевич.  Как  она  сидела!  Какотвечала! Как слушала! Не плакала, не кричала, а просто сидела и  слушала.А вокруг нее визг, смех, рев, прокурорская истерика! Весь  шабаш  нечистойсилы! А она ничего! Очевидно, адвокаты ей сказали: "Молчи. Они сейчас  всемогут. На них управы нет". И она молчала.  Вот  это  первая  свидетельницазащиты, которая мне запомнилась.   - Но вы говорили, что их было двое.   - Да нет, их  было  много,  человек  двадцать.  Но  запомнились-то  мнеособенно эти двое. Второй был  мужчина,  Назым  Хикмет.  Я  его  знаю.  Онпостоянно сшивался у нас в буфете, в  коридорах,  на  переменах.  Вот  еговызвала защита и попросила рассказать о его знакомстве с Кравцовой. Ну чтож, он рассказал. Однажды,  рассказал  он,  стоит  он  на  задней  площадкетрамвая - дело было позднее, - и  вот  подходит  к  нему  красивая  рослаяженщина,  представляется  и  говорит,  что  ей   очень   хочется   с   нимпознакомиться. Ну что ж? Он мужик что надо!  "Я  очень  рад",  -  отвечаетХикмет. Тогда она сразу, с ходу, зовет его к себе, я,  мол,  одна,  муж  вКрыму,  идемте,  выпьем,  потолкуем.  Все  это  Хикмет  рассказал  просто,спокойно, не спеша, с легким приятным акцентом.  Впечатление  от  рассказаосталось тяжелое. Даже муж  что-то  заверещал.  И  тут  прокурор,  спасая,конечно, положение, спрашивает: "Ну и какое впечатление произвела  на  васона? Студентки, изучающей литературу и  желающей  познакомиться  с  виднымреволюционным поэтом, или просто наглой проститутки?" Хикмет слегка  пожалплечами  и  эдак  певуче,  легко,  просто  ответил:  "Наглой  -  нет,   нопроститутки - да". Весь зал как грохнет!   - Ой, как неприятно! - строго поморщился  Яков  Абрамович.  -  Но  вам,конечно, и это понравилось.   - Да нет, я был просто в восторге! -  воскликнул  Зыбин.  -  Наконец-тохоть на минуту  среди  этого  чада,  ора  и  казенной  мистики  я  услышалчеловеческий голос. Ведь Хикмет сказал только то, что  все,  ну  буквальновсе, включая прокурора, судей и мужа, в ту пору твердо знали.  Да,  шлюха!Да, злая, неудовлетворенная, несчастная  шлюха,  для  которой  своя  жизнькопейка, а на чужую и вовсе наплевать. И вот в зале Политехнического музеяв публичном  заседании  происходит  ее  канонизация.  Она  превращается  всвятую. Произнесено страшное слово "богема". Студентка, казненная богемой!Государству нужны такие жертвы, и  поэтому  трое  талантливых,  молодых  -отнюдь не богема и не пьяницы,  -  здоровых  парней  должны  сложить  своиголовы. Но они сопротивляются, негодяи, и прокуроры гробят  и  гробят  их.Еще бы, какая наглость!  Оправдываются!  Перед  пролетарским  судом  можнотолько признаваться, разоружаться и просить  пощады:  "Клянусь,  что  еслигосударство сочтет возможным сохранить мне жизнь, то я..." Вот  так  нужноговорить, а они льют грязь на покойницу, спорят  с  обвинением,  адвокатовсебе наняли! Жалкие козявки! Они думают, что можно что-то доказать! Да всеуж давно доказано и подписано! Пролетариат должен  увидеть  звериное  лицобогемы! Ваш долг перед обществом помочь в этом, а вы, как  слепые  котята,барахтаетесь, выгораживаете свои шкуры, отстаиваете свою правду.  Да  комуона нужна? Вот что было на суде, понимаете?   - Нет, - вздохнул Яков Абрамович, - не понимаю. Объясните.   Он вернулся к столу, сел и твердо положил перед собой оба кулака.   И  вдруг  Зыбину  что-то  расхотелось   говорить,   то   есть   начисторасхотелось. Ему даже  стало  стыдно  за  то,  что  он  сейчас  вдруг  такраспелся. В самом деле, разве его затем взяли и привели в этот  кабинет  -руки назад! не оглядываться!  По  сторонам  не  смотреть!  -  чтоб  что-топонять, выяснить, в чем-то разобраться? Господи, кому тут  это  нужно?  Онбуркнул что-то и отвернулся.   - Что? Вы не хотите? - Он сразу же понял, что больше Зыбин говорить  небудет, но это было уже и неважно. Теперь он окончательно уяснил себе  все,даже и то, кому следует поручить  его  дело.  И,  покончив  с  этим,  ЯковАбрамович откинулся на спинку кресла и закурил.   - Итак, Кравцова была красивая, - сказал  он  задумчиво,  не  глядя  наЗыбина.  -  Даже  вызывающе  красивая,  а  ведь  тот  глупый   следовательпрокуратуры прав, Зыбин ведь тоже мог пойти в эту "Гренаду".   - Мог бы, - ответил он с вызовом, - ну и что из этого?   - Да нет, ничего, но мог бы! И тогда был бы четвертым и получил  бы  туже статью и меру, что и те трое. И, вероятно, тогда сегодня бы я с вами небеседовал. К человеку, осужденному за изнасилование,  политические  статьипочему-то не прилепляются.   Он подмигнул и добродушно рассмеялся.   - Да, но тут, конечно, возникает другое, - сказал  он,  -  не  было  быэтого дела - не было бы и вашей речи, не было бы и  всего  дальнейшего,  втом числе сегодняшней нашей беседы. Ведь вы же кому-то говорили,  что  вамна все открыло глаза именно дело Старкова.   - На что на все? - спросил Зыбин.   - Ну хотя бы на нас, на нашу деятельность. Вы ведь считаете,  что  этотсуд был делом рук органов. Что  ж?  Вполне,  вполне  допускаю!  С  половойконтрреволюцией мы боремся так же энергично,  как  и  с  любой  другой.  Слозунгами "наша жизнь - поцелуй да в омут" нам не  по  дороге.  Это  факт!Трудность тут, конечно, в том, что не сразу во всем разберешься, пока  всеэто только стихи да водка, притом стихи-то эти продаются в любом  магазинеОГИЗа. Но в результате получается-то  что?  Люди  ничего  незаконного  какбудто не творят, пьют и стихи читают, а мы теряем  и  теряем  кадры.  Ведьпосле этаких стихов становится действительно на все  наплевать.  Как  это?"Здравствуй, ты моя  волчья  гибель,  я  навстречу  тебе  выхожу"  -  так,кажется? Ну вот и в этот раз тоже была пьянка, читали стихи, и после этогоодна из участниц  убежала,  а  другая  покончила  с  собой.  И  не  простопокончила, а с запиской... "Сто  раз  я  тебя  проклинаю..."  А  борьба  сбогемой к этому времени стала нашей идейной задачей. Значит, и  дело  надобыло провести так,  чтобы  полностью  выявилось  лицо  богемы.  Для  этогопроцесс вели при открытых  дверях  в  одной  из  самых  больших  аудиторийстраны. Мобилизовали все лучшие силы суда и прокуратуры. Так ведь?  Газетыкаждый  день  печатали  отчеты.  Защищали  лучшие   адвокаты   -   Брауде,Рубинштейн, Синайский! Кажется, чего еще требовать? А вы и  тут  оказалисьнедовольны. В вашем институте, где училась покойная, собрались ее товарищии потребовали высшей меры. Вполне понятное требование. Ну, пусть оно не поформе, пусть оно юридически несостоятельно! Пусть! Понятно,  что  суд  привынесении приговора с этой резолюцией и не  посчитался  бы,  у  него  свойпорядок.  Никто  по-настоящему  этого  и  не  требует,  но   общественное,товарищеское внимание ведь находило выход в этой резолюции?  Так  ведь?  Итут вылезаете вы - правдолюбец! - и, будто заступаясь за закон, за  право,за уголовно-процессуальный кодекс  и  черт  знает  еще  за  что,  срываетесобрание. Видите ли, судьи независимы и подчиняются только закону! Да  ктопротив этого спорит? Кто? Кто? Кто?  Вы  что?  Что-то  новое  вы  открыли?Беззакония не допустили? Чью-то оплошность поправили?  Вы  просто-напростосорвали обсуждение. По какому праву, позвольте  вас  спросить?  Почему  вызахотели перечеркнуть весь  политический  смысл  процесса?  Все,  над  чемтрудились сотни наших людей - прокуроров, журналистов, работников райкома,юристов? И вы говорите, что вы не понимаете, почему вас тогда арестовали идоставили в ГПУ? Да? Не понимаете? Так тут непонятно действительно  толькоодно - почему вас отпустили?   - Да, - ответил Зыбин, - это действительно непонятно! Тогда  я  считал,что только так и может быть, а сейчас сам удивляюсь. Действительно - взялии отпустили!  Чепуха!  Но  ведь  для  того  чтобы  выработался  такой  типследователя, какого вы хотите,  для  этого  нужно  некоторое  время,  ЯковАбрамович!   И тут Зыбин вспомнил Эдинова. Идя с допроса, он думал: "Нет, надо  былобы ему все-таки рассказать про Эдинова. Пусть бы знал.  Потому  что  не  скурсового собрания у меня все началось, а с  председателя  учкома  седьмойобразцово-показательной школы Георгия Эдинова, с Жоры, как мы его звали".   Он пришел в камеру и лег - Буддо спал и похрапывал. Зыбин  лежал  тихо,вытянувшийся, подобравшийся и зло улыбающийся.   "Эх, Жора, Жора, разве я могу тебя когда-нибудь забыть. Ты ведь один изсамых памятных людей в моей жизни. Я ведь даже повесть хотел, Жора, о тебенаписать,  несколько  раз  садился,  брал  тетрадку,  исписывал  несколькостраниц, но только что-то ничего путного у меня не выходило.   А сейчас бы вышло!  Сейчас  у  меня  выкристаллизовался  ты  весь!  Вотслушай, как бы я начал".

   В одном из кривых арбатских  переулков  стоит  и  до  сих  пор  большоекрасное кирпичное здание. Когда меня впервые привели туда,  это  была  ужеобыкновенная  советская  школа  одного  светлого,  но  теперь  уже  совсемзабытого профессорского имени. А лет  семь  до  того  тут  была  гимназия,принадлежащая тоже профессору и тоже  именитому.  Гимназию  эту  профессорпостроил по последнему слову тогдашней педагогической индустрии -  высокоесветлое парадное  с  разлетающимися  дверями,  триумфальная  лестница  подкрасными дорожками. Двусветные рекреационные залы с турниками ("В здоровомтеле  здоровый  дух!"  Профессор  преподавал   римское   право).   Классы.Лаборатории. Школьный музей. А вверху, на пятом этаже, на этаж  выше,  чемучительские, святая святых  -  кабинет  директора.  Там  висело  авторскоеповторение Репина (Державин слушает молодого Пушкина),  стоял  стол  стиляампир с бронзовым прибором и наполеоновскими  безделушками  и  под  прямымуглом к нему и другой стол, весь уставленный сухарницами и  продолговатымифаянсовыми блюдами в виде большого листа. Здесь  собирался  педагогическийсовет. А рядом была другая комната - лакейская, что ли, то есть я не знаю,как ее называли тогда, но  в  ней  на  полке  рядком  стояли  орденоносныесамовары,  причем  один  необъятной  величины;  был   буфет   с   посудой,мельхиором, ведерочками для  шампанского  и  подносами.  Отсюда  во  времясовета чинно  и  величественно  выходил  личный  служитель  профессора,  сбакенбардами, а за ним его жена, спокойная тощая старушка, и они разносиличай. (Я их хорошо помню, они жили где-то рядом и часто приходили  посидетьв передней и поговорить о прошлом.) На этот пятый этаж, по  словам  старыхслужителей, не смел подыматься без вызова ни один  из  учащихся.  Здесь  ивоздух  был  иной.  По  утрам  кабинет  спрыскивали   хвойной   водой   изпульверизатора. Так вот, когда я пришел в школу, самой  страшной  комнатойбыл не этот кабинет - в нем сидела заведующая, -  а  лакейская  комната  сбумажкой, написанной от руки: "Учком. Ячейка РКСМ". Ты  был  председателемучкома. Заведующая все наши немощные души поручила тебе и  ни  во  что  невмешивалась. Учителей тоже отсылали к тебе - ты один казнил и  миловал.  Искоро каким-то ловким маневром переселил заведующую  в  лакейскую,  а  самзанял кабинет директора. Заведующая была старая дама, фальшивая и  лживая,она носила на шее бархоточку  и  черный  медальон  с  алмазным  сердечком.Любила, когда на школьных вечерах читали Бальмонта и "Белое покрывало", нонюх у нее был собачий, то есть она боялась тебя так же,  как  свое  прямоеначальство. А впрочем, кем же ты был, как не ее  прямым  начальством?  Ты,Георгий  Эдинов,  председатель  учкома,  секретарь  комсомольской  ячейки,руководитель  драмкружка,  еще  кто-то,  сильный,   здоровый,   скуластый,высокий, с бескровным кремовым лицом (у меня был такой башлык), в крагах икожаной куртке!  Никто  не  знал,  откуда  ты  взялся  и  кто  тебя  взял.Официально тебя, конечно, выбрали, но мы все отлично знали, что тебя никтоне выбирал. Ты просто появился, и все тут. Ты появился и  стал  ходить  пошколе, по  всем  пяти  этажам  ее,  все  засекать,  все  усекать,  во  всепроникать. Ты говорил, проходя мимо кого-нибудь из нас: "Зайди-ка  ко  мнево время большой перемены", и мы сразу же обмирали. А чего  нам,  кажется,было бояться? Ведь все это происходило не в царской гимназии с ее волчьимибилетами, педелями, фискалами, с беликовыми и передоновыми,  а  в  честнойсоветской трудовой школе. И вызывал нас опять-таки не классный  инспектор,а товарищ, наш товарищ. Вот это была первая и самая гнусная ложь.  От  неешли  все  остальные  лжи  -  и  крохотные,  и  побольше,  и,  наконец,  танаибольшая, во имя которой ты и возник, Эдинов. Я ведь  потому  ничего  несумел собрать и написать о тебе, что так и не понял: кто  же  ты  в  самомделе? Просто, как пишет Достоевский, "мальчишка развитой  и  развращенный"(этот тип я  постиг  вполне)  или  чудовищный  гибрид  будущего  кандидатапедагогических наук Передонова с Павликом Морозовым - тоже еще на свет  неродившимся (писатели двадцатых годов еще не  были  так  умудрены,  как  ихзнаменитые и увенчанные коллеги тридцатых и пятидесятых годов). Во  всякомслучае, ты был весь обращен в будущее. И на Павлика, пожалуй,  походил  непо прямой, а какой-то очень-очень косвенной линии. Кто этот, в самом деле,бедный, злодейски убиенный пацанок? Не о таких ли написал Гете: "Du, armesKind, was hat man dir gethan"? ["Бедное дитя, что с тобой сделали" (нем.)]Представь, я до сих пор  не  знаю  этого.  Я  только  вижу,  чем  все  этокончилось. А  начиналось  все  вполне  невинно.  Вот,  скажем,  санитарнаятройка. Сначала это были действительно только девчонки  с  чисто  вымытымирозовыми лапками. На переменах они ловили нас и осматривали наши  ногти  иворотнички. Но ведь девчонки что? Кто их слушал?  От  них  выворачивались,откупались  обещаниями,  просто  показывали  язык  и  убегали.  Ты  быстропокончил с этой кустарщиной. "Во-первых, - приказал ты, - надо  составлятьакт и подавать в учком", во-вторых, вслед за девочкой  шел  верзила  -  онхватал меня за шиворот и волок в учительскую.  Вот  в  этом  и  была  твоягениальность. Ты ввел порядок  и  понял,  из  кого  должны  состоять  твоитройки. Вместо первых и законопослушных учеников ты стал набирать в тройкисамых отпетых - хулиганов, ловчил, тупиц,  было  бы  мальчишеской  совестипоменьше да кулаки побольше. И  все  переменилось.  Эта  шобла  была  тебепредана, как шайка молодых щипачей своему тертому пахану, и поэтому они изсамых последних превратились, само собой, в самых первых.  И  исчезли  всебезнадежные, успеваемость скакнула чуть не на сто процентов  (наши  бедныепедагоги боялись тебя больше, чем  мы).  Так  ты  весомо,  грубо  и  зримопродемонстрировал силу товарищеского воздействия, мощь коллектива и талантруководителя. И что по сравнению с тобой, действительно, стоили все демоныи бесы старой гимназии, все эти педели, инспектора, директора -  бездарныебеликовы, параноидные передоновы! Да гроша медного не стоили они - стукачии фискалы! Они были  просто  глупы  и  беспомощны!  Им  лгали  с  истиннымупоеньем и вдохновеньем. А тебе  не  врали.  Ты  быстро  покончил  с  этимремесленничеством. Любой староста отвечал на любой твой вопрос: о  чем  тыего спрашивал, о том он и рассказывал. О родном брате и то рассказал бы. Ипопробовал бы тот его тронуть! Ого! Ты и с этим покончил сразу же. Правда,старички постарше, из тех, кто  еще  от  отцов  слышал  о  каких-то  былыхтрадициях товарищества - не  об  этих,  которые  так  успешно  насаждал  инасадил ты, - а о тех  допотопных,  когда  человек  был  еще  человеку  не"друг", а иногда враг и друзья объединялись и блюли друг друга, - те моглиеще увернуться от ответа  или  просто  соврать.  Но  малыши  были  честны,неподкупны и суровы - они все несли в учком к его председателю в кожанке ипоскрипывающих крагах... Бог знает, куда ты все это нес,  Георгий  Эдинов.Но, во всяком случае, все наши немощные души ты крепко  держал  в  кулаке.Вернее, в клеенчатой общей тетради, этакой книге живота нашего.  Мне  тожеоднажды пришлось ее увидеть. Тогда в нашем классе случился криминал, и мнепришлось говорить с  тобой.  Это  был  первый  в  моей  жизни  разговор  сгосударством, один на  один,  в  казенном  пустом  кабинете,  по  казеннойнадобности. Правда, история была  на  редкость  неприятная.  Как-то  послепоследнего урока у нас в классе  появился  и  пошел  по  рукам  револьвер.Конечно, без единого патрона, со сбитой ручкой,  но  с  бойко  вращающимсябарабаном.  Все  крутили  его  по  очереди.  Подержать  в  руке  настоящийбельгийский кольт - ого-го! Это  чего-то  стоило!  А  потом  после  уроковкто-то с этим кольтом подбежал к чинной стайке девчонок  в  углу  двора  иприцелился в них. Те, разумеется, бросились  врассыпную,  а  потом  быстроуспокоились, вместе с нами гоняли этот барабан и целились  друг  в  друга.После этого кольт пропал. Кто его принес - так и осталось нераскрытым.  Нопрошла  неделя,  кто-то  стукнул,  и  началась  паника.   Боевое   оружие!Заряженное! Оставшееся от белых! С полной обоймой! С гравировкой "За веру,царя и отечество"! Двуглавым орлом! (Ни орла, ни надписи этой, конечно, небыло, но шептались именно о них  -  ты  был  и  правда  большим  талантом,Эдинов!)  Немедленно  найти  и  выяснить,  чей  он.  Выяснить,   выяснить,выяснить! Выявить, выявить, выявить!  Сначала  собрали  старостат  просто.Потом старостат с тройками. Потом заседал педсовет совместно с учкомом.  Араз после занятий пришел в класс физкультурник и провел беседу.  (Это  былвялый высокий блондин с красными полосками бровей  и  постоянно  лупящимсяносом. Мы к нему относились как к своему.)  Бесполезно.  Никто  ничего  незнал (к счастью, староста наша болела). А через  три  дня  объявили  нечточрезвычайное - общее собрание обеих смен. Явка обязательна. Мы пришли.  Насцене стоял стол под  красным  сукном  и  сидел  за  столом  под  пальмамикостистый дядька лет сорока  во  френче  и  в  пронзительном  троцкистскомпенсне. Кто-то из учкома объявил собрание  открытым  и  предоставил  словотебе. Ты скромно поднялся с одной из средних скамеек и  взошел  на  сцену.Ровно такой же ученик, как и мы все. "Вот, ребята, -  сказал  ты,  -  нашушколу посетил один из руководящих работников райкома партии.  Он  хочет  свами поговорить". Товарищ из райкома поднялся и заговорил.  Голос  у  негобыл мягкий, переливчатый, но с этаким металлом.  "Меня  что  больше  всегоудивляет в этой нехорошей истории с кольтом? - сказал он просто. -  Не  онсам, нет. Больше всего удивляет ваше отношение к своим же  ребятам,  своимтоварищам. Они вас  спрашивают,  а  вы  либо  молчите,  либо  говорите  имнеправду. Зачем лгать своим  друзьям?  Вот  это  совсем  мне  непостижимо!Обманывать Жору Эдинова?  Водить  за  нос  Благушина?  (Был  у  нас  такойподонок, раньше из самых отпетых, сейчас самый ответственный.) Ведь  вы  сними на одной парте сидите, на переменах в футбол  играете,  вместе  домойидете, завтраками делитесь - и лжете им? Почему? Не верите, что ли?  Никакне умещается это у меня в голове, ребята! И другое совсем непонятно -  вотя узнаю,  у  вас  начались  разговоры  о  фискалах,  доносах,  доносчиках,ябедниках. Какие фискалы? Какие ябедники? Ведь это же давным-давно умершиепонятия нашего  проклятого  прошлого,  и  я  не  пойму,  кто  и  зачем  ихвоскрешает. Мы давным-давно осиновый кол в них забили. Среди вас не  можетбыть доносчиков, нельзя же доносить на самого себя. Верно, ребята? (Тут ондаже немного посмеялся.) Но - и тут он  сразу  мгновенно  построжел  -  выдолжны быть сознательными друзьями, и если ваш друг  вольно  или  невольноповел себя не так, как следует в  нашем  социалистическом  обществе  (былитогда действительно сказаны эти слова о социалистическом обществе?  Сейчася уже сомневаюсь. Может быть, это  просто  историческая  аберрация,  обманслуха, и я услышал то, что говорилось много позже), вы обязаны во имя  егосамого же довести до  сведения  ваших  старших  товарищей,  ваших  старшихтоварищей!" На эту тему он  говорил  еще  с  час.  Так  вот,  после  этогособрания ты и вызвал меня, Эдинов. В учкоме никого  не  было.  Уже  горелоэлектричество. Ты сидел за столом, я сидел поодаль. "Ну, так что скажешь?"- спросил ты. А чего я мог сказать, я молчал - и все! Тогда ты сказал: "Тызнаешь, кто принес кольт. Учти - у тебя плохая успеваемость по  математикеи отвратительное поведение. А школа держит первенство  по  Москве.  Сейчассамое время тебе об этом подумать!" Я молчал. "Верно?"  -  спросил  ты.  Яопять-таки молчал, потому что и это была правда. Ты посидел, посмотрел  наменя таинственно и сказал, что вызвал меня только потому, что хотел, чтобыя сам во всем честно разобрался. Вот я только что слышал  прекрасную  речьответственного товарища. Товарищ этот мне объяснил все, так  неужели  я  идальше буду запираться? И губить  себя?  В  нашей  стране  не  может  бытьнеисправимых. Помню ли я, каким был Николай Благушин  хотя  бы  в  прошломгоду? Хорошо! А сейчас? Вот он все осознал и исправился  по-настоящему.  Ая? Нет, так советские учащиеся себя не ведут. Во всяком  случае,  учащиесясоветской образцовой школы, носящей такое  светлое  имя  великого  ученогоМихаила Ковалевского  (ей-Богу,  ты  сказал  именно  так,  может  быть,  ииздеваясь), так не могут себя вести. Так ты  говорил,  строго  и  ласково,глядя прямо в мои лживые глаза. Пятнадцатилетний капитан -  тебе  вряд  либыло больше - нашего бестолкового школьного корабля.  А  я  изворачивался,мекал, не знал, куда себя девать, просто сгорал от  конфуза  и  злости.  Яненавидел себя, тебя, всех тех, кто тебя поставил над нами.  А  ты  уличалменя на каждом шагу, не особенно настаивая, но и не отступая, - ты  простопреследовал меня по пятам. Наконец мне все как-то осточертело, на его  "тыдолжен..." (подумать? решить? сказать?) - я рявкнул:  "Ничего  я  тебе  недолжен, и пошел бы ты от меня..." Вот  тогда  ты  выдвинул  ящик,  вытащилкнигу живота и ласково погладил ее. "Ну зачем  же  так,  -  спросил  ты  смягкой наглостью. - Все равно ведь скажешь, некуда тебе деться. Вот где тыу меня. Прочитать?" "Прочитай!" - крикнул я. "Да,  я  прочту,  пожалуй,  -сказал ты с той же ласковой  ненавидящей  улыбкой,  -  но  тогда  тебя  наследующем заседании педсовета исключат из школы. С чем ты  придешь  домой?Ведь тебя бить будут. Ремнем. Тебя бьют дома,  я  знаю.  Бьют,  а?"  -  тыподмигнул мне. Ты был прав, дома меня били, но если бы  у  меня  был  этотсамый кольт, да еще если бы он стрелял, - я бы не задумываясь разрядил еговесь в эту наглую ухмыляющуюся морду. Но у меня не было его, и я молчал. Ядошел до такой грани  отчаяния  и  унижения,  что  дальше  идти  было  уженевозможно. Теперь мне уже было все равно. Я просто ничем  не  мог  помочьсебе. И тут вдруг ты, Эдинов, обнял меня за плечи. "Ну  и  дурачок  же,  -сказал ты ласково и простецки, - ненормальный и не лечишься.  Смотри!"  Онснова выдвинул ящик стола, вытащил  кольт  и  бросил  его  на  стол.  "На!Смотри! Герой! У него же курка нет! Мы в тот же день его и забрали, но намважно было  сознание,  сознание!  А  тут  круговая  порука.  Разве  это  всоветской школе  терпимо?  Закуришь?"  -  он  вынул  кожаный  портсигар  ипротянул мне.   Это было актом величайшего доверия. За куренье исключали на три дня, нанеделю, совсем. Ходили, правда, слухи, что Эдинов курит, но  видеть  Этогоникто не видел. Впрочем, может быть, один исправившийся  Коля  Благушин...Так мы и расстались, выкурив перед этим, как он сказал, "трубку  мира",  иты больше никогда не вызывал меня в учком, лишь  встречаясь,  заговорщицкиулыбался. Ведь у нас с тобой была тайна, да и весь ты жил в этих тайнах  -ответственный, осведомленный, все  понимающий  с  высшей  точки  зрения  -таинственный... Где ты сейчас? Жив ли? По-прежнему  ли  улавливаешь  души,или и твою уже успел кто-то уловить? А это вполне  может  случиться.  Ведьнад твоим столом висел портрет Льва Давыдовича, да и тот, кого ты приводилк нам, носил звонкую партийную фамилию, но лет через десять я прочел ее  стаким титулом: "Ныне разоблаченный враг народа", а ты  потом,  кажется,  унего работал, так что все в конце жизни может быть.

   Он уже спал и видел все это  во  сне.  А  между  тем  совсем  рассвело.Полоска неба  за  решеткой  стала  сначала  белой,  потом  голубой,  потомрозовой. Кусты около окна стрекотали уже по-дневному отчаянно и  развязно.Из коридора слышались ясные  утренние  женские  голоса  -  это  ходили  покамерам фельдшерица и сестра.   Буддо сидел на кровати и  листал  самоучитель  английского  языка  1913года.   - Ну, с боевым крещением вас, Георгий Николаевич, -  сказал  он,  когдаЗыбин поднял голову. - Вот ваш ужин  остался  от  вчера,  ешьте,  пока  неубрали. Сечка.   Зыбин молча встал, прошел к столику, сел, но есть не стал.   - Ну что же это вы? - упрекнул Буддо.  -  Так  разволновались?  Ничего,ешьте, ешьте, а то ведь и ноги протянешь. Хотя нет, во время следствия  недадут, а вот потом - это уж как  сочтешь.  Кушайте,  кушайте.  Сечка-то  смясом! Знаете, как ее тут зовут? - Он покосился на  волчок.  -  Сталинскаяшрапнель!   - Остроумно, - улыбнулся Зыбин и зачерпнул ложку.   - Ну вот и на здоровьичко, - похвалил Буддо. -  А  заключенные  вообще,Георгий Николаевич, люди острые и находчивые.  Только  вот  следователи-тоеще понаходчивей их! Посвыше, как говорят в лагере. Так что? Со  статейкойвас? Как, еще не предъявили? Что же вы тогда делали?  Анкетой  занимались.О, это они любят, умеют! Тут они психологи. Ты дрожишь, кипишь, а они тебе- где родился?  Где  учился?  Когда  женился?  И  точат,  точат  кровь  покапельке. У вас кто следователь-то? Не знаете?  А  у  кого  были?  Как,  усамого Неймана? - Буддо даже учебник положил. - А какой  он  из  себя?  Нуправильно, курчавый, небольшой, толстогубый.  Э-э,  дорогой,  значит,  онивсерьез вами занялись. О чем же он вас спрашивал?   Зыбин усмехнулся и развел руками.   - То есть?   - Да чепуха какая-то. Дела давно минувших дней.  Да  и  совсем  не  моидаже.   - Но все-таки, все-таки.   - Ну понимаете... - Зыбин подумал и начал говорить.   Он рассказал то же, что и Нейману, а  потом  прибавил  еще  кое-что  отсебя. Так, он  сказал,  что  самоубийство  Кравцовой  ему  очень  понятно.Резкая, во всем разочаровавшаяся женщина. Была личной  секретаршей,  сталаженой. К мужу питала почти  физическое  отвращение.  Изменяла  ему  нагло,явно, с каким-то даже отчаянием. На суде это выяснилось полностью.  Любилали она Старкова или  нет  -  не  поймешь,  но  то,  что  ее  бросили,  онапереживала тяжело. А почему он ее бросил -  тоже  ясно:  приехала  жена  сребенком и надо было что-то решать. И если бы он сразу  оборвал  все,  то,конечно, ничего бы и не было, но  он  тянул,  врал,  что-то  выгадывал,  -словом, гнался за двумя зайцами сразу. От прямого разговора уклонялся. Воттогда она и выдумала эту злосчастную вечеринку. Здесь, в передней  номера,состоялось их решительное объяснение. Старков, прижатый к стенке,  выложилей все. На выражения, наверно, не постеснялся.  В  общем,  они  смертельнопоругались. Кравцова была женщиной решительной, а тут еще водка, и  вот..."А ну-ка, Володя, идите сюда". Володя подошел. Огонь потух, потом зажегся.Старков посмотрел, плюнул, выругался и ушел. Но опять все, вероятно, сошлобы, если бы Володя не догадался ей утром позвонить. Вот тогда и  "хлопнулафорточка". А в  общем,  пьяная  мерзость  и  гадость,  о  ней  и  говоритьпротивно!   Пока Зыбин говорил, Буддо молча  листал  самоучитель,  а  потом  поднялголову и спросил:   - Хорошо, а вы тут при чем?   Зыбин рассказал о собрании и своем выступлении.   - Понятно! Так знаете, как будет начинаться ваша обвиниловка? -  Он  наминуту  закрыл  глаза  и  задумался.  -  Вот,  значит,  так.   "Следствиемустановлено, что, еще будучи студентом такого-то института, Зыбин  Гэ  Эн,пытаясь выручить своих собутыльников, арестованных  за  бандитизм,  сорвалстуденческое собрание, посвященное обсуждению и заклеймению их  преступнойдеятельности. Арестованный и допрошенный тогда же  органами  ГПУ,  он  далуличающие  себя  показания,  однако  следствие,  стремясь  быть   к   немумаксимально объективным, в то время  не  нашло  нужным  привлекать  его  куголовной ответственности. Воспользовавшись этим и приняв  великодушие  заслабость, он..." Ну и пошло, и пошло! Да, с самого начала нехорошо  у  вассложилось. Нейман - это дело! Очень, очень погано! Хотя...   Он вдруг отбросил книгу, ахнул и даже всплеснул руками.   - Слушайте! Дорогой! Великолепная же мысль! Да, да! Я бы так и  сделал,свел бы все исключительно к этому! Да, да! - Он засмеялся. -  Именно  так.Ах, черт возьми! Нет, есть у меня все-таки что-то в башке, есть! Вот будетчудно! Воспользуйтесь! Обязательно воспользуйтесь!   - Что чудно? К чему к этому? - не понял Зыбин.   - Господи боже мой! - воскликнул Буддо. - Да как же  вы  не  понимаете?Они же вам руку протянули! Ведь в том деле, кроме пьянства, хулиганства  ибытового разложения, они вам ничего не предъявляют! Так? Ну  чего  же  вамеще желать? Сознавайтесь, и все! Говорите: "Да, признаюсь, что я  выступална собрании потому, что хотел выгородить своих  собутыльников.  Мы  вместепили. Я и сейчас такой. Пью, гуляю, баб к себе вожу, работу заваливаю,  новот политики - нет, политики я не касаюсь! Она мне ни к чему. А  просто  ябогема, аморальная личность!" Вот и все.  И  ничего  вы  больше  знать  незнаете. Они от вас наверняка тогда отвяжутся.   - То есть как же отвяжутся? - удивился Зыбин. -  Ведь  это  же  готоваястатья! Завал работы! Хорошее дело!   - Какая статья! - воскликнул Буддо в азарте. - Какая? Статьи за богему,Георгий Николаевич, нету, а есть литера СОЭ - социально опасный элемент. Иполагается за это СОЭ по  Особому  совещанию  три  года  без  поражения  иконфискации! И поедете вы по  этой  литере  не  на  Колыму,  а  в  местнуюколонию. А там получите расконвойку и через года полтора выйдете с чистымидокументами на свободу. Красота! Послушайте меня, времена сейчас  поганые,отсидитесь за высоким забором. Сведите все к пьянке, и конец.   - А три года как же?   - Вот вы какой, ей-Богу! -  рассердился  Буддо.  -  Да  что  вы,  вчерародились, что ли? Вы что же, отсюда прямо на свободу хотите  выйти?  Ни  вчем не виноват! Опять зазря посадили! Так, что ли? Да ведь это значит:  вытуда, а следователь сюда, на вашу койку! Пойдет ли кто-нибудь на это?  Каквы не понимаете, освободить вас им сейчас попросту невозможно.   - Это почему же? - запальчиво спросил Зыбин.   - Вот святая простота! Да потому, что вы уже  сидите!  Стойте,  стойте,ведь вы считаете себя невиновным? Так? Ну вот, вас тогда, семь лет  назад,например, выпустили - ну и что же? Вы раскаялись? Благодарность к  органампочувствовали? Да черта с два! Вы небось всюду ходили и  орали:  "Сволочи!Негодяи! Ночь продержали! За что? Провокаторы!" Так? Ну так или не так?  -Он засмеялся. - "Ночь продержали"! Вот поэтому-то вас и нельзя  выпустить.Виновного  можно,  а  невиновного  нельзя.  Виновный  в  ноги  упадет,   аневиновный ножом пырнет. Значит, исходя из этого, статью они вам  приварятобязательно. Теперь вот вопрос: какую? Если будете брыкаться да злить их -они вам такую подберут... да еще в такое место направят... Это они  умеют.Вы знаете, есть  лагеря,  где  зеки  больше  полугода  не  живут.  Так  выпослушайте меня, Георгий Николаевич, вырывайте у них СОЭ - и  все!  В  немваше спасение. Они поупрямятся, поорут да и согласятся.   "Черт бы побрал этого сумасшедшего,  -  подумал  Зыбин,  -  и  ведь  неразыгрывает, искренне говорит. Вот чертовщина-то!"   - Бог знает, что вы такое говорите, Александр Иванович. Ведь это  же  сума надо... - начал он сердито и вдруг осекся, вспомнил - и Нейман сказал:"И тогда, вероятно,  сегодня  я  бы  с  вами  не  беседовал.  К  человеку,осужденному за такое, политическую статью не прицепишь".   "Да, да, -  подумал  он,  -  да,  да.  Так  оно,  верно,  и  есть.  Этосумасшествие,  но  оно  имеет  свою  систему.  Все  это   знают,   и   всепритворяются, и следователи, и подследственные, все они играют в одну и туже игру".   Он неслышно вздохнул, поднял ложку и стал есть сталинскую шрапнель.   - Не дай мне Бог сойти с ума, вот что я думаю, - сказал он.  -  Это  изПушкина! Но я еще побарахтаюсь! Я посмотрю, что из всего этого выйдет. Да,посмотрю!   Буддо ничего не ответил  и  только  вздохнул.  И  весь  вечер  они  обамолчали.

   Он снова спал, видел во сне тюрьму и метался. "Боже мой,  боже  мой,  -думал он, - как все это нелепо получилось, ведь мне обязательно надо  былоувидеть Лину. Ведь она будет ждать! Боже мой, боже мой, какая глупость.  Икак хорошо нам тогда было на море".   И сейчас же он увидел белую стену городского музея, старую рыжую  пушкуу входа на камнях и маленького человечка с указкой в руке.   Разговаривая, они отошли от витрины. Директор был тощим, желтолицым,  сусиками. Вся биография его читалась на его  лице:  сначала  он,  вероятно,преподавал историю или географию в средних классах. Затем стал  руководитькружком  краеведов  -  начинал  с  коллекции  бабочек,  птичьих  гнезд   игербариев, а кончил черепками  чернофигурных  ваз  и  обломками  мраморныхнадписей. И как раз подошло время открывать музей,  так  он,  само  собой,сделался его экскурсоводом и директором. Вечерами он писал отчеты в  центри составлял планы экспозиции, а днем  проводил  экскурсии.  Жаловаться  наперегрузку не приходилось - сейчас вот, например,  он  водил  по  комнатамтолько одного его, скучающего, равнодушного ко всему на свете  курортника.На все  объяснения  курортник  этот  только  согласно  кивает  головой  дахмыкает. Что ему до города, что ему до многовековой истории его и что  емудо музеев?  И  действительно,  город  Зыбина  совсем  не  интересовал,  онвыглядел так обыденно и  скучно,  как  будто  кто-то,  не  глядя,  рубанултопором по куску старой пыльной Москвы, вырубил, вырвал  несколько  улочекда и грохнул их сюда, на морской песок. И  вот  где-то  возле  тупичков  иособнячков Большой Мещанской заплескалось море!   Вот оно-то действовало на Зыбина со  страшной  медленной  силой  -  оновходило, вдавливалось в него все глубже и глубже, проникало  во  все  порыего, плескалось и гудело во всех его мыслях и снах. Да! Она наполняла  егодо краешков, эта "моря бледная сирень в  мутно-лазоревом  сосуде",  толькоон, пожалуй, еще не сознавал этого.   Директор отговорил свое и отошел от  последней  витрины.  Рабочий  деньокончен, пора закрывать музей.   - Вы ведь нездешний? - спрашивает он.  -  Ах,  вы  из  санатория  имениКрупской? Ну, ну. Знаю, знаю. Я рядом живу. Идемте.   Они выходят. День стоит высокий, солнечный и прозрачный, кричат  чайки.Море поднимается,  опадает,  ласково  ухает  и  шипит  внизу  под  высокимберегом. Они идут молча, и Зыбину вдруг становится неловко.   - Вот знаете, - говорит он,  -  Латышев  в  "Известиях  Археологическойкомиссии", кажется, за 1910 год, опубликовал из  этих  мест  надпись  фасаНавклеров, то есть общества судовладельцев.  Из  нее  следует,  что  здесьгде-то в заново отстроенном храме была водружена  статуя  бога  Посейдона.Хорошо бы было нащупать, где он стоял.   - Как, как вы сказали?   Директор  останавливается,  вынимает   записную   книжечку   и   проситповторить.   - "Известия", 1910 год? Номер не помните? - Да, об  этом  сведений  емучто-то не попадалось. Ведь "Известий"-то в музее нет. - Надо  будет  опятьзатребовать по межбиблиотечному.   - А разве у вас в библиотеке?.. - спрашивает Зыбин.   - У нас библиотека? У нас знаете что? У нас вот что...   Вдруг директор загорается, сует книжечку в карман и рассказывает, какойвопросник  ему  прислали  из   области.   Он   расстегивает   дерматиновыйпортфельчик, вынимает и показывает эту бумажку.   - Вот полюбуйтесь - "Планируемые находки на этот год", понимаете, о чемспрашивают?   - Понимаю! "Крокодил"! - смеется Зыбин. - Что ж вы ответите?   - Да, действительно - "Крокодил", - обиженно фыркает директор и  прячетвопросник в портфель, - и ведь ничего не поделаешь, надо отвечать!   И он опять говорит о музее, о том идиоте,  который  сидит  где-то  там,вверху,  в  области,  ничего  не  делает,  ничего  не  знает,   ничем   неинтересуется и только рассылает "по точкам"  вот  такие  шпаргалочки.  Ониговорят о нем, болване, портаче, а потом не только о нем,  а  и  о  другихпортачах, его покрывающих, и еще о других, и затем уже совсем о других,  отаких, о которых говорить не полагается, но они все равно говорят.   И тут между ними, как некое спасенье, как  недоговоренность,  возникаетнекто - человек секретный,  фигуры  не  имеющий.  Он  рождается  прямо  извоздуха этого года -  плотного,  чреватого  страхами  -  и  идет  третьим,вслушивается в каждое их слово, запоминает их все и молчит, молчит. Но  онне  только  запоминает.   Он   еще   и   перетолковывает   услышанное.   Иперетолковывает по-своему, то есть по самому страшному,  несовместимому  сжизнью. Потому что он самый страшный человек из всех, кто ходит  по  этомупобережью,  из  тех,  кого  сейчас  несут  суда,  машины  и  самолеты.  Оннепостижим, бессмыслен и смертоносен, как мина замедленного действия.   Позже выяснится, что он еще и очень, смертно несчастен.   Он навеки замкнут в себе. Потому что эти двое носят его в себе,  всегда- третьего.

   Они шли с Буддо по взморью, веселые, беззаботные, готовые  обнять  весьмир, смеялись и болтали. Дул теплый ветер. День был  тихим-тихим,  и  водатемно-прозрачной,  как  дымчатый  топаз,  в  ней  мерцали  и  переливалисьразноцветные голыши, длинные, водоросли, стайки рыбок.   - Вот здесь  под  камнями,  -  сказал  Зыбин  останавливаясь,  -  живутпреогромнейшие крабы. Вам необходимо достать для музея хоть одного  такогокраба.   - Да я и сам уже думал, - ответил Буддо. В этом сне он и был директороммузея. - У меня есть один, но с отломленной клешней.   "Как хорошо, что мы вырвались! - радостно подумал Зыбин, и у него  дажесердце екнуло - так до краев он  был  переполнен  пространством  -  небом,солнцем, морем, так был размягчен и доволен всем. - И как хорошо,  что  онпослушался меня! Милый ты мой Александр Иванович!  Старичок!  Я  ведь  какпришел, так сразу сообразил, как и что. Вот мы и на свободе".   Они шли  ловить  крабов.  Крабы  водились  возле  высокого  берега  подплоскими темными плитами и глыбами. Таких глыбин здесь  валялось  много  -белых, черных, красных, зеленых, таких скользких, как будто их  кто  натержидким мылом, наступил - и поехал в  воду.  Крабы  под  ними  жили  целымисемействами: самые маленькие, побольше,  побольше,  еще  побольше,  совсембольшие и великаны с чайное блюдце. Вот только самых-самых  больших  здесьне было: самые-самые большие, наверно,  жили  в  подводных  гротах  или  воткрытом море.   - А мне обязательно нужен огромнейший краб, -  сказал  Зыбин.  -  И  нетакой, как на рынке, там их вываривают и кроют лаком, такого  я  даром  невозьму. Мне, Александр Иванович, нужен настоящий, черный, со дна моря.   Потом они вошли в море и стали поднимать камни.  Одна  круглая  глыбинабыла очень большой, да вдобавок она еще до  половины  ушла  в  песок.  Онивымокли с ног до  головы,  обломали  ногти,  зашиблись,  наконец  все-такивывернули ее. Под ней оказалась большая, круглая, совершенно сухая  ямина,и в середине ее сидел краб-крабище  -  царь  крабов,  крабий  монарх  этихберегов, огромная колючая уродина с зелеными  змеючими  глазами.  Вода  нехлынула в ямину, и он так и остался сидеть, а когда Буддо наклонился, этотчерт вдруг чуть не с  шипом  подскочил  и  выбросил  уродливую  шишковатуюклешню, точь-в-точь заржавевшую скифскую железку.  Сейчас  он  походил  наиндийского многорукого идола - бога Шиву, что ли? -  черного,  древнего  истрашного.   - Это особый краб, ядовитый, - сказал Буддо, отшатываясь, -  вы  тольковзгляните на его глаза, такой если защемит, то уж насмерть.   Зыбин хотел  что-то  ответить,  но  тут  вода  забурлила,  заклокотала,покрылась пеной, как в котле, и пошла воронкой. Они оба сразу очутились поколено в воде, и их начало крутить.   - Крикните, - испуганно прохрипел Буддо, - крикните скорее,  а  то  нассейчас зальет.   Он хотел крикнуть и не смог - голоса не было.   А вода все прибывала и прибывала, бурая, сердитая, воронками, с сором ипеной. Уже доходила до груди, до плеч, по шейку, и тут он весь напрягся  ивсе-таки крикнул, срывая горло. Как-то очень жалко,  жидко,  но  сразу  жепонял, что спасен.

   Горел желтый свет, он лежал на кровати, и над ним наклонился  солдат  итряс его за плечо.   - Нельзя кричать, - сказал солдат испуганно, - карцер за это. - И вдругспросил совершенно по-человечески: - Что? Сердце?   У солдата было лицо хорошего деревенского парня, с каким-то белесоватымналетом, пушком молодости, ореховые круглые глаза.   - Да нет, так что-то... - бормотнул Зыбин, не  сразу  приходя  в  себя.Перед ним все еще плескалось  море,  блестело  солнце,  и  Буддо,  рослый,бодрый, молодцеватый, стоял рядом. Он оглянулся -  Буддо  рядом  не  было.Самоучитель английского лежал на пустой кровати.   - Может, доктора? - спросил солдат.   Зыбин покачал головой.   - Ну спите, - приказал солдат уже опять строго и вышел. Зыбин вытянулсяи закрыл глаза.

   Все это уже было, было, было! И море, и директор, и то, что они шли  повлажным галькам за крабами, а волны накатывались и  отбегали  у  самых  ихног. С крабом была особая история. Особая и чем-то не очень  простая.  Этоон понял тогда же. Краба этого - совсем такого, как он описывал директору,огромного,  черного,  всего  в  шипах,  известняковых  наростах  в   синейпрозелени - заказала ему привезти одна его сокурсница.  Но  с  сокурсницейтоже была история и тоже особая. Он влюбился в нее еще на третьем курсе, иона знала, но относилась к этому как-то непонятно. Во всяком случае, он немог понять как. Так вот она и заказала привезти ей краба.   - Только ты хорошенько поищи,  -  попросила  она,  -  мне  надо  самогобольшого. Такого, чтоб поставить на письменный  стол.  Это  будет  о  тебепамять на всю жизнь. Хорошо? Привезешь?   - Хорошо, - ответил он, - привезу.   - Но только не с базара,  -  остерегла  она.  -  Там  продают  вареных,красных, как пивные раки. Такого мне не надо. Сам поймай.   - Да ладно, ладно, - ответил он, улыбаясь. - Подумаешь,  великое  дело.Поймаю! О чем разговор? Привезу.   Но оказалось именно великое дело. Сколько он ни совался на базар, кромеэтих отвратительных, похожих на женские баретки или коробочки из  ракушек,никаких иных крабов он не видел, и где их ловят, узнать  было  невозможно."Да там! Да там, на косе! Этого вот под высоким берегом! Этого у маяка!  Вморе с лодки!" Вот и все, что ему удалось узнать у продавца.   Так он ходил, ходил, искал, искал, и прошло уже десять дней, а  так  онничего не нашел. Тогда он вдруг решил: ну их к черту всех! Поймаю сам.   И, решив это, он явился в музей и сказал директору:   - Ну, я пошел ловить крабов. Вот! - В руках у него был дротик, на  бокуботанизирка.   - Хм, краба ловить! - усмехнулся директор. - Это нелегко ведь! А что ж,рыночные вам, значит, не подходят? Не натуральные? А ну, постойте-ка.   Он пошел в запасник, чем-то там погрохотал, погремел и осторожно  вынескусок картона, а на нем что-то  несуразное,  колючее,  торчащее  в  разныестороны, черно-серое от пыли.   - Вот клешни одной нет, - сказал он с сожалением, - и все  время  рядомлежала, а сейчас куда-то задевалась.   - Так неужели это краб? - не поверил своим глазам Зыбин.   Директор дунул, и они оба закашлялись, такая поднялась пыль.   - Два года стоит на шкафу, - сердито ответил директор. - Юннаты тут егофотографировали, вот и сломали, наверно, - он положил  картон  на  стол  иотряхнул руки. - Ну что, наверно, с одной клешней вам не годится?   - Да где же такие водятся? - спросил Зыбин изумленно,  со  всех  стороносматривая это маленькое чудище.  Больше  всего  оно  походило  на  моделькакой-то странной машины, с поршнями, зубчатой передачей и рубильником.  -Я таких что-то еще и не видел. На рынке таких нет.   - А там вы их и не увидите, - ответил директор. - Это  какая-то  особаяпорода. Зоологи еще не знают ее. Эти крабы только  в  одном  месте  тут  иводятся. Так вам что? Действительно такого надо? Можно  сходить  к  одномучеловеку.   - Ой, да вы меня просто спасете, - воскликнул Зыбин. - А когда же?   Директор поглядел на часы-браслетку.   - Что ж, уже  время  закрывать.  Пойдем,  пожалуй,  сейчас,  по  берегунедалеко. Он, наверно, дома.   - Кто?   -  Да  старик  тут  один.  Грек.  Он  их  ловит.  Ветеран  наш.  Я  ещевоспоминания его о гражданской записывал. Пойдемте.

   Вот и шли они по самому-самому взморью, по влажной и  мерцающей  полосеего, и маленькие волны все время обдавали их ноги. Говорил директор, Зыбинслушал. Дул теплый ветерок. Вечер был прозрачным и солнечным, а галька подногами - Зыбин скинул сандалии - была теплой и влажной. Он и  до  сих  порпомнит кожей, как это было хорошо.   - Смотрите, что это? - спросил Зыбин, останавливаясь.   У самого прибрежья в воде лежала какая-то странная  мраморная  глыбина.Директор подошел, посмотрел, покачал головой.   - А ведь, вероятно, большая художественная ценность, - сказал он  вдругсердито. - За это надгробье когда-то великие деньги были уплачены.  А  вотсейчас валяется под ногами, и никому дела нет.   Зыбин наклонился и поковырял камень ногтем.   - Что-то ведь написано, - сказал  он.  Директор  посмотрел  на  высокийберег.   - Он вон откуда свалился,  видите?  Тут  каждый  год  метра  три-четыреобваливается, вот кладбище и рушится в море. А написано здесь вот  что,  -он наклонился над глыбой. - "Верую, Господи, верую, помоги моему неверию".   - Интересно! - воскликнул Зыбин.   - Очень. Страшно даже интересно! Так интересно, что поп даже хотел этотпамятник совсем  с  кладбища  выбросить,  к  вдове  прицепился.  "Об  этомверю-не-верю, уважаемая Анна Ивановна, надо  было  ему  раньше  думать,  атеперь так ли, сяк ли, но дело вполне конченное! Теперь уж  лежи!"  Да!  Ивот уже тридцать лет, как  он  лежит.  Генерал  от  инфантерии  барон  фонДризден. Может, слышали?   - Нет, - покачал головой Зыбин. - Такого не слышал, не по моей части.   - А я его помню. Он ведь перед  самой  империалистической  умер,  такоймаленький был, а борода, как у Черномора, на две стороны, или как хвост  учернобурки, и все нас мятными лепешечками оделял,  от  кашля.  -  Директорснова наклонился над памятником. - Видите, что сделано? Амвон,  а  на  немраскрытая книга, и позолота на буквах уже лупится. Полежит он так года два- и конец.  А  может,  это  большая  ценность,  ведь  какой-то  знаменитыйитальянец резал, вот фамилию не установлю.   - Ну уж  итальянец,  -  посомневался  Зыбин.  -  Откуда  тут  итальянецвозьмется? Какой-нибудь, наверно, камнерез из Новороссийска.   - А вы  нагнитесь,  нагнитесь,  посмотрите  хорошенько,  -  рассердилсядиректор. - Видите, как сделано - листик на листик! А лента  на  середине,посмотрите, посмотрите, какая! Муар! А шнурочек какой! Каждый виток виден!Нет, что говорить, большой, большой мастер делал! Он у генерала  год  жил,памятник его дочке высекал. Ну а потом генерал это самое... Ну,  после  еесмерти тоже задумываться  стал.  Вы  ее-то  памятник  видели?  Как,  и  накладбище даже не были? Ну, это вы зря. Надо сходить обязательно! Таких и вМоскве нет. Понимаете, это так... - Он оглянулся,  подтянулся,  вытянулся,вздохнул, сделал какое-то округлое движение,  словно  желая  очертить  всеразом, но сразу же и спал, повернулся  к  Зыбину  и  заговорил  уже  опятьпо-обыкновенному: - Это, понимаете, так - на мраморной глыбине, -  знаете,есть такой сорт мрамора с блестками и лиловыми искрами  -  стоит  девушка,легкая-легкая, как воздух, и вот-вот взлетит... Нет, никак не могу  вам  яэто объяснить! Но правда, кажется, еще минута  -  и  оторвалась,  и  туда,туда! А одежда тянет  к  земле,  к  плите,  к  могиле  -  одежда  длинная,развевающаяся, вуаль, что ли? А сама девушка тоненькая-тоненькая,  и  рукикак крылья! Сюда, к морю! А на глыбе стихи.   - Из священного писания?   -  Нет!  Не  оттуда!  Она,  кажется,  этого  не  очень  придерживалась.Обыкновенные стихи, Надсон, Пушкин, Лермонтов - ну как в  альбоме.  Она  исама, говорят, писала. Отец после смерти ее даже книжку  выпустил  "Таниныстихи". Ее Таней звали. До полных двадцати не дожила.   - Умерла?   - С маяка выбросилась. Прямо на камни. Вдрызг.   - От любви?   - Да как будто так, а там кто его знает? Разное говорят. В  рыбака  онабудто, говорят, влюбилась, тут  красивые  есть  рыбаки  из  греков,  прямоАполлоны, а папаша ни в какую.  Очень  своенравный  старик  был!  Говорят,проклял ее, или пообещал проклясть, или еще что-то в этом роде, но она егоже кровей, не из покорных. Значит, нашла коса на камень.  Выйду  замуж,  ивсе тут. Вот так и получилось...   Он замолчал, отряхнул руки и вышел на берег.   - Ну а как же она все-таки погибла? - спросил Зыбин.   - Вот что, - сказал вдруг директор решительно, - тут вот что надо:  тутнадо ходатайствовать, чтоб взяли памятник под охрану.  Как  представляющийценность. Да, да! Это, я знаю, можно. В Феодосии армянская  церковь  такаяесть, и ее не трогают. И тут на турецких воротах тоже надпись: "Охраняетсягосударством".  Это  можно.  Как  погибла-то?   По-разному   рассказывают.Говорят, что он ушел в море с рыбаками,  а  ночью  поднялась  буря,  пошлисмерчи, она всю ночь стояла на маяке возле большого прожектора.  Смотрела,а утром увидела на берегу доски и снасти его суденышка и ринулась, значит,с маяка на камни. А вы видели, какой маяк? Ну и все! Вдребезги!   - А так может быть?   Директор помолчал, подумал и засмеялся.   - Да нет, конечно. Как корабль гибнет ночью в  море,  с  маяка  это  неувидишь. Но что-нибудь вроде, наверно, могло быть. Но вот что с маяка  онабросилась - это точно. Вот в этот момент, наверно,  она  и  изображена.  Вполете. В вознесении.   Зыбин закрыл глаза, и в розоватой мгле  век  ему  представилось  что-тобелое, туманное, лебяжье - тонкие  руки,  распущенные  волосы,  покрывало,вздутое ветром, - и все это в вечернем солнце.   - И хороший, говорите, памятник? - спросил он.   Директор посмотрел на него.   - А вот дальше есть подъем, взберемся, посмотрим. И стихи прочтете. Онаочень стихи любила, говорят, особенно вот эти, правда, их там нет, но  мнездешний один читал:

   Легкой жизни просим мы у бога,   Легкой смерти надо бы просить.

   Не знаете, чьи это? Она, говорят, их повторяла всю  ночь.  Вот  обратнопойдем, поднимемся и посмотрим.