Часть первая. Глава 2

Вот что случилось в музее: перед самым выездом в горы на директоравдруг накатил приступ великодушия - с ним иногда случалось такое. Онпосмотрел на кладоискателей - они стояли понурясь: отдали золото, аденьгами-то и не пахнет, - подмигнул им, сел за стол, вырвал лист изнастольного блокнота и размашисто начертал:

"Бухг. Выдать рабочим суконного завода тт. Юмашеву и Сучкову 300 (триста) руб.в счет покупки экспонатов. Актом оформим после".

Сделал росчерк, промокнул, посмотрел, протянул записку и бодроскомандовал: - А ну паспорта, ребята, и быстро, быстро валите в бухгалтерию, покакассир не ушел. Юмашев - высокий, пожилой, с сухим, желтым, длинным лицом, оченьпохожий на китайца - он первый обнаружил клад, - дисциплинированно вынулиз пиджака книжечку в твердой зеленой обложке с золотыми буквами и положилее на стол. Деньгам он ровно как бы и не обрадовался. И Вася Сучков - паренек призывного возраста - поспешно вынул своюкнижку и положил рядом. - Пожалуйста, - сказал он. - Это всегда при себе. Директор взял книжечки, посмотрел, полистал. Правильно, Василий Сучков,13-го года, рабочий. Юмашев Иван Антонович, 1880 года, прописка, штамп.Юмашев женат. Сучков холост. Директор хотел спросить что-то еще, но тут зазвонил телефон, и онбросил паспорта, поднял трубку. Говорил заместитель наркома Мирошников.Дело шло о смете. Мирошникову было что-то там непонятно, и против чего-тоон возражал. Пока директор вникал, Юмашев и Сучков стояли и ждали. Вовремя одной из пауз (Мирошников все время прерывался, чтоб что-то найти настоле и прочесть) директор обернулся и сердито спросил: - Ну что еще? И Юмашев деликатно ответил: - Квитанция, товарищ директор, в моем паспорте под обложкой, на ремонтвелосипеда, уж пять дней пропущено, а то завтра опять выходной. Но тут замнаркома Мирошников нашел свой документ и заговорил. Директоркрикнул Юмашеву: - Возьми! - И Мирошникову: - Не туда смотришь, ты смотри графу "научнаяработа". - Отвернулся и весь ушел в трубку. Кладоискатели достали из паспорта квитанцию и вышли. Вот и все. Паспортов на другой день не оказалось. Вместо них лежаликорочки. Позвонили в милицию, назвали фамилии. Милиция запросила адресныйстол, адресный стол выписал около десятка справок, и все они оказались нете - не тот Сучков и не тот Юмашев. Тех вообще не числилось ни в Алма-Ате,ни в Каскелене, ни в Талгаре, ни в каких других пригородах. И ни на какомзаводе они, конечно, тоже не работали. - Вот так и учат дураков, - сказал директор, заканчивая рассказ. - Ивинить некого. Сам все отдал. Теперь как хочешь, так и ищи, хоть цыганкеручку золоти, хоть по тому черепу гадай. - И он скверно выругался. - Это по какому же черепу? - спросил Зыбин. (Было раннее розовое утро.Еще и петухи не откричали. В парке женщины в серых халатах скребли фонтан.Стулья в кафе напротив стояли кверху ногами на столах. Пальмы вынесли наулицу.) Зыбин положил акт, ничего существенного в нем не было. Простокрупным Клариным почерком сообщалось о том, что музей принял такие-то итакие-то экспонаты, обнаруженные на реке Карагалинке. Но где именно ихнашли, как? Написано: рядом с останками человека. С какими же именно? Гдетеперь эти останки? Почему они не вписаны в акт? - Где же он, этот череп? - спросил Зыбин. - Да у Клары валяется, посмотри, - сердито усмехнулся директор. Он былстрашно раздражен, фыркал, и ему все не терпелось что-нибудь выкинуть. -Ты ведь, кажется, колдун? Ну как же не колдун, если "Масонство" читаешь.Так вот погадай на черепе, куда наше золото уплыло. Он быстро сделал последнюю затяжку, растер папиросу о дно пепельницы исказал уже деловой скороговоркой: - Ты вот что, ты иди сейчас к деду, опроси его и запиши, чтоб хоть одиннастоящий документ у нас был. А я наверх побегу, а то опять сейчас этипридут по мою душу. - Кто эти? - Ангелы! Увидишь кто! Тебя уж они никак не минуют!

И вот что рассказал дед (утренняя четвертинка уже валялась у него подверстаком). - С нами, дураками, и сам господь бог отказался без палки толковать,учит он нас, учит, а мы... Ну, выхожу я, значит, утром из столярки. Впарк, значит, выхожу. А энти самые... артисты на лавочке. Притулились.Двое - старый и молодой. Я вышел из столярки, иду, значит, по парку, аони, смотрю, на меня приглядывают. Я сразу обратил внимание, чтоприглядывают. Кто такие? - думаю. Вот молодой что-то того старшегоспросил, потом встал, подходит ко мне и здоровкается: "Вы из музея?" -"Так точно". - "А вот мы кое-какие вещицы принесли". - "А вон, - говорю, -контора, туда и неси". Да и пошел себе, значит, по парку. Смотрю, он опятьменя через сколько-то догоняет. "Уважаемый, а вы не взглянете?" - и платокмне сует, там вся эта премудрость и была. - И череп тоже? - Нет, черепка тогда не было. Я его уже опосля увидел, я сейчас до негодойду, ты не торопи! Ну что ж, говорю, пойдите сдайте, заплатят. "Авозьмут?" - "Ну, может быть, в помойку выбросят. Так у нас тоже бывает". Иинтересуюсь: это что, у тебя в рундучке, что ли, лежало? Отматери-праматери досталось? "Да нет, - говорит, - это мы сами нашли". Ну,значит, и рассказывает мне эту самую байку. Я вижу, что вещи ценные,исторически значимые, и говорю... - Стой, стой, дед. По порядку, ты по порядку давай. Какую такую байку?Давай рассказывай. Я ж, видишь, пишу! - Пиши, пиши, раз все уплыло из рук, тогда, значит, ты пиши. А я и такподробно. Куда же еще подробнее? Пошли охотиться на Карагалинку и отыскаливсе под камнем. Рассказал это и говорит опять: "Может, пойдем с нами помаленькой, у нас закуска мировая - маринка не-ежная, своего копчения". Ну,я вижу - вещи ценные, исторически значимые, а ни директора, ни тебя нет,ну я для пользы дела согласился конечно. Тот старый сразу же поднялся и занами. Что, спрашиваю, это твой батька, что ли? "Нет, - отвечает, - это нашмастер. Мы все сотрудники с одного суконного завода". Пришли, значит, вчайхану, а там за столом еще один сотрудник сидит, и перед ним три кружки.Вот у него этот черепок в сумке и был, только он ее под столом держал.Конечно, сразу он из мешка вынимает пол-литра, заказывает три пива,разливает водку и говорит: "Ну, дай бог не последнюю! Будем здоровеньки".Выпили. Хорошо! Закусь у него законная - маринка, тут он ее на газетке иразделал. - Дед, да потом о маринке! Что они рассказали-то? Ну вот, на охотупошли, дальше-то что? - Тьфу! - плюнул дед. - Вот правильно мой дед говорил: с ученымиговорить - это надо язык сперва наварить. Он тоже с одним таким еще доимпериалистической ходил по степу, вчерашний день они разыскивали, таквот, ученый спросит что-нибудь, станет дед объяснять, а тот ему и говоритьне дает: после каждого слова: да как же это? да что же это? да откудоваже? почему же? Вот как ты сейчас. Что рассказали? Рассказали, что пошли наКарагалинку кекликов [горных куропаток] бить и всю эту арматуру под камнеми обнаружили. Ну, что ты выставился? Как надо еще сказать по-научному? Неарматура, что ли? - Да не в арматуре дело, а вот как же они поехали на Карагалинкекекликов бить? Какие же там кеклики? Это на реке Или, там - да, тамкеклики есть, а на Карагалинке... - Так ты скажи им это, - обозлился дед. - Найди их и скажи: не туда,мол, ходите. Ну, значит, наврали мне. Значит, лягушек ходили ловить. - Ну ладно, дальше. - А дальше дожж пошел, такой, говорит, ливень сыпанул, что мы сразу всенаскрозь. Ну куда деваться? А там берега подмытые, смотрят - камень висит,смотрят - под ним пещера. Пошли притулились, троим, понятно, тесно, сталиворохаться. Смотрят - под ногами что-то блестит. - А как это камень висит? На чем? - На небе! Что, не слыхал, как на небе камни висят? Вот ученые! Ну,висит над берегом, и все! Ну, берег вымыло, камень выступил и висит, а подним вроде как пещера образовалась. Вот я тебе удивляюсь, ходишь целые дни,смотришь в землю и ничего не видишь. Здесь ведь все, все наскрозь каменья.Тут с гор одное такой сель шел, что дома выворачивало. Валит глыбина с полэтого собора и все, все скрозь валит. Я вот помню, мне тогда лет десятьбыло, пошли мы раз с дедом в извоз - дед мой извозом занимался, вСемипалатку возы гонял, а дожж шел! - три дня и ночи дожж шел! Дед мне иговорит: "Вот, смотри, еще один день такой дожж пойдет и..." - Да при чем тут дед? На кой ты мне черт его суешь? Ты мне про делоговори! - Вот дед ему не понравился! Ты мне, слышишь, черным словом про деда несмей! Я этого терпеть не могу. Я у него вырос! Ему уже под семьдесят было,а он молодую привел, вот вроде твоей - бровастая, аккуратная, быстрая!Фырк, фырк, фырк! Но только тоже без одного винта. Ну как же? Раз она затебя, такого героя, гения, умирает, а ты с этим идолом в горах без штанов,в трусах водку трескаешь, то, конечно, винта у нее нет. Умная бы девка...Да такого бы кавалера... знаешь как? Вот и сам засмеялся, - значит, верно! - Верно, верно, дед! Что правда, то правда! Умная девка такого быкавалера... Зыбин встал с верстака и подошел к окну. Утро стояло высокое, ясное,без тучки, без облачка. На белые стены собора было больно взглянуть.Тополя застыли, затихли и словно зажмурились от солнца. "Тихо нежная цикада, притаясь, от жара стонет", - вспомнил он. Ноцикады не стонали. День все-таки еще не установился. "Ох и жара будетсегодня", - подумал Зыбин. Он опять сел к верстаку и задумался. "Значит, золото и череп принесли в музей, а костей не взяли. Когда жеэто было? А, воскресенье! Да, да, в воскресенье! И еще сказали, что всеони сослуживцы. Тогда им врать было об этом вроде бы незачем. Да, пожалуй,что незачем. Но как же тогда суконный завод? Черт его знает как, ноработают они, наверно, вместе. Значит, и на охоте они были тоже в общийвыходной. Значит, вещи у них пролежали с неделю. Неделю они всеобдумывали, вероятно, куда-то ходили и спрашивали, но продать ничего непродали - боялись, наверно, показать золото, может быть, даже и точно ещене уверились, что золото. Вот и пришли все вместе. Это, пожалуй, понятно,а вот дальше-то как?" - Так чем же они тебя угощали, дед? - спросил он. - Маринкой? И,говоришь, своего копчения? Это точно, что своего? - Своего, своего, - поднял дед голову от рубанка. - Я сразу по запахучувствую, где свое, а где фабричное. Вот попробуй, говорят, мы ее в трубе,говорят... - Так, - Зыбин встал. - Знаменитая вещь копченая маринка! Попробоватьбы сейчас ее, да где достанешь? Ну ладно, пойду к Кларе, хоть череппосмотрю! Все, может, веселее на душе будет.

На серой инвентарной карточке было напечатано: 1. Наименование объекта. Количество .................. И от руки: "Человеческий череп". 2. Происхождение экспоната (с обозначением фамилии нашедшего, места иобстоятельств находки) ....................... И от руки: "Найдено на реке Карагалинка под большой навесной глыбой,вместе с 300 предметами ювелирного золота (смотри карточку - N...) задевяносто верст от суконной фабрики - более точно место находки неопределено". 3. Описание экспоната........................... И от руки: "Череп". Над этой графой Клара сейчас и сидела. Зыбин хмуро поднял череп со стола. Был он небольшим, желтовато-ореховыми таким же, как орех, сухим и жестким. Челюсть лежала рядом. Зыбинзаглянул в глазницы, провел пальцами по зубам, хотел что-то сказать, новдруг дрогнул и сел. Так прошло с полминуты. Он молча держал череп перед собой и глядел емув глазницы. - Ты что это? - спросил директор почти испуганно. Это было как припадок или наваждение, что-то щелкнуло, сдвинулось сместа, и вдруг нечто большое, мягкое, обволакивающее опустилось на него.Он держал в руках голову красавицы. Ей, верно, не исполнилось ещедвадцати. У нее были большие черные глаза, разлетающиеся брови и маленькийрот. Она ходила, высоко подняв голову. Он повернул череп и посмотрел на него в профиль. У красавицы былатонкая светящаяся кожа. Она умела царственно улыбаться - была горда инеразговорчива; ее считали колдуньей, ведьмой, шаманкой, а потом ее убилии забросили на край земли. И в течение многих веков лежал над ней каменьтяжелый, чтоб никто ее видеть не мог. А вот сейчас он держит в руках еемертвую голову. - Вы написали, - сказал он, - "найден под нависшей глыбой". Это непогребенье! Он именно сказал, а не спросил, он точно знал, что это было непогребенье, а просто дикое поле, глыба и ее тело под ней. Он сам непонимал, откуда пришло к нему Это, но Это пришло все-таки, и он знал обЭтом уж все. Клара пожала плечами. Он еще постоял, подумал. Вот здесь были ее губы, здесь глаза, здесь ушии эти серьги в них. - Пишите, - сказал он, - вот в этой графе пишите: "Женский черепмолодой особы, грациального сложения", тут скобка: "неполное зарастаниечерепных швов; нестертые жевательные плоскости; в верхней челюстиприсутствуют молочные зубы". Скобка закрывается. Точка. Повернулся кдиректору. - Все, все пока!.. - Ну что тебе рассказал особенного дед? - поспешно спросил директор.Лицо красавицы стало меркнуть, таять и наконец погасло совсем, когда Зыбинответил: - Про маринку собственного копчения рассказал. Эх, поел бы я сейчасмаринки собственного копчения, да где ее взять, не сезон ведь. Хотя пошли,пожалуй, Клара, на базар по маринку, а? Поищем? - По маринку? - спросила Клара удивленно. - По маринку, маринку, - ответил он ей нежно. - По маринку? - вдруг рассердился директор, но тут же рассмеялся, и всетоже рассмеялись. - Ладно, - сказал директор, - по маринку потом пойдешь.Ты поднимись наверх, посмотри, что у меня там творится. Ангелы пришли.Теперь уж в полной ангельской форме. Сидят, пишут и тебя зовут. Я говорил,что тебя это не минует. Иди, не бойся. С ними не соскучишься. А в действительности очень скучные люди сидели наверху. Пришли этискучные люди еще вчера, заняли комнату научных работников, сперва всехвыгнали, потом позвали деда, усадили и стали допрашивать. Допрашивалистрого, методически, не улыбаясь и постукивая карандашиком о стол.Спрашивали о том, как выглядели эти расхитители социалистическойсобственности (иначе как расхитителями они их не называли, потому что,сказал старший, это же Указ от седьмого восьмого, соцсобственностьсвященна и неприкосновенна, а кто этого не понимает, тому десять летлагеря, и после тоже его нигде не пропишут). Спрашивали они еще о том, какбыли одеты расхитители, что о себе рассказывали, как друг к другуобращались. Потом, когда все записали, заставили деда расписаться накаждом листе по отдельности. Потом ссыпали все бляшки и серьги в большойбелый пакет и припечатали сургучом. Потом они вызвали Клару, велели этотпакет взять и сейчас же спрятать в сейфе, потому что это соцсобственность,а соцсобственность священна и неприкосновенна. Они завтра придут и будутКлару допрашивать, и Клара все должна вспомнить и им сказать. И действительно, они пришли назавтра, взяли у Клары пакет, осмотрелипечати и сказали, что пока она свободна, но пусть не уходит, а сидит иждет у себя, с ней еще будет разговор. Потом они составили акт, в которомвещи именовались изделиями из желтого металла и было сказано, что этиизделия уносятся для экспертизы в следственный отдел прокуратуры. Зыбина они позвали именно как понятого, чтобы расписаться. - Стойте, стойте, - сказал Зыбин и положил руку на пакет. - Такобращаться с музейными ценностями нельзя. Это вам не семечки. Тогда младший поднял серые глаза и очень мягко, не повышая голоса,сказал: - Это вы, кажется, забыли, что это не семечки. Будьте спокойны, что кнам попало, то уж не пропадет! Вот тут подписывайтесь. И вы, девушка,тоже. И глаза у него были очень ясные и наглые. - А ну-ка, - повернулся Зыбин к Кларе, - сбегайте-ка за директором. Давы не рвите, не рвите из рук, - вдруг сказал он тихо и бешено, так что унего даже скулы заходили. - Сейчас придет директор, он тут хозяин, а не выи не я. - Ну, знаете, товарищ дорогой... - начал обрадованно сероглазый, но тутдругой, старший, сухо прервал его: - Оставь. Все равно директора надо! Директор пришел сейчас же. Наверно, Клара его и поймала на лестнице. - В чем тут дело? - спросил он у сероглазого. - Что это такое? Кторазрешил? - он взял пакет со стола и гневно взглянул на Клару. - А я вотвам, друзья милые, выговор приказом сейчас закачу, - сказал он свирепо. -Как вы обращаетесь с экспонатами? Что за петрушка! Безобразие! - Да дело-то очень простое, - ответил сероглазый с той же неуловимоймягкой наглостью, которая так и дрожала в каждом его слове, так и сочиласьиз каждой поры его мягкого, чистого лица. - Вещи эти мы берем дляследствия. Вполне возможно, что это золото. Принесли это золото вамнеизвестные, которым вы дали скрыться. Если бы вы их задержали и позвонилиорганам, а это вы сделать были обязаны, - он повысил голос, - то золотобыло бы тут. Сколько валюты лишилось государство благодаря чьему-тоидиотскому благодушию (он с особым смаком произнес это слово - тогда онобыло по-настоящему страшным: "Идиотская болезнь - благодушие", - сказалвождь недавно), пока тоже неизвестно. Вот мы и проводим расследование. Выруководитель учреждения, человек партийный, заслуженный и должны бы,кажется... - Я еще и член ЦК, и депутат Верховного Совета, гражданин хороший, -сказал директор и твердо сунул пакет Зыбину. - Держи, хранитель. Есликому-нибудь отдашь, голову с тебя долой. - Он слегка тронул за плечостаршего. - Пройдемте к вертушке, - приказал он. Обратно он вернулся через пару минут с дедом и Кларой. Дед улыбался ибыл доволен, он страсть как любил строгость. - Уф! - сказал директор и повалился в кресло. - Какие все-таки срединих попадаются... Ну тот старый еще так... еще человек, а вот этотмолодой, да ранний... лезет в волки, а хвост собачий. А ведь все равнокакой-то институт особый кончил, все про эти дела знает. Ну-ка скажи,хранитель, какие брови были у Александра Македонского? А, не знаешь. А носу Нерона? Тоже не знаешь. Что ж ты их не спросил? Они б сразу тебе всеотчеканили. Дед, какие бывают брови? Ну - как... - Да ну их к бесу, - отмахнулся дед. - Совсем замучили - какой нос,какие брови, какие губы. У того, у другого. По порядку номеров. Чтопристали? Что пристали? Как будто я половину золота к себе в сапоготсыпал. - А ты бы им сказал: во всем виноват директор. - Директор даже стукнулкулаком по поручню кресла. - Так и отвечай всем: спрашивайте с начальства,я ничего не знаю. Нет, собственной рукой все отдал, старый дурак! Денегвыписал, болван! - воскликнул он с каким-то горьким, чуть не мазохическимвдохновением. - Вот эти триста рублей и погубили все. Они сразупочувствовали что к чему. Там ведь этого золота еще должно быть -килограммы, килограммы! Чаши, кувшины, зеркала, сбруя. А, хранитель? Какты думаешь, могло там быть еще килограмм десять? - Дед, слушай, а я тебе буду рассказывать, - вдруг повернулся к дедуЗыбин. - Значит, идут трое охотников по берегу Карагалинки, вдруг ливень.Куда спрятаться? Стали смотреть. Глядят, берег подмыт, и из него глыбаторчит. Степан Митрофанович, вы, кажется, эти места хорошо знаете? Вот таму вас в акте написано, что случилось это за Девяносто верст от суконнойфабрики, а они как будто служащие этой фабрики. Значит, они и живут рядом.Как могли они так далеко отъехать от дома? Ведь у них на все про все одиндень. Может, машину выпросили у директора, дичи пообещали привезти, а? Директор покачал головой. - Нет, туда ни на какой машине не проедешь. Я тоже там был. Глыбины,ямы, овраги. Нет, туда только пешком. - А индейки там водятся? - А что, разве они про индеек?.. Никаких там индеек нет. Индейки вскалах бывают. Мне они этого не говорили. Я б их сразу уличил. - Ну вот, а деду говорили. Теперь про золото. Много золота тут, СтепанМитрофанович, быть никак не могло. Это не погребенье. Под камнями в этихместах никого никогда не хоронили и вообще никаких погребений, кромекурганных, мы тут не знаем. Значит, камень-то камнем, но женщина была непогребена, а просто положена под глыбу. Убили и бросили. - То есть как же это? - спросил директор растерянно. - Я что-то непонимаю, - он развел руками, - кто ж ее?.. И в этом уборе еще! - Зыбинмолчал. - Стой, стой! Ведь такой наряд просто так не надевают. Такой насвадьбу надевают или еще на какую-нибудь торжественность. А еслиторжественность, значит, кругом люди, гости. Так как же ее могли увезти иубить, объясни. Зыбин пожал плечами. Дед сидел в кресле и демонстративно дремал. - Нет, это никак не может быть, - решил директор. - Кларочка, принесите, пожалуйста, археологическую карту Алма-Атинскойобласти, - попросил Зыбин очень ласково. - Я ее у вас тогда оставил прямона столе. Клара молча повернулась и вышла. Директор посмотрел ей вслед. - Вы что это? - спросил он негромко. - Поссорились, что ли? - Да нет, ровно ничего, - ответил Зыбин. - То-то - ровно ничего, - он покачал головой. - Третий день девчонка сопухшими глазами ходит. И вчера - мы к тебе приехали, а ты побежал при нейзвонить своей... Уж никакой, значит, выдержки нет... Мне это не нравится,учти, пожалуйста. - Да что я... - заикнулся Зыбин. - Вот то-то, все вы ничего, ничего, и получается-то очень чего! А чтотвой помощник вчера учудил! Это что он там орал на всю бригаду, а? Тоженичего? Стой, я с тобой еще серьезно поговорю. Не можешь внушитьдисциплину подчиненному. Набрался, сопляк, и начинает выяснять своиотношения с Советской властью. Все прошлое уже начисто позабыто, значит?Это куда годится? Дед вдруг открыл глаза. В таких случаях он всегда одобрял директора.Хозяин должен требовать. А иначе и дела не будет. Разве мы доброе словопонимаем? - Молодые, глупые, - сказал он истово. - Даже выпить и то незаметно неумеют. Выпил четвертинку и вообразил, что он уже царь и Бог. Начинает себялюдям показывать. А вот мой дед, он каждое воскресенье... - Подожди, я их скоро всех прижму, - пообещал директор, - и тогосвистуна, и этого его покровителя. Те! Тише. Вон она стучит каблучками.Кончаем разговор. Переходим на карту. Карту разложили на столе и прикрепили кнопками. Она была как ковер -огромная, пестрая, заняла собой весь стол, и все, кроме деда, наклонилисьнад ней. Зыбин сказал: - Ну-с, вот вам весь бассейн Карагалинки. Пусто! За сто лет ни горшка,ни рожка. Белое пятно! На сорок верст кругом степь да степь кругом! Кто жемог в этой степи захоронить нашу маленькую ведьму? И зачем надо было сюдаувозить ее труп? Но если это не погребенье, тогда что же? И опять все трое молчали, смотрели и думали, хотя было ясно, что ничеготут уж не придумаешь. И дед тоже смотрел на карту вместе со всеми и думал,и так же, как и все, ничего придумать не мог. - Белое пятно! - повторил он раздумчиво. - А может быть, - робко предположил директор, - это все-такипогребение, но только, понимаешь, какое-нибудь особенное. Ну, например,саркофаг! Может, охотники спрятались тогда не под глыбу, а под крышкуэтого саркофага. Сам-то он развалился, а крышка осталась. Может быть так,а? Он говорил и смотрел на Зыбина - сейчас перед картой он безоговорочнопризнавал его авторитет. - Да нет, пожалуй, так не выйдет, - покачал головой Зыбин. - Во-первых,саркофаг зарывают, а не просто ставят среди степи, во-вторых, если этосаркофаг - то огромный, ведь пряталось-то под ним по меньшей мере трое.Чтоб привезти и выкопать яму для такой махины, надо человек 10 по меньшеймере. А это значит, что золото утекло бы. Хоть один вор из десятерых данашелся бы. Ведь степь-то голая, пустая. Далее, речь идет все время оглыбине, саркофаг же состоит из тесаных плит. И теперь, пожалуй, самоеважное: ни о каких погребениях в саркофагах мы здесь никогда не слышали.Вот, пожалуйста, смотрите, "Топографические сведения о курганахСемиреченской и Семипалатинской области". Семиреченская область - это мы.Так вот читаем: "Семиреченские курганы сооружены в прослойку с камнями,реже - из чистых камней". Читаем дальше: "Слой камней нередко с голову, аиногда и больше. Этот слой засыпался землей". А выглядит это так: "Курганкруглый или овальный, с крутым откосом, на верху его довольно значительнаяплощадь углубления". Все! С глыбой все это никак не спутаешь. Источник:"Известия Томского университета", книга 1, за 1889 год, отдел, страница142 - вопросы есть? - Да, черт тебя дери, - сказал директор растерянно. - Действительно! Новсе-таки что же это такое? Зыбин пожал плечами. - Вот что это такое! Надо во что бы то ни стало найти эту глыбину, итогда можно будет рассуждать о том, что это такое, но во всяком случае,кажется, точно - не могила! Девушку просто увезли и убили, и труп еезасунули под эту глыбу. Но вот вы правильно говорите: при чем же тутдиадема? Как же удалось убить или похитить эту молодую царевну или жрицуиз дворца, да еще увезти труп ее за сто километров? А что такое стокилометров? Это значит скакать сутки по степи с трупом поперек седла! Илиона тогда была еще живая? И почему золото цело, как на него не набрели досих пор? Ведь лежало-то оно прямо на поверхности? - Он развел руками. - Нукто ж тут что знает? Я, например, ничего и предположить не могу. Однорешение: надо разыскивать место. Наступила пауза. - Нет, это бывает, - сказал дед. - Это довольно просто бывает. Заманилимолодую девку, нафулиганничали, задавили и бросили. Вот и все. У нас встанице такое тоже раз было. Убили девку. Искали-искали, а это оказался еесосед - попов сын. - Где ж ты теперь найдешь это место? - вздохнул директор. - Кто тебеего покажет? Вот что у нас осталось. - Он вынул зеленые корочки из-подпаспорта и зло бросил их на стол. - Нет, видно, это дело уж окончательнопотерянное. Так мне и тот старший сказал. - Он задумался. - Так какиевсе-таки были брови у Александра Македонского? - спросил он вдруг. - Незнаешь? А какие вообще брови бывают? У тебя вот какие? Не знаешь? Даже ипро свои собственные брови и то не знаешь? Так вот слушай. - Он вынулзаписную книжку. - Брови бывают короткие, средние, длинные, прямые,дугообразные, ломаные, извилистые, сближенные, сросшиеся, щетинистые,широко расставленные, свисающие наружным концом вверх, свисающие вниз,строго горизонтальные! Ух, дыхания не хватило. Вот что значит следователь,а ты что? Вот ухо твое - ты что думаешь, это так просто ухо, и все? Дудки,брат! В нем ты знаешь сколько примет? Двадцать. В одной мочке их шесть.Вот это наука! Смотри, как они деда замучили. - Он засмеялся. - Так вот,товарищ ученый, шумишь много, а толку чуть! Оказывается, это у вас еще ненаука, то есть наука, да неточная. А точная там - в сером домике. - Онвстал. - Они тебе наказывали сразу после закрытия музея туда зайти. Зайди.- Он вынул из блокнота какую-то бумажку. - Вот! Товарищ Зеленый, 242-якомната. Это тот старый. Он ничего. Придешь - позвонишь ему, вот телефон.Приемный акт на всякий случай захвати. А в случае чего - звони мне. Ясегодня буду дома сидеть. - Он поднялся с кресла и потянулся так, чтохрустнули кости. - Ну, разлетаемся, товарищи. А вы, Кларочка,задержитесь-ка. Надо будет потолковать об организации хранения, а точто-то...

Клара осталась, а Зыбин подумал и пошел на базар. Была у него однадумка, и он обязательно хотел ее проверить. Вообще-то он всегда боялсятолпы, тесноты, давки, скученности. "Скучно от слова скученно", - говорилон не то шутя, не то совершенно серьезно. И ох как по прошлым годам онпомнил эту мертвую, пропахшую крезолом скуку! Скуку ночных храпящихвокзалов, свалочную скуку товарняков, в которых ни сесть, ни лечь, и дажепочти уже незапамятную скуку Чистых прудов. Это было лет двадцать назад.Первые воспоминания об этом: липы с пыльными листьями, жара, серый песок.Скука и тоска. Бульварный круг огорожен зелеными раскалившимисяскамейками. И семечки, семечки, семечки... Вся земля хрустит от семечек. Всередине круга оркестр, вознесенные над землей беседкой сидят солдаты итрубят. Ниже этого круга двигается второй - няньки, бонны, мадемуазели,гувернантки - все важные, благообразные, строго улыбающиеся. На однихчепцы матерчатые, кокошники. На других черные платки с роскошными цветамииз тех, что растут на обоях, мануфактурах, трактирных чайниках и подносах.Шали. Накидки. Открытые головы редко. Еще ниже третий круг, этозаклещенные намертво за руку несчастные господские дети. И он тожегосподское дитя, и его тоже заклещили и тащат. Солнце палит, оркестргремит. Круг движется медленно-медленно, и не выкрутишься, не выпросишься,не убежишь. Иди чинным детским шажком с жестяным совочком в потной грязнойладошке и жди последнего, отчаянного рыка задохшейся трубы. После этогомузыканты вдруг дружно опустят инструменты и закашляют, засморкаются,задвигаются, заговорят. А нянька разожмет свою клешню. Ребята изнеблагородных носятся вокруг, свистят, кричат, подставляют друг другуножки, в общем, хулиганят от всей души. Они уличные, на них всемнаплевать, и они все могут. А ты ровно ничего не можешь. Ты сынблагородных родителей. От этого скука, зной, все время болит голова, ноетрука от нянькиных клещей. Зачем кружили эти няньки? Зачем ревел и надсаживался оркестр? Зачем ониграл нянькам "На сопках Маньчжурии" и "Оружьем на солнце сверкая"? Ну,наверно, это все напоминало им господские разговоры о высшем свете, снимкив "Огоньке", обложку на "Солнце России", бал-маскарад с призами, гуляния вцарском саду, еще что-нибудь подобное. Ведь напротив стояло белое здание сколоннами, кино "Колизей", и там шли салонные фильмы. Вот еще с тех порЗыбин люто возненавидел всякое многолюдство и избегал его пуще всего. Ногода через два именно оно хлынуло на него потоком: революция - ночныепоезда и вокзалы, теплушки, платформы! Ох, как он их хорошо узнал за этичетверть столетия! Поэтому он и боялся толпы и только на алма-атинские рынки ходил охотно.Их было несколько: Сенной, Мучной, Никольский и, наконец, самый ближний,Зеленый, или Колхозный. Этот рынок был веселым, запьянцовским и даженемного юродивым местом. Его Зыбин любил больше всех других. Сюда он ипришел из музея.

Зеленый базар! Только с первого взгляда он казался толчеей. Когда присмотришься, топоймешь: это целостный, здраво продуманный и четко сформированныйорганизм. В нем все на своих местах. Бахчевники, например, постояннозанимают одну сторону базара. На этой стороне лошади, верблюды, ослы,телеги, грузовики. Очень много грузовиков. В грузовиках арбузы. Они лежатнавалом: белые, сизые, черные, полосатые. Над ними изгибаются молодцы вмайках и ковбойках - хватают один, другой, легко подбрасывают, шутя ловят,наклоняются через борт к покупателю и суют ему в ухо: "Слышишь, кактрещит? Эх! Смотри, борода, денег не возьму!" - с размаху всаживают нож вчерно-зеленый полосатый бок, раздается хруст, и вот над толпой на концедлинного ножа трепещет красный треугольник - алая, истекающая соком живаяткань, вся в розовых жилках, клетках, крупинках и кристаллах. - Да голова ты садовая, сейчас ты белого и за тыщу не найдешь! На!Даром даю! Бери! - кричит продавец и швыряет арбуз покупателю. То же самое орут с телег, с арбакешек, с подмостков, просто с земли.Здесь же снуют юркие казахские девчонки с сорока косичками. Они таскаютведра и огромные медные чайники и поют, это почти стихи: - А вот свежая холодная вода! - Кому свежей холодной воды! - Вода! Вода! Две копейки кружка. - Подходи, Ванюшка! Рядом мелкая розница - лоток под кисеей, под ней уже мертвые ломти -вялые, липкие, запекшиеся бурой арбузной сладостью, над ними ревет стаябольших металлических лиловых мух (здесь их зовут шимпанскими). Тронешьломоть - и сразу отдернешь руку - среди черных и желтых лакированныхсемечек замерли три или четыре хищницы с чутко подрагивающими тигринымитуловищами. - В-вот воды, воды! Кому свежей холодной воды! - заливаются чистыедевчоночьи голоса, и только иногда среди них прорвется спокойныйгекзаметр: - А вот ароматные сладкие дыни! Кто купит? - Ароматную сладкую дыню задаром. Кто купит? У ароматных сладких дынь свой ряд. Они товар нежный. Их не ссыпаютнавалом, их раскладывают в ряд на циновках. Есть дыни круглые, четкооформившиеся, с мягкими, обтекаемыми гранями - их зовут здесь кубышками.Но больше всего они похожи на какой-то внутренний орган неведомогочудовища - почку или сердце. Мясо у них оранжево-желтое или насыщеннозеленое, как шартрез. А есть еще дыни длинные, конические, как мины илимежпланетные снаряды (так в то время их рисовали в журнале "Вокругсвета"). Есть дыни золотистые, как осень, как листопад, как закат вспокойной воде пруда. Есть дыни, похожие на головы огромных тропическихгадов, они в пятнах, потеках, пересветах, в хищных змеиных узорах. От дыньисходит еле уловимый аромат, и каждый, кто проходит по этим рядам, дышитим. И продавцы в этом ряду тоже иные, и покупатели тут не те, чтотабунятся вокруг арбузных пятитонок. Продавцы в этом ряду - старыесолидные люди, узбеки или казахи - аксакалы с истовыми бородами, с бурымииконописными лицами, в черно-белых тканых тюбетейках. Они не волнуются, небегают, не кричат, они только поют: "А вот ароматные сладкие дыни".Подходи, смотри, плати деньги и уноси. Пробовать дыни дают не всякому. Этоцелый ритуал. Сначала ее секут напополам, потом снимают тончайшийпрозрачный срез и к лицу покупателя на острие длинного и тонкого, какжало, ножа возносится прозрачный розовый лепесток, бери в рот, соси иоценивай. И покупатель здесь свой. Около арбузов мальчишки, тетки,сезонники, шоферы, любители выпить. Арбуз, если нет ножа, просто колют околено, а надколов, разрывают руками. Едят тут же, чавкая, истекаясладостью, урча, уходя в корку с носом, с глазами, чуть не до волос.Повсюду на земле валяются горбушки и шкурки. Дыню под мышкой уносят домой.И когда там ее положат на белое фаянсовое блюдо и поставят среди стола, тостол тоже сразу вспыхнет и станет праздничным. Такая она нежно-цветистая,такая она светящаяся, изнизанная загаром и золотом, в общем, очень похожаяна дорогую майоликовую вазу. А дальше помидоры и лук. Лук - это пучки длинных сизо-зеленых стрел, нолук - это и клубни, выложенные в ряд. Под солнцем они горят суздальскимзолотом. Но обдерите золотую фольгу, и на свет выкатится сочная тугаякапля невероятной чистоты и блеска, беловато-зеленая или фиолетовая. ПоПерельману, вода в космосе примет именно такую форму. Но фиолетовые ониили зеленые, их все равно грызут тут же, на месте, с горячим мякишем, ссерой верблюжьей солью. Они хрустят, их необыкновенная горечь и сладостьзахватывает дыхание, ударяет в нос, но все равно их гложут, хрупают,хрустят. "Сердитый лук", - говорят, улыбаясь и плача. "Сладкий лук, нигденет такого лука!" Но и помидоров таких нигде нет, кроме как на Зеленомбазаре: они лежат в ящиках, в лотках, на прилавках - огромные, мягкие, докраев наполненные тягучей кровью, туго лоснящиеся тропические плоды. В нихвсе оттенки и красных и желтых тонов - от янтарного, кораллово-розового,смутного и прозрачного, как лунный камень, до базарно-красных грубыхматрешек. Их покупают и уносят целыми лотками - круглые тугие мячики,багровые буденовки, желтые голыши. Все равно больше рубля здесь неоставишь. Около лотков с помидорами, луком и разноцветной картошкой(желтой, белой, черной, розовой, почти коралловой!) - товарный лотокразделяется надвое. С одной стороны остаются ряды, а другая сторонаупирается в стену. Это почтовая контора. Отсюда во все концы страны летитзнаменитый алма-атинский апорт. Тут же продают ящики, свежую стружку,холстину для обшивки. В конторе зашивают, надписывают, взвешивают. То идело мелькают быстрые, оперативные личности с молотками, гвоздодерами ихимическими карандашами за ухом. На все разная такса. Одна на то, чтобыуложить и заколотить, другая на то, чтобы красиво надписать, третья на то,чтобы уложить, заколотить, красиво надписать, взвесить, выстоять иотправить. Здесь же печально бродит между ларьками некая туманнаяличность. Завсегдатаи знают, что это актер и поэт-новеллист. У негострашное, иссиня-белое, запойное лицо. Из театра его сократили, и вот онтеперь ходит по рынку и гадает. Под мышкой у него толстый фолиант - "Какзакалялась сталь", издание для слепых. Он кладет его на колени,распахивает и гадает. Рядом старушка продает морских жителей. Место здесьбойкое. Стоит пивная бочка, и над ней взлетают руки с кружками иполлитровками. Крик, смех. Пьют здесь так: полкружки пива, полкружкиводки. Морские жители под эту смесь идут очень ходко. Зыбин больше всего любил именно эти ряды. Но сейчас он не дошел до них,а свернул направо, к рыбным ларькам. Рыбу тут выносили разную - копченую,нежно-золотистую, как будто обернутую в увядающий пальмовый лист, дажеметаллически-фиолетовую. Она лежала на прилавке, висела пучками,плескалась в цинковых чанах и судках. Зыбина хватали за руки, емупредлагали залом с Каспия, сома из Аральска, карасиков с Сиротских прудов.Он ничего не покупал, ни к чему не приценивался, он дошел до конца рядов иповернул обратно. - А маринки у вас сегодня нет? - спросил он у высокого пожилоготорговца. Тот стоял, засунув руки под клеенчатый фартук, и молча наблюдалза ним. - Ну откуда она сейчас будет? - спросил продавец. - Маринку сейчас выне найдете. Только если у кого вяленая осталась. Мы такой не торгуем. - Вяленая, говорите? - Исключительно вяленая. На другую сейчас запрет. Как же! План невыполнен. Только если украдут где. Вот приходите через месяц - тогдабудет. Помолчали, переглянулись, но еще не полностью поверили друг другу. - Жаль, жаль, - сказал Зыбин. - А мне как раз позарез надо маринки. - Свежую? - Хоть свежую, хоть копченую. Копченую лучше. Торговец посмотрел, примерился и спросил: - Много? - Да сколько есть, столько возьму. Сестра из Вятки просит. - И ондостал из кармана какое-то письмо. - Сейчас не Вятка, а город Киров, - поправил торговец. - Тогда вамтолько на Или надо ехать. Там ее сколько хочешь. Как пойдете по берегу,так и увидите - тони, тони. Колхоз "Первый май". Там любой колхозник вамустроит с пудик. - А к кому там зайти? Не знаете? Продавец снова подумал, опять они посмотрели друг на друга и наконецокончательно поняли друг друга. - Тогда, в таком разе, как дойдете до правления колхоза - это у моста,сразу же, - спросите Павла Савельева. Он шофером работает. Скажите, отШахворостова Ивана Петровича. - Спасибо, сейчас запишу - значит, от Шахворостова Ивана Петровича,так! А вот скажите, Юмашева Ивана Антоновича вы не слышали? Дружок у менябыл такой, он, кажется, и сейчас еще там. - Как - Юмашев? Да нет, что-то не помню. Я ведь там мало кого знаю изновых, может, не Юмашева вам нужно, а Ишимова? Так такой естьдействительно. Весовщик. - Нет, точно Юмашев, - сказал Зыбин и слегка наклонился. - Ну спасибо,сейчас же поеду. Значит, Павел Савельев! Спасибо. Он пошел и снова остановился. У резных ворот с надписью "За колхозноеизобилие" толпились люди. Курили, чадили, лузгали семечки. Он протиснулсяи увидал художника над мольбертом. Зыбин этого чудака знал. Месяц томуназад он подал объяснение в милицию (нажаловались соседи) и подписалсятак: "Гений 1 ранга Земли и Галактики, декоратор-исполнитель Балетаим.Абая Сергей Иванович Калмыков". Гением человечества, как известно, в товремя на земле числился, только один человек, и такая штучка могла выйтиочень боком - ведь черт его знает, что за этим титулом кроется, можетбыть, насмешка или желание поконкурировать. Кажется, такие сомнения всферах высказывались, но дальше них дело все-таки не пошло. Может быть,кто-то из власть предержащих повстречал Калмыкова на улице и решил, что,мол, на этой голове много не заработаешь. А зря! Голова была стоящая.Когда художник появлялся на улице, вокруг него происходило легкоезамешательство. Движение затормаживалось. Люди останавливались и смотрели.Мимо них проплывало что-то совершенно необычайное: что-то красное, желтое,зеленое, синее - все в лампасах, махрах и лентах. Калмыков самконструировал свои одеяния и следил, чтобы они были совершенно ни на чтоне похожи. У него на этот счет была своя теория. "Вот представьте-ка себе, - объяснял он, - из глубин Вселенной смотрятмиллионы глаз, и что они видят? Ползет и ползет по земле какая-то скучнаяодноцветная серая масса, и вдруг как выстрел - яркое красочное пятно! Этоя вышел на улицу". И сейчас он был тоже одет не для людей, а для галактики. На голове еголежал плоский и какой-то стремительный берет, на худых плечах виселголубой плащ с финтифлюшками, а из-под него сверкало что-то невероятнояркое и отчаянное - красное-желтое-сиреневое. Художник работал. Он бросална полотно один мазок, другой, третий - все это небрежно, походя, играя, -затем отходил в сторону, резко опускал кисть долу - толпа шарахалась,художник примеривался, приглядывался и вдруг выбрасывал руку - раз! - и наполотно падал черный жирный мазок. Он прилипал где-то внизу, косо, коряво,будто совсем не у места, но потом были еще мазки и еще несколько ударов икасаний кисти, то есть пятен - желтых, зеленых, синих, - и вот уже наполотне из цветного тумана начинало что-то прорезываться, сгущаться,показываться. И появлялся кусок базара: пыль, зной, песок, накаленный добелого звучанья, и телега, нагруженная арбузами. Солнце размыло очертания,обесцветило краски и стесало формы. Телега струится, дрожит, расплываетсяв этом раскаленном воздухе. Художник творит, а люди смотрят и оценивают. Они толкаются, смеются,подначивают друг друга, лезут вперед. Каждому хочется рассмотреть получше.Пьяные, дети, женщины. Людей серьезных почти нет. Людям серьезным этапетрушка ни к чему! Они и заглянут, да пройдут мимо: "Мазила, - говорят оКалмыкове солидные люди, - и рожа дурацкая, и одет под вид попки! Раньшетаких из безумного дома только по большим праздникам к родным отпускали".Вот именно такой разговор и произошел при Зыбине. Подошел, протолкался ивстал впереди всех хотя, видно, и слегка подвыпивший, но очень культурныйдядечка - эдакий Чапаев в усах, сапогах и френче. Постоял, посмотрел,погладил усы, хмыкнул и спросил очень вежливо: - Вы, извините, из Союза художников? - Угу, - ответил Калмыков. Дядька деловито прищурился, еще постоял и подумал. - А что же это вы, извините, рисуете? - спросил он ласково. Калмыков рассеянно кивнул на площадь. - А вон те возы с арбузами. - Так где же они у вас? - изумился дядечка. Он весь был беспощадновежливый, ироничный, строгий и всепонимающий. Калмыков отошел на секунду от полотна, прищурился, вдруг что-товыхватил из воздуха, поймал на кисть и бросил на полотно. - Смотрите лучше, - крикнул он весело. Но дядечка больше ничего не стал смотреть. Он покачал головой и сказал: - Да, при нас так не малевали. При нас если рисовали, то хотелось еговзять, съисть, что яблоко, что арбуз, что окорок, - а это что? Это вот якогда день в курятнике не приберусь, у меня пол там такой же! Калмыков весело покосился на него и вдруг наклонился над полотном.Кисть так и замелькала. Вдохновили ли его слова дядьки, или, может быть,как раз в эту минуту он ухватил самое нужное? В общем, он заработал и обовсем забыл. Культурный дядька еще постоял, посмотрел, покачал головой ивдруг грубо спросил: - А что это вы оделись-то как? Для смеха, что ли? Людей удивлять?Художник! Раньше такого бы художника сразу бы за милую душу за шиворот дав участок, а теперь, конечно, валяй, маляй! И ушел, сердито и достойно унося под мышкой черную тугую трубку -лебединое озеро на клеенке. А Калмыков продолжал ожесточенно писать. Никто его ни о чем больше неспрашивал. Как-то очень хорошо, легко и с большим достоинством он провелэтот разговор, и Зыбин тогда же подумал: "Ну бог его знает, что он захудожник, но цену он себе знает". Он повернулся и вышел из толпы.

Он вспомнил об этой встрече через много лет, когда ему попала в рукизаписная книжка Калмыкова. Это было уже после смерти художника. Книжка этавалялась на полу в комнате покойного. Зыбин незаметно поднял ее, унес ксебе и стал читать. Все записи шли в строго алфавитном порядке (икнижка-то называлась алфавитной). Покойный записывал все, что емувспоминалось или приходило в голову: старые стихи, строчки из газет,расходы. Так вот под буквой "Н" Зыбин прочитал: "Никто больше меня нелюбит рисовать на улице. В этом моя сила! Кругом смотрят, зевают, глазеют,кто во что горазд. Младенцы видят первый раз! Другие завидуют, скучают,задирают. Я ораторствую, огрызаюсь, острю, словом, чувствую себя в своейтарелке, в своей сфере! Здесь нет мне равного! Казалось, меня надо было наруках носить за все это, я же всю жизнь делаю это задаром! За десятерых! Авсем все равно, и дуракам наплевать, но я задам всем жару!" И еще (уже на букву "К"): "Когда много говоришь о самом главном - все бегут, всем некогда слушатьдлинные разговоры о серьезных вещах, - то при постоянном ежедневномговорении то с одним, то с другим на улицах вырабатывается вечная манераговорить о всем очень смачно и эффектно, и после этого приходят в головусамые удачные формулировки! Вот! Вернулся с улицы, и в голове естьнаходка! Я молча шел и говорил про себя..." Да, он был именно таким - очень уверенным в себе, недосягаемым длянасмешек, недоступным для критики, скрытым от мира гением, которому и нетребуется никакого признания. Положительно только к нему одному из всехизвестных Зыбину художников, поэтов, философов, больших и малых, удачливыхи нет, он мог с таким полным правом отнести пушкинское "ты царь - живиодин". Калмыков так и жил, так и чувствовал свое первородство. И смущалаэтого царя только какая-нибудь мелочь. Ну что-нибудь вроде этого: "Естьвосковка за 1 р. 54 копейки, событие! А у меня только 80". Да, и это егоогорчало, но тоже не очень, не очень. Из алфавитной книги это видно оченьясно. Нет так нет, и нечего думать об этом. Очень хорошо и твердо онпонимал это железное слово - "нет". Прошло много лет. Калмыков умер, и первая статья о покойнике кончаласьтак: "По улицам Алма-Аты ходил странный человек - лохматая голова встаринном берете, широкие брюки из мешковины, сшитой цветными ниткамибольшими стежками, с огромной расписной сумкой на боку. В последние годыим сделана в дневнике такая запись: "Что мне какой-то там театр? Или цирк?Для меня весь мир театр". Нет, даже не мир, а целая Галактика. Однако все это было совершенно неясно в том, 1937 году.

Известно было другое. Именно в это время журнал "ЛитературныйКазахстан" поместил статью о юбилейной выставке Союза художников. Там оКалмыкове говорилось примерно следующее: "Совершенно непонятно, какимобразом и зачем устроители выставки пропустили картины некоего Калмыкова.На одной из них стоят два гражданина и размахивают чемоданами. И,очевидно, чемоданы эти пустые, потому что набитыми так не помахаешь.Неприятная бездарная мазня". Вот и все. Гнать палкой. Неприятная ибездарная мазня. А ведь именно в это время художником были исполнены тевеликолепные серии рисунков, которые он называл странно и, как всегда, несовсем понятно: "Кавалер Мот", "Лунный джаз". Об этих листах писатьневозможно - надо видеть очарование этих тончайших линий, этих переливовчеловеческого тела. У Калмыкова в его бесчисленных листах много женщин, ивсе они красавицы - надо думать даже, что он как художник вообще был не всилах изобразить уродливое женское лицо. Его женщины похожи на пальмы, наюжные удлиненные плоды, у них тонкие руки и миндальные глаза (здесь нестоит бояться этих слов). Они очень высоки и стройны. Они выше всех. Стояили лежа, они заполняют целый лист. У некоторых из них крылышки - ипоэтому они, очевидно, феи. Другие просто женщины, и все. Вот, например(если подбирать специально опубликованные рисунки), красавица в длинном,тяжелом, мягком халате. Он не надет, а наброшен так, что видна нога,грудь, талия. Красавица несет восточный высокогорлый сосуд. На столикегорят канделябры. Они похожи на распустившуюся ветку с тремя цветками.Рядом раскрытая книга и закладка на ней. Тишина, ночь, никого нет. Кудаидет эта одинокая красавица? За ней бежит какое-то странное существо, нето кошка, не то собачка - не поймешь точно кто. И больше ничего нет. На этом листе музыкально все. Все оркестровано в одном тоне - и трицветка на канделябре, и скатерть, сливающаяся с мягко льющимся халатом, итело женщины, и это странное существо с собачьими ушами и кошачьей статью.Ритм достигается крайней простотой, лаконичностью и гибкостью линий. И другой лист. Только он называется "Лунный джаз". На нем официантка смотыльковыми крылышками. Это такая же высокая, нежная и холодная красавицаблондинка (Калмыков, видно, признавал только один тип женской красоты).Она несет поднос. На подносе узкогорлая бутылка и ваза с веткой. На нейтакие легкие одежды, что видно все ее тело. Или иначе: все ее тело - этоединая переливающаяся линия, заключенная в овал одежды. Ночь. Лестница,открытая эстрада. По ступенькам спускается слуга в диковинной шляпе иплаще. Вот и опять почти все. И опять - никак не опишешь и не передашьсловами очарование этого рисунка. И таких рисунков - сюит, джазов, набросков - после Калмыкова осталосьвеликое множество, может, 200 или 300 листов. Они исполнены в разнойтехнике. Пунктир ["Большое место в творчестве С.И.Калмыкова занимает серияфантастических пейзажей в стиле монстр. Это рисунки, выполненные строго встиле линией, составленной из точек" (М.Меллер)] и линии, пустые изакрашенные контуры - карандаш и акварель. Так, например, между другихработ есть лист "Кавалер Мот". Внешне кавалер очень напоминает Калмыкова.Такой же бурый плащ, такой же берет, такая же мантилья сумасшедшего цвета.И ордена, ордена, ордена! Ордена всех несуществующих государств мира.Идет, смеется и весело смотрит на вас. Но вот этого у Калмыкова не былосовершенно - он всегда оставался серьезным. Спрашивали - охотно отвечал навсе вопросы, но никогда не заговаривал первым. А вот что "никто большеменя не любит рисовать на улице" - это точно. Но в тот мир, где игралилунные джазы, парили крылатые красавицы и расхаживали бравые кавалеры Мот,он не допускал никого. Там он был всегда один!

Всего этого Зыбин не знал, да и не мог знать, а если говорить с полнойоткровенностью, и не захотел бы тогда знать. Не очень это время подходилодля лунных джазов и кавалеров Мот. Но всего этого Зыбин опять-такипопросту не знал. И в тот день на Зеленом базаре, глядя на художника, онтоже ничего не понял и ничего не вспомнил. Статья о пустых чемоданах(которую, кстати, он же редактировал и правил) просто пришла ему в голову.Он только подумал: вот чудак-то! И как хорошо, что на одного чудака вАлма-Ате стало больше. Но встречать Калмыкова он встречал, и вот по какомуповоду: однажды недели за две до этого директор сказал ему: - Ты в этот выходной что делаешь? Никуда не собираешься? Ну и отлично!Так вот, в выходной я к тебе заеду и поедем на Алма-атинку. Хорошо? - Хорошо, - ответил он, хотя немного удивился. Ему даже подумалось, нехочет ли директор пригласить его в шашлычную. В это время лета онивырастают на каждом камешке. Но директор тут же пояснил: - Мы там филиал около парка Горького строим, "Наука и религия". Там уменя дед уже со вчерашнего утра с артелью плотников орудует. Так вот,сходим посмотреть как и что. Он пожал плечами. - А что я в этом понимаю? - В плотничьем деле? - удивился директор. - Да ровно ничего. Ты, ясмотрю, и гвоздя как следует не можешь забить. Вон тот тигр у тебякак-нибудь рухнет со стены и расшибется к чертовой матери. На стене висело "Нападение тигра на роту солдат вблизи города Верного"- картина старинная, темная, сухая, плохая и в музее очень ценимая. С неедаже в вестибюле снимки продавали. Еще бы! Такой сюжет! - Ее как раз дед-то и вешал, - сказал Зыбин. - Да? Ах старый черт! Смотри, прямо в кирпич гвоздь ведь вогнал ипогнул. Ну, скажу я ему при случае. Видишь, там художник у нас одинработает. Калмыков, не слышал? - Зыбин покачал головой. Он действительноне знал, кто это. - Да знаешь ты его) знаешь. Он по улицам в берете иголубых штанах этаким принцем-нищим ходит! Что, неужели не видал? - Ну, ну, - ответил Зыбин и засмеялся. Засмеялся и директор. - Ну, вспомнил. Так вот художник-то он все-таки отличный. И что надо,то он нам сделает. Да и работает он вроде по тому же самому делу. Пишетдекорации в оперном. Я ему сказал: "Рисуй так, чтоб посетитель замирал наместе и чтоб у него родимчик делался". Он говорит: "Сделаю". Завтра обещалприйти и эскизы принести. Так вот поедем посмотрим, что он там сочинил. На Алмаатинку они пришли рано утром и сразу увидели, что дело кипит. На большой синей глыбине стояли дед и художник Калмыков. Дед держал в руках развернутый лист ватмана, а Калмыков что-то тихо иубедительно объяснял деду. Дед слушал и молчал. - А вот дед, между прочим, его не одобряет, - сказал директор. - Вотвсе его финтифлюшки он никак не одобряет, дед любит строгость. Он, будьего власть, сейчас бы его обрил наголо и в холщовые штаны засунул. А нуподойдем. Он подошли. Калмыков приветствовал их строго и достойно. Слегкапоклонился, сохраняя полную одеревенелую неподвижность туловища, идотронулся пальцем до берета. Поклонился и директор. Все трое вдруг сталисерьезными и сухими, как на приеме. - А ну покажите эскиз, - сказал директор. На большом листе ватмана было изображено золотое небо астрологов. Покругу знаки зодиака, затем созвездия Девы, Андромеды, Медведица Большая иМалая, еще что-то подобное же, а внизу два черных сфинкса и огромнаятриумфальная арка с Дворцовой площади. В арку въезжает трактор -обыкновенный "ЧТЗ", и едет он прямо-прямо в небо, в его золотые созвездия.Все это было нарисовано твердо, четко, с ясностью, красочностью инаглядностью учебных пособий. Но кроме этой ясности было в ватмане икое-что иное, уже относящееся к искусству. Только художник мог изобразитьтакое глубокое таинственное небо. До того синее, что оно казалось черным,и до того глубокое, что звезды в нем действительно сверкали как бы избесконечности, из разных точек ее. А ведь краски-то Калмыков употреблялсамые обычные, простые, школьные, и все-таки получилось все: ибескрайность полотна, и огромность неба, и сама вечность, выраженная вэтих таинственных, слегка отливающих черным светом сфинксах. А в Дворцовуюарку, альбомную, плакатную, запетую и затертую миллионными тиражами,въезжал рядовой трактор "ЧТЗ", и за его рулем сидел парень в рабочейкуртке. Все это разнородное, разномастное - небесное и земное, тот мир иэтот - было сведено в простую и ясную композицию. В ее четкости,нерасторжимости и естественности и выражалась, видимо, мысль художника. - Это что же будет? - спросил директор. - Вход? - Нет, - ответил художник, - для входа я сделал другой эскиз. А этостенная роспись. - Так, - сказал директор - Та-ак. Ну, хранитель, твое мнение? Зыбин пожал плечами. - Все это, конечно, произведет впечатление. Но уж очень необычайна самакомпозиция. - Чем же? - ласково спросил художник. - Так ведь это павильон "Наука и религия"? - сказал Зыбин. - Значит,откуда тут взялось звездное небо, понятно. Понятны, пожалуй, и сфинксы. Новот трактор и эта арка... - А через эту арку красногвардейцы шли на приступ Зимнего, - напомнилдиректор. - И трактор как живой, - похвалил дед. - На таком у меня внучок ездит.Только вот флажка нет. Опять они стояли, молчали и думали. Зыбин видел: эскиз директору явнонравился, но он чувствовал его необычность и боялся, не пострадает ли отэтого доходчивость. Все ли поймут замысел художника. - Ну, ну, высказывайся, хранитель, - сказал он настойчиво. - Давайобсуждать. - И пространство у вас какое-то странное, - сказал Зыбин. - Как бы неполностью разрешенное. Это не плоскость и не сфера. Вещи лишеныперспективы, все они как бы не одновременны. Калмыков вдруг остро взглянул на него. - Вот именно, - сказал он, - вот именно. Вы это очень хорошо подметили.Время я тут уничтожил, я... - Он сделал паузу и выговорил ясно и четко,глядя в глаза Зыбину: - Я нарушил тут равновесие углов и линий, а стоит ихнарушить, как они станут удлиненными до бесконечности. Вы представляетесебе, что такое точка? Зыбин представлял себе, что такое точка, но на всякий случайотрицательно покачал головой. - Вот, - сказал художник с глубоким удовлетворением, - один вы из всехмне известных людей сознались, что не знаете. Точка есть нулевое состояниебесконечного количества концентрических кругов, из который одни под однимзнаком распространяются вокруг круга, а другие под противоположным знакомраспространяются от нулевого круга внутрь. Точка может быть и с космос. Он сказал, вернее, выпалил это одним духом и победно посмотрел на всех. Но директор недовольно поморщился. Сейчас он понял: нет, до масс это недойдет. Сложно. - У нас это не пойдет, - сказал он коротко. - Трактор и арку уберите, анебо можно оставить. Но еще что-нибудь надо, на другие стены. Ну, суд надГалилеем. Битва динозавров. Не бог сотворил человека, а человек бога пообразу и подобию своему. Завтра зайдите ко мне, посмотрим вместе,подберем. - Понятно. Будет сделано, - сказал художник и молча отошел к берегуАлмаатинки. Там у него стоял мольберт и уже собирались зеваки и ребята. Акто-то длинный и пьяный важно объяснял, что этого художника он хорошознает, и он постоянно ходит в зеленых штанах, потому что у него такаявера. Подошел к мольберту и Зыбин. - Можно взглянуть? - спросил он. Калмыков пожал плечами. - Пожалуйста, - сказал он равнодушно, - только что смотреть? Ничего ещене закончено... Вот если бы вы зашли ко мне домой, я бы показал вамкое-что. - И вдруг обернулся к нему: - Так, может, зайдете? - Спасибо, - сказал Зыбин, - обязательно зайду. Дайте только адрес,сегодня же и зайду.

Через много лет он написал: "Попал к нему я, однако, только через четверть века. Потому что в тотдень как-то у меня не оказалось времени, а потом он уже и не звал к себе.А затем мы разъехались в разные стороны, и я совсем забыл о художникеКалмыкове. Знал только, что из театра он ушел на пенсию, получилоднокомнатную квартиру где-то в микрорайоне (а раньше жил в старыхказарменных бараках) и теперь живет один, питается молоком и кашей (онзаядлый вегетарианец). Его часто видят на улицах. В прошлые мои приезды ятоже видел его раза три, но он на меня, как и на всех окружающих, никакоговнимания не обратил, и поэтому я молча прошел мимо. Я заметил, что онпохудел, пожелтел, что у него заострилось и старчески усохло лицо. И ещеглубже прорезались у носа прямые глубокие морщины. "Лицо измятое, какбумажный рубль", - написал где-то Грин о таких лицах. А надето на нем былочто-то уж совершенно невообразимое - балахон, шаровары с золотистымилампасами и на боку что-то вроде огромного бубна с вышитыми на нем языкамиразноцветного пламени. Ярко-красные, желтые, фиолетовые, багровые шелковыенитки. Он стоял около газетного киоска и покупал газеты. Великое множествогазет, все газеты, какие только были у киоскера. Я вспомнил об этом, когдана третий день после смерти художника вошел в его комнату. Газет в нейбыло великое множество. Из всех видов мебели он знал только пуфы,сделанные из связок газет. Больше ничего не было. Стол. На столе чайник,пара стаканов, и все. Да и что ему надо было больше? Безумно счастливый, целеустремленный и цельный человек жил, двигался иговорил среди этих газетных пуфов и папок с бесконечными романами. На этих пуфах ему снились раскрашенные сны, и тогда он записывал валфавитную книгу (на "Э"): "Энное количество медведей, белых, арктических, северных, понесли меняв черных лакированных носилках! Бакстовские негры возглавляли шествие!Маленькие обезьяны капуцины следовали за ними!" Или же (на "Я"): "Я видел анфилады зал, сверкающих разноцветными изразцами!" "Я проходил по палатам, испещренным всякими знаками". Да, в очень красивом и необычайном мире жил бывший художник-исполнительОперного театра имени Абая Сергей Иванович Калмыков. И вот тут, среди действительно блистающих изразцов лунных джазов, фей икавалеров, я увидел на куске картона нечто совершенно иное - что-томутное, перекрученное, вспененное, мучительное, почти Страшное. Посмотрелна дату и вдруг понял: у меня в руках именно то, что Калмыков писалчетверть века назад в тот день нашего единственного с ним разговора.Крупными мазками белил, охры и берлинской лазури (так, что ли, называютэти краски художники?) Калмыков изобразил то место, где по мановениюдиректора на берегу Алмаатинки должен был возникнуть волшебный павильон"Наука и религия". Глыбы, глыбины, мелкая цветастая галька, острый щебень, изрытый пологийберег, бурное пенистое течение с водоворотами и воронками - брызги и гул,а на самых больших глыбинах разлеглись люди в трусиках и жарятся подсолнцем. Вот в солнце и заключалось все - его прямой луч все понизывал ивсе преображал, он подчеркивал объемы, лепил формы. И все предметы под егонакалом излучали свое собственное сияние - жесткий, желтый, пронизывающийсвет. От этого солнца речонка, например, напоминала тело с содранной кожей.Ясно видны пучки мускулов, белые и желтые бугры, застывшие в судорогах,перекрученные фасции. Картина так дисгармонична, что от нее рябит вглазах. Она утомляет своей напряженностью. Ведь такой вид не повесишь усебя в комнате. Но вот если ее выставить в галерее, то сколько бы полотенни висело там еще, вы обязательно остановитесь именно перед этим -напряженным, неприятным и мало на что похожим. Конечно, постоите,посмотрите да и пройдете мимо, может быть, еще плечами пожмете: ну инарисовал! Это что же, Алмаатинка наша такая?! Но вот что обязательно случится потом: на улице ли или вечером за чаем,а то уже лежа в кровати, без всякого на то повода вы вспомните: "А таречка-то! Что он хотел ею сказать? Мысль-то, мысль-то какая заложена вовсем этом?" И примерно через неделю именно это и произошло со мной, явдруг понял, что же именно здесь изображено. Калмыков написал землю. Землювообще. Такую, какой она ему представилась в то далекое утро. Чуждую, ещедо сих пор не обжитую планету. Вместилище диких, неуравновешенных сил.Ничего, что тут ребята, ничего, что они купаются и загорают, - до нихречке никакого дела нету: у нее свой космический смысл, своя цель, и онавыполняет его со спокойной настойчивостью всякой косной материи. Поэтомуона и походит на обнаженную связку мускулов, поэтому все в ней напряжено,все на пределе. И глыбы ей тоже под стать - потому что и не глыбы онивовсе, а осколки планеты, куски горного хребта. И цвета у них дикие,приглушенные - такие, какие никогда не используют люди. И совсем тут неважно, что речонка паршивенькая, а глыбы не глыбы даже, а попросту большиеобкатанные валуны. Все равно, это сама природа - natura naturata, какговорили древние: природа природствующая. И здесь, на крохотном кусочкекартона, в изображении десятка метров городской речонки бушует такой жекосмос, как и там, наверху, в звездах, галактиках, метагалактиках, еще Богзнает где. А ребята пусть у ног ее играют в камушки, пусть загорают, пустьсебе, пусть! Ей до этого никакого дела нет. Вот отсюда и жесткость красок,и резкость света, и подчеркнутость объемов - это все родовые черты неживойматерии, свидетельство о тех грозных силах, которыми они созданы. Да они исами, эти камни, просто-напросто разлетевшиеся и застывшие сгустки еемощи. Так изобразил художник Алмаатинку в тот день, когда он развертывалперед нами свой первый лист ватмана с древним астрологическим небом итрактором, въезжающим через Дворцовую арку на самый Млечный Путь. ЭтоАлмаатинка, увиденная из туманности Андромеды. А сейчас эта картина виситу меня над книжным шкафом, и я каждый день смотрю на нее. Оказывается, отэтого можно даже получать удовольствие - до того здорово сделано. А сейчаскартины художника Калмыкова находятся в художественной галерее Казахстана,их свалили навалом и привезли туда. Если когда-нибудь их выставят,советую: посмотрите, многое вам покажется чудовищным или непонятным, но неосуждайте, не осуждайте сразу же, с ходу художника. Так, зазря, необдумав, художник Калмыков ничего не творил, во всех его набросках естьсвой смысл, своя идея, только доискаться до них порой не так уж просто.Что поделать, ведь существуют же такие странные, ничем не управляемыевещи, как мечты, фантазия и просто видение мира.

...Он повернулся, выбрался из толпы и пошел в музей. Дверь в отделхранения оказалась полуоткрытой. Он вошел и увидел, что Клара сидит застолом, опершись подбородком на руки, и смотрит прямо на него. Лицо у нееспокойное, ясное. А вот глаза больные. В них не осталось даже того сухого,скорбного блеска, что он подметил часа два тому назад, когда ониразговаривали о черепе. И череп этот тоже лежал рядом, и из его глазницуже свисала свежая белая этикетка на красной ниточке. Зыбин вошел иостановился у притолоки. Клара молчала. Он хотел что-то сказать ей, но онапрямо смотрела на него, и он никак не улавливал смысла ее взгляда. Так онии стояли друг перед другом в страшной неудобности, близости и связанности.И вдруг он понял, что она попросту не видит его. - Клара, - позвал он тихо. Она не двинулась и еще какие-то секунды пробыла так в своейотрешенности, а потом вдруг тихо вздохнула и совершенно спокойно, безвсякого перехода сказала: - Проходите, Георгий Николаевич. Я уже заинвентаризировала череп.Можете брать, если нужно. Тогда он быстро прошел к ней, положил ей обе руки на плечи, слегкавстряхнул их и сказал ласково и настойчиво: - Кларочка, милая, ну что с вами такое? Ну что? Случилось что-нибудь? Она слегка вздохнула и наклонила голову. Тогда он тихонько примостилсярядом и обнял ее за плечи. - Может, я обидел вас чем-нибудь? - сказал он и сразу подумал: "Ах,дурак, дурак". Почти незаметным гибким движением плеча она освободилась и встала. - Ну что вы, - сказала она спокойно, отметая все. - Так, значит, черепавам не надо? Тогда я его спрячу в шкаф. Посмотрите только, правильно ли яв карточке переписала. Он не глядя отодвинул карточку. - Правильно, моя усуньская царевна, - сказал он нежно. - Совершенно всеправильно. А знаете, кто это была? - Кто? - спросила она. Он молча взял ее за виски, повернул к себе и поцеловал в оба глазакрепко и бережно. Потом еще и еще. И вдруг ее лицо покрылось испариной ирот дрогнул, как у маленькой. - Это ваша прабабушка, моя дорогая, - сказал он. - Ваша роднаяпрабабушка, моя колдунья! Она встала, открыла шкаф, положила череп на полку, снова закрыла дверцышкафа и простояла так с минуту спиной к нему. - Вы к директору? Лучше всего, если вы сейчас не пойдете к нему, -сказала она не поворачиваясь. - Он, по-моему, что-то не очень в духе. Я сним говорила и... Вот какой разговор у нее произошел с директором. - Я, Кларочка, потому попросил вас остаться, что хочу серьезнопоговорить о нашем хранителе, - сказал директор, смущаясь и не глядя нанее. - Ведь, кроме вас, у него, дурака, никого нет. Он поднял со стола какую-то папку и сердито бросил ее обратно. Клара посмотрела на директора. Он поймал ее взгляд и нахмурился. - Ну, я-то не в счет, - сказал он сварливо. - Я человек старый,служебный, и поэтому он смотрит на меня вот так. - Директор сделал кулактрубкой и поднес к глазу. - Оно, конечно, по совести, может быть, так онои есть, но если взглянуть по-деловому... Ну нельзя так, как он! Ну никакнельзя! Не то время! А он ничего не понимает! Ну вот что вы, например,думаете о Корнилове? Она сделала какой-то неопределенный жест. - Ну что он из себя представляет? Ценный работник, знающий товарищ иликак? - настойчиво спросил директор. - Кажется, да, - ответила Клара. - Ну и дисциплинированный, конечно? Да? День и ночь сидит за книгами,да? Или как? Вот хранитель хоть пьет, да работает. А этот что - пьет и неработает? Клара подумала. - Но эта история с костями - ведь это ее... - сказала она осторожно. Директор поморщился. - Ну он-то он, конечно. Но тут и другое кое-что сыграло. Видите,отыскалась одна старая знакомая, так вот она... - Он опять поглядел наКлару и осекся. Клара молчала. - Так вот что я хочу вас попросить, -продолжал он, помолчав, - поговорите с хранителем. Пусть он скажетКорнилову: "Откуси свой поганый язычок ровно наполовину". Понимаете? - Нет, - ответила Клара. - Не понимаю. То есть я... А в чем дело? - А в том, - обозлился директор, - в том, что они оба загремят, какмедные котелки! И следов потом их не сыщешь! Младший загремит за глотку, астарший за дурость, за то, что слушает и молчит. Ну а раз молчит, значит,соглашается, а раз соглашается, то участвует. Ну а как же иначе? Кто не занас, тот против нас. Знаете, кто это? Маяковский! Наступила пауза. Клара стояла и думала. - Позвольте, Степан Митрофанович, - сказала она наконец. - Я все-такичто-то не пойму. Ну, тот кричит, хорошо! А что ж, по-вашему, Зыбин долженделать? Бежать заявлять? Директор болезненно усмехнулся. - Что там бежать, без него уж сбегали! Десять раз уж, наверно, сбегали.Он должен был крикнуть ему: "Молчи, дурак, если сам лезешь в яму, такдругого не тащи". Вот что он должен был сделать. Неужели это непонятно?Удивляюсь тогда вам. Умная девушка и ничего не видит. Ну да что тамговорить! - Он махнул рукой, гневно прошелся по комнате, подошел к окну,закрыл его, подошел к столу, сел в кресло, выдвинул ящик стола, опятьзадвинул, схватил телефонную трубку и опустил снова. Он был здороворасстроен. - Ну ладно, - сказала Клара, сообразив все. - Положим, ГеоргийНиколаевич скажет Корнилову "молчи", а Корнилов его не послушает, тогдачто? Бежать заявлять? Да, может быть, он и говорил ему уже. - Говорил? - Директор со всего размаха выдвинул и задвинул ящик. - Ничерта лысого он ему не говорил! Пил с ним - вот это да! А говорить надо сКорниловым так, чтоб он послушался. А не слушается - матом его покрой, вморду дай, и хорошенько, чтоб он с час валялся. Вот и я прошу, чтоб высказали ему все это. Вас он, может, послушает. - А вы? - Ну что я, - нехотя ответил директор. - Я руководитель. Я, если чтознаю, то должен того... меры принимать, а не предупреждать. Идиотскаяболезнь - благодушие - знаете, что это такое по нашему времени? Клара подумала. - Ну и я не буду предупреждать, - сказала она. - Как? Не будете? - очень удивился директор. - Не буду, - ответила Клара скорбно и твердо. - Да ведь посадят дурака, обязательно посадят, - крикнул директортоскливо. - Его дело, - вздохнула Клара. - А я ничем тут помочь не могу. - Здорово, - сказал директор, вставая и подходя к Кларе. - Вот уж чегоне ожидал. Да в конце концов питаете вы к нему хоть какие-нибудь чувства?Ну хоть дружеские, что ли? Теперь они стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза.Очень редко люди разговаривают так пристально. - Ну зачем вы спрашиваете? - ответила она мучаясь. - Вы же... - Значит, пусть сидит, так лучше? - крикнул директор в запале. Она вздохнула, но глаз не отвела. Ее мутил и мучил этот разговор, ноона понимала: от него не уйдешь. - Да нет, конечно, хуже. Но что для человека лучше, что хуже - толькоон один и знает. Никто другой ему тут не указчик. - Так, - повторил директор. - Так. - И вдруг засмеялся. Как-то оченьгорестно, даже скорбно, но в то же время и освобожденно. - А я ведь и незнал, что вы такая. Ну что ж, вам, конечно, виднее. Но откуда такиеберутся, вот такие, как он, тихие, настырные и дурные? Время, что ли,такое? Ведь знает все и вот лезет, лезет в яму. - Не знаю, - она вздохнула. - Не знаю, Степан Митрофанович, да, может,ничего и не будет, может, все обойдется. Директор покачал головой. - Нет. - Тогда, может, уволить Корнилова? - Уже думал, нельзя, - вздохнул директор. - В том-то и дело, что уженичего нельзя. Два дня тому назад мне звонил Мирошников - Корнилова неувольнять, с места не трогать, раскопки вести. Это без всякого повода смоей стороны. А почему, говорит, не увольнять, - ты сам должен понять. Воти весь разговор. Я понял... - Лучше всего, если вы не пойдете к директору, - сказала Клара. - Он,по-моему, что-то очень не в духе. Я говорила с ним. - Это да, - согласился Зыбин. - Конечно, ему сейчас ничего не мило.Заметили, как он бросил эти корочки на стол? Не заметили? Ну ладно -пережду! Слушайте, Кларочка, мне нужна будет ваша помощь. Безотлагательно.Больше взять некого. - Поедем куда-нибудь? - спросила Клара. - Да, поедем, - ответил Зыбин беззаботно. - Тут недалеко, часа полтора.Дойдем до реки Или, выкупаемся, полежим на камушках, прогуляемся потечению верст пять-шесть, потом я останусь, а вы вернетесь. Вот и все. Клара молча поглядела на него. - Ну, прогуляемся, покупаемся, встретимся с рыбаками, у костра посидим,уху сварим, - пояснил он. - Там у рыбаков маринка есть. Целый рыболовецкийколхоз. "Первое мая". Только отойдешь от станции, и тони, тони. Там у меняшофер знакомый. Савельев. Ну как, поехали? - Сегодня? - спросила Клара. - Ну вот, сегодня, - возмутился он. - Что вы такое говорите! Завтра,завтра с утра, так часиков с пяти. Хорошо? Я вам позвоню, а вы выйдете кфонтану. - Хорошо, - ответила Клара. - Завтра утром в пять у фонтана. Вы мнепозвоните, а я выйду. Хорошо. Вид у нее был очень утомленный. После этого он сразу стал собираться. Был еще только полдень, и он сдачным чемоданчиком ходил по магазинам и закупал. Купил бутылку водкисебе, купил бутылку рислинга Кларе, купил термос, полкило колбасы одной,полкило колбасы другой. Уже вышел из магазина, но вдруг что-то вспомнилили придумал, возвратился и взял еще целый литр водки. Потом с сумкой онвернулся в музей и полез на чердак. Под старой балкой хранилась у негоодна штуковина. Была эта штуковина обернута в промасленную холстину,помещалась на ладони и отливала синей вороненой сталью - увесистая,таинственная и страшная штуковина, которую нельзя было показать никому,даже Кларе. Он наткнулся на нее еще весной, когда осматривал чердак. Засамой верхней балкой была проволокой примотана к потолку холстина, а в нейбельгийский браунинг и две коробки патронов к нему, офицерская сумка сбиноклем, компас, карта-трехверстка, зажигалка, морской кортик и записнаякнижка "Врач" (издание доктора Окса). Книжка оказалась совершенно чистой,только на первой странице были какие-то прописи. Зыбин все оставил какесть, а браунинг с патронами снял и перепрятал. Он и сам не знал, почемуон сразу не отнес находку директору. Но не отнес, а оставил на чердаке,там же, и теперь каждый месяц снимал, развертывал, осматривал, смазывал иклал обратно. Сейчас он достал браунинг, осмотрел и опустил в заднийкарман брюк. "Надо будет еще взглянуть на карту, - подумал он. - Хотя ведь будемидти прямо по промыслам". Он сошел вниз и пошел по залам музея. "Но и курганы надо будет тожеучитывать, - соображал он. - Может быть, прихватить с собой сапернуюлопатку? Есть, кажется, у директора парочка их. Только вот таскаться сними... Ладно, обойдусь". Он зашел в караульное помещение и засунул сумку с провизией в шкаф.Казах-караульщик спал на топчане спиной к нему прямо на голых досках,только под голову положил тюбетейку. "И куда это он дрыхнет? - подумалЗыбин. - И днем спит, и ночью спит, и еще в выходной приходит из домаспать". Он усмехнулся и вышел на широкие ступеньки храма. До двух часовеще оставалась бездна времени, и он не знал, куда его девать. И тут к немуподошел человек в форме. Тот самый человек с ласковыми глазами, тихимголосом, что еще час назад приходил забирать диадему как вещественноедоказательство, чтоб приобщить к чему-то, составленному на кого-то. Тотсамый, который любил говорить: "Указ от седьмого восьмого - общественнаясобственность священна и неприкосновенна, десять лет тайги и пятьпоражения". И всегда вырастал почти физически, когда произносил эту священнуюформулу. - Георгий Николаевич, - сказал этот человек. - Вас просил зайтиначальник всего минут на десять - пятнадцать. Я тут с машиной. "А браунинг? - быстро и остро подумалось Зыбину. - Зайти к Кларе исунуть в шкаф, а что она тогда подумает? Да и не пустит меня эта анафема". - Ну что ж, пойдемте, - легко согласился он. - На полчаса я могу. Он всегда был немного фаталистом. Провожатый велел обождать в коридоре, а сам зашел в кабинет, да почтисейчас же и вышел. - Вас позовут, - сказал он, - подождите. Зыбин посмотрел на дверь. Была она высокая, непроницаемая, обитаячерной клеенкой. Зато коридор был уже безо всяких затей - голые стены. И ни скамейки, нистула. Здесь ждут стоя, понял он. Но ждать ему пришлось всего минут пять.Приотворилась дверь, и его позвали. Он вошел. Кабинет оказался большойуютной комнатой с большими окнами, распахнутыми прямо в аллею тополей. Всюстену занимала карта мира. Под картой стояло несколько мягких стульев вбелых чехлах, и в самом углу у двери примостился маленький светлый столик.Такие стоят в уличных кафе. Зато письменный стол около господствовал надвсем. Это было огромное чудовище - с зеленым сукном, мощными тумбочками,тяжелым бронзовым прибором и подковкой для ручек. За столом этим сиделдушка-военный - полный, седой, розовый, благодушный, с каким-то оченьпочтенным значком на груди. Перед ним на листе бумаги лежали желтыекружки. Сбоку стоял высокий чернявый человек с великолепным блестящим пробором.Оба смотрели на Зыбина и улыбались. - А, товарищ ученый, - радостно сказал военный (чернявый был вштатском), - ждем, ждем! Ну-ка, как вам понравятся наши грошики? ТоварищЗеленый, продемонстрируйте. Штатский слегка передвинул лист по столу. Зыбин взял кружочки, посмотрел, повертел, попробовал на зуб и сказал: - Это что же? От зубных врачей? Начальник взглянул на чернявого. Чернявый оскалился (показалисьузорчатые порченые зубы). - Почему так думаете? - стремительно спросил розовый военный и дажеслегка привстал. - Да что ж тут думать! Приготовлены для переплавки. Видите, как ихрасплющили. - Логично, - благожелательно улыбнулся чернявый. - Товарищ кое-чтопонимает. Полковник сел опять. - О, они в музее все на свете понимают, - усмехнулся он. - Ты знаешь,как они его там зовут? Хранителем древностей. Так вот, товарищ хранительдревностей, как же вы ваши древности-то и не сохранили? Копали вы, копаливсякие черепа да кости собачьи, а чуть золото вам принесли, так вы сразуобалдели и все упустили из рук. Нескладно ведь как-то получается, а? - Вы мне разрешите присесть? - спросил Зыбин и сел на мягкий стул устены. - Да, очень нескладно. - Да вы вот за тот столик садитесь, - сказал военный, - там удобнее. Зыбин сел, и оказалось, что он сидит в самом углу кабинета на жидкомскрипучем стульчике, а перед ним встает огромный стол, и за столом этимсидит некто Вяжущий и Разрешающий; судия праведный и неумытый. "Здоровозадумано, - подумал Зыбин, - вот тебе и первая психическая, принимай ее,пожалуйста!" - А ведь так ловко получилось, что и виноватых-то не отыщешь, - развелруками полковник. - А там, может быть, с пуд золота было. Ведь вПрищепинском кладе одного скифского золота нашли двад-цать пять килограмм!Да серебра пять-десят! Это же мешок валюты! Мешок! И вы его проморгали!Это как? "Ах ты моя прелесть, - подумал Зыбин. - Скифское золото он знает!" - исам не заметил, как улыбнулся. Душка-военный сразу же на лету подхватилэту улыбку. - Вам смешно? - спросил он горько. - Да, вот вам смешно, а мы плачем.Потому упустили-то вы, а требуют его от нас. Нам говорят: где хотите, тами возьмите, но чтоб лежало на столе. Ну что ж, будет лежать! В лепешкурасшибемся, а положим! Товарищи ученые хранили, да не сохранили, а чекистыиз-под земли вытащат да в государственный сейф отнесут. Такова уж нашаобязанность. Товарищ лейтенант, столяр здесь? - Поехали за ним, товарищ полковник, - ответил лейтенант. - Сразу же его ко мне! - приказал полковник трубным голосом. - Но и навас, товарищ Зыбин, ложится тяжелая моральная ответственность! Да, тяжелаяи большая! Не все тут нам пока ясно, не всему мы тут можем и поверить.Такая безответственность в государственном учреждении... Ну да лейтенантбудет с вами говорить об этом. Так расскажите ему все, что знаете! Все! Ичестно! Ничего не скрывая! Если есть у вас на кого-нибудь подозрение иливы чувствуете, что совершили ошибку, так прямо и говорите. Мы за это с васголову не снимем, а поможет это и нам и вам сильно. Теперь ваше спасениетолько в правде! "Вот тебе и пятнадцать минут", - подумал Зыбин. - Можете не сомневаться, - ответил он со своего скрипучего стульчика, -что знаю, то скажу. - А мы нисколько и не сомневаемся, - затряс головой полковник. - Мывидим, с кем имеем дело. Так вот, товарищ лейтенант, заполните бланкпротокола допроса свидетеля, а дальше товарищ Зыбин будет писать сам.Товарищ Зыбин, подойдите-ка сюда, значит, договорились? Все по порядочку -не торопясь, не волнуясь, откровенно, толково, ничего не пропуская. Чтодумаете, что предполагаете, что могли бы предложить. Договорились? - Каким образом в музее установились такие порядки, а вернее,беспорядки? - мелодично пропел чернявый. - Были ли до этого случая пропажиценностей? Нас все это чрезвычайно интересует. - Да, да, конечно, - подтвердил полковник. - Ну, я не прощаюсь, товарищЗыбин. Увидимся. А это все на экспертизу и заключение, - приказал он ипротянул чернявому лист с кружками. И тут Зыбин чуть не вскрикнул. Под толстым настольным стеклом он увиделнечто совершенно невероятное: огромный, в ладонь, глаз, круглый зрачок и взрачке этом кулак с финкой. И рядом другое фото: тоже глаз, а в нем ужецелая композиция - фонарь, стена и зверское лицо бандита. Бандит как вкинематографе: зверский прищур, шрам поперек лба, кепка, надвинутая наброви, клок волос. Зыбин посмотрел на полковника. Полковник нахмурился - чернявый тронулЗыбина за плечо. "Шустрят, - подумал он, проходя вслед за чернявым к столу. - Ох ишустрят! Землю роют! Актеры! Фокусники! Поэтому бандиты и глаза у мертвыхвыкалывают, потому что на милицейских столах появились вот такие фокусы.Скажут бандиту: смотри, до чего дошла наша наука! Не будь фрайером -колись пока можно. Говорили так одному: вырази чистосердечное, спаси своюдурацкую башку. Нет, не захотел и получил вышку, вот и ты... Глядишь,бандит и верно расколется. А нет - что поделаешь? Жалобу прокурору набеззаконие и шантаж он все равно не подаст. Ладно, какое мне дело до хулиганов. С ними ведь главное - выследить.Поймать зверя и выбросить его из общества. Вот что главное с ними. Ах, вот как ты заговорил, товарищ Зыбин. Значит, цель оправдываетсредства. Значит, как ни вертись, а все-таки цель оправдывает средства. Сбандитом можно, а с товарищем Зыбиным нельзя. С ним надо по закону. А,собственно, почему? Слушай, сейчас тебе будет очень трудно. Ты уж это почувствовал изаюлил. Так вот помни: если с бандитом можно, то и с тобой можно. А стобой нельзя только потому, что и с бандитом так нельзя. Только потому!Помни! Помни! Пожалуйста, помни это, и тогда ты будешь себя вести какчеловек. В этом твое единственное спасение".

- Вот сюда, - сказал чернявый и открыл дверь в конце коридора. Это была очень маленькая комнатка, почти бокс - окно, стол и стул.Чернявый сказал: - Садитесь, пожалуйста. Вот чернила и ручка. - Он выдвинул ящик стола ивынул оттуда несколько бланков протокола допроса. - Пишите. По существудела показать могу следующее: такого-то числа такого-то месяца востолько-то часов я узнал от директора Центрального музея - фамилия! - чтов музей поступил золотой клад, содержащий... ну и дальше по порядку, чтоименно поступило. Установочные данные заполним потом. Через полчаса язайду. Подпишу вам пропуск - сговорились? Он ушел, осторожно притворив дверь. И Зыбин подумал и стал писать. Сначала написал об обстоятельствахнаходки и затем о том, что, конечно, находка уникальна, ничего подобногони в Казахстане, ни в Средней Азии никогда еще обнаружено не было. Что,однако, все выводы о находке и ее ценности являются толькопредварительными. Для здравой оценки требуется провести ряд анализов,получить специальные консультации и, в частности, разыскать само место.Дальше он писал о том, что сделать это будет чрезвычайно трудно, посколькупо несчастливой случайности - а они всегда преследуют археологов! -очевидцы исчезли. Но трудно ведь не значит безнадежно. Находку сделали нев пустыне. Имеется археологическая карта Семиречья. Кое-что, может быть,можно будет извлечь из анализа показаний очевидцев: по ряду признаковможно думать, что самое главное - способ захоронения и обстоятельстванаходки - они изложили правильно. Все остальные их рассказы по ряду причиндоверия не вызывают. Но нужна крайняя осторожность. Самое славное теперь -не вспугнуть. Археологическое золото трудно появляется на свет, но оченьлегко проваливается сквозь землю. Примеров тому тьма. И тут сразу же нужносказать: конечно, ни о каких двадцати пяти килограммах золота и опятидесяти килограммах серебра говорить не приходится, ибо мы имеем делоне с погребением, а с тайным укрытием трупа. Какая трагедия произошла встепи почти две тысячи лет тому назад, сказать невозможно. Может быть,что-нибудь прояснится позже, когда будут привлечены письменные источники(например, китайские летописи). Может случиться и так, что по мерепополнения наших знаний о древних усунях мы поймем, что означает такое вотни на что не похожее погребение (если выяснится только, что это все-такипогребение), но сейчас все, связанное с происхождением находки, совершеннонеясно. Поэтому и делать какие-нибудь предположения о ее составе(килограммы драгоценных металлов) дело крайне рискованное и дажебесполезное. Он подписался, а потом подумал и сделал следующий постскриптум:переходя к вопросу о персональной ответственности, надо сказать, что самаяпостановка его совершенно бессмысленна. Предугадать поступление случайнойнаходки невозможно. Вряд ли было возможно также предвидеть преступныйманевр с паспортами. Впрочем, он при этом не был. Вот все, что он можетпоказать. Засим: старший научный сотрудник и зав. отделом археологии... Он отложил ручку и поглядел на часы, времени еще оставалось час. Онснял трубку, вызвал коммутатор, сказал, что ему нужен товарищ Зеленый. - Номера не знаете? - спросила трубка. - Даю опергруппу. А опергруппа вдруг в ответ заговорила упругим женским голосом: - Зеленый будет минут через пять. А кто его спрашивает? Он ответил кто, и тогда его спросили, а готов ли документ. Он ответил,что готов и что он очень торопится. - Я сейчас к вам зайду и подпишу пропуск, - сказала трубка.

Вошла высокая, молодая, тонкая и стройная брюнетка с гладкой прической.На ней был милицейский китель. - Ну, все готово? - спросила она, улыбаясь. У нее была ясная улыбка, гибкий полнозвучный голос, спокойное, ясное ичистое лицо. Совсем не верилось, что она из опергруппы. - Вот, пожалуйста, - сказал Зыбин. Брюнетка взяла лист допроса, села и стала его читать. Читала ипокачивала головой. Но выражение ясности, ласковости и какой-то тихойнасмешки так и не сходило с ее лица. Прочла до конца и положила протокол. - Очень интересно, - сказала она. - Прямо роман. Но я ведь совершенноне в курсе всего этого. Не расскажете ли мне в двух словах, в чем тамдело? Вот вы пишете про укрытие трупа. Это что, убийство? Он засмеялся. - Как ваше имя? - спросил он. - Валентина Сергеевна, - ответила она. - Так вот, этому убийству, Валентина Сергеевна, повторяю, уже болеедвух тысяч лет. Так что им придется все-таки заниматься не вам, аархеологам. А суть дела вот в чем... - И он очень коротко рассказал все,что касалось находки. Она слушала его не перебивая. - Все это страшно интересно, - сказала она, когда он кончил. -Действительно, совсем по Пушкину - похищение Людмилы Черномором с пира.Очень интересно. - Она подумала. - Вы написали про череп, а он целый?Никаких признаков насилия на нем нет? Он покачал головой. - Ровно никаких. Но она была очень красива. А красавиц, очевидно, бьютв сердце. Она снова улыбнулась. - Да, если убил мужчина. Если убила женщина - дело обстоит иначе.Соперниц часто уродуют. Но женщина вряд ли могла увезти труп так далеко.И, конечно, тело не было брошено просто так - иначе его бы расклевалиптицы. Значит, в укрытии тела участвовало несколько человек. Вы жеговорите о глыбине. Но опять-таки: как бы тогда уцелело золото? - Не знаю, - ответил он. - Тут все может быть. - Это так, - согласилась она. - Но давайте рассуждать и дальше. Убийцаотвозит труп за сто верст (кстати, зачем? Это, пожалуй, непонятнее всего)и прячет там под камень. Значит, вероятно, место было подготовлено. Тогдаэто убийство с заранее обдуманным намерением, так? Он засмеялся. - Никак не могу привыкнуть к этим вашим бойким словечкам. Нет, тут онине подходят совершенно, и прежде всего: мы ничего пока не знаем. Вот будемкопаться в книгах, изучать карты и, конечно, ездить, лазать, искать.Облазаем всю Карагалинку, может, и наткнемся на что-нибудь подобное.Только для этого нужно, чтобы шуму и звону было поменьше, а вот я ужевижу, что вы пошли хватать дантистов. Она усмехнулась: - Мы же милиция! В это время зазвонил телефон. - Лейтенант Аникеева слушает, - сказала она в трубку. - Да, товарищЗеленый! Да, написано и подписано! ("Мне некогда", - быстро сказал ейЗыбин.) Вот товарищ Зыбин говорит, что ему очень некогда. Товарищ Зыбин,пожалуйста... И она сунула ему телефонную трубку. - Георгий Николаевич, - сказал Зеленый очень вежливо с другого концапровода, - мне очень жаль, но немного подождать вам все же придется. Мыеще с вами не кончили разговора. Вот в вашем распоряжении телефон.Позвоните по ноль один и объясните, что задерживаетесь. Только,пожалуйста, без всяких подробностей. А я приду сейчас же, как освобожусь.- И Зыбин услышал, как по ту сторону звякнула трубка. "Боже мой, - подумал Зыбин. - Значит, опять я ее не увижу. Боже мой,боже мой, как у меня всегда по-дурацки складывается. И что им от менятолько нужно?" Тут он вспомнил, что в кармане у него браунинг, и егопередернуло. - Слушайте, - сказал он умоляюще. - Мне нужно было бы забежать в музей,ну хоть на пять минут. У меня, понимаете, ключи. Люди не смогут уйтидомой. Я вернусь сейчас же. Она подумала. - А вы не опоздаете? - спросила она. - А то позвонит полковник, а васне будет. - Ну честное-пречестное, - он даже руки сложил на груди. - Хорошо, давайте тогда пропуск, - решила она и вынула ручку. - Каккакой? Ну тот, по которому вы прошли. Он пожал плечами. - Нет, должен быть пропуск. Поищите в кармане. Нет? - Она подошла ислегка подергала ящики стола. Они были заперты. - Без пропуска вы пройтиникак не могли. Значит, пропуск остался у старшего лейтенанта. - Что ж тогда делать? - спросил он растерянно. Она слегка развела руками. - Тогда только ждать. Вот телефон, позвоните кому нужно. Сначалапозвоните 01. Он снял было трубку и вдруг положил опять. - Ах, в какую историю вы меня запутали, - сказал он с горечью, - ах, вкакую. Она слегка развела руками. Он позвонил директору домой. Ему сказали, что Степан Митрофанович ещене приходил. Позвонил в кабинет директора - к телефону никто не подошел.Позвонил в бухгалтерию - ему ответили, что директор был, но его только чтокуда-то вызвали. Позвонил электромонтеру Петьке - на месте его неоказалось. Оставалась, следовательно, одна Клара - и та, вероятно, ужеушла. "Да, уж если не повезет, так не повезет", - подумал Зыбин. С минуту онпросидел так, опустив глаза на крышку стола, а потом вздохнул и взглянулна лейтенанта Аникееву. - Если уж не повезет... - сказал он ей тяжело. - А что-нибудь очень важное? - спросила она его сочувственно, даженесколько по-женски. И от этого его вдруг взорвало окончательно. - Слушайте, - сказал он запальчиво. - А что это у вас за петрушка тампод стеклом? Ну, у полковника в кабинете - под стеклом, что это там?Зрачок, а в нем финка. Универсальное вещественное доказательство на всеслучаи жизни? Так? - А что? - спросила она, слегка улыбаясь. - Да ничего, просто было интересно увидеть, как теперь фабрикуютсявещественные доказательства. Заранее, значит, загодя. И много у вас этогодобра? Тон у него был неприятный, колючий. - Вы что, допрашиваете или просто интересуетесь? - спросила она, всееще продолжая улыбаться. - Ну что вы, что вы! - поднял он обе ладони, в нем все клокотало ипрыгало, про браунинг он уже не помнил. - Какое же я, я имею право васдопрашивать? Нет, это вы меня допрашиваете. Это с меня тут снимаютпоказания, запирают, держат, замыкают - меня, меня, меня! Это я задержан!А когда ж задержанный допрашивал следователя?! - Вы не задержаны, - обрезала Аникеева, - и я не ваш следователь. - Да? - весело удивился он. - В самом деле? Я не задержанный, вы не мойследователь? Ну так тогда, может, мне просто встать да и уйти, а? - Очень, очень у вас странный тон, - сказала она. - Странный, чтоб несказать больше. - А вот вы скажите, - попросил он мягко и ненавидяще. - Скажите больше.Назовите это не тоном, а вылазкой, клеветой, дискредитацией органов. Там,где на червячке лжи выуживают рыбку правды, - так сказал старик Полоний, -все, все возможно. - Это вы про лейтенанта? - спросила она. - Он был груб? Уличал вас вчем-то? Это у нас абсолютно не положено. Он вдруг замолчал. Она приходила ему на помощь: разговор с властей онапереводила на лица. Она пошла и села напротив него. - Я понимаю, вы куда-то торопитесь, а вас задержали, - сказала онамягко. - Но все равно, разве можно быть таким... Ну, нервным, что ли. Ведьэто бред какой-то! - она усмехнулась. - Червячок, рыбка, какой-то тамПолоний. - Слушайте, ради Бога, - загорелся он опять и вскочил. - Я вам достануконтрамарку в гостеатр, сходите с мужем, или с лейтенантом Зеленым, или незнаю там с кем, на "Гамлета". Хоть раз в жизни да сходите! Теперь они сидели разделенные столом и смотрели друг другу в лицо. - А знаете, - вдруг совсем по-женски вспыхнула она, - не пошли бы вы сосвоим театром и контрамаркой!.. Если я захочу сходить в театр... - Так вот вы и захотите, - сказал он упрямо и угрюмо и, как бык,наклонил голову. - Так вот вы обязательно захотите. В мое время, например,студенты юридического факультета знали классиков, знали, кто такойПолоний, а вас только и натаскивают: прижми, расколи, уличи, выяви. Эх,даже противно говорить... - Он осекся и махнул рукой. - То есть что это значит "расколи"? - спросила она сурово. - Не"расколи", а "установи" - это две разные вещи. - Но устанавливать-то вы будете как? - крикнул он. - Вот эти подлыефото показывать да лгать напропалую? Да? Так? Она поколебалась и вдруг решила принять бой. - Да, так, старший научный сотрудник. Так! Если отбросить слово"подлые", то так. Назначение следствия - выявить истину. Вы ведь тожекончали юридический? Да? По истории права. Так вот, ваш факультет был в товремя _факультетом ненужных вещей_ - наукой о формальностях, бумажках ипроцедурах. А нас учили устанавливать истину. - А как устанавливать - на это наплевать? - спросил он. - Например, вотмне показывают ордер на арест моей жены. Говорят: не подпишешь, чтовиноват, - сегодня же твоя жена будет сидеть рядом. Так я подпишу! Так ячто угодно подпишу! Потребуете, чтобы я показал, что убил, ограбил, поездсвернул с рельсов, - так я покажу и это. Но только жену не трогайте. - И скажете, где спрятано награбленное? - спросила она спокойно. - Ивыдадите вещественные улики? И назовете всех сообщников? И тем дадите намвозможность прервать вашу преступную деятельность? Да, тогда и подлогимеет смысл, и та "подлая" фотография тоже. - Какое счастье, что я не женат! - воскликнул он. - Значит, все моезолото останется при мне! Все двадцать пять килограммов плюс пятьдесяткилограммов серебра! И сообщников я вам тоже не выдам, - он снял трубку ичерез 01 вызвал отдел хранения. Клара подошла сейчас же. Она как будтосидела и ждала его звонка. - Здравствуйте, моя радость, - сказал он ласково. - Здравствуйте,хорошая моя. Вот какое дело. Меня задерживают в милиции, а у меня деловоесвидание с Полиной Юрьевной. Ну, все насчет тех костей. Так вот, сейчастри часа, а в четыре нужно подойти к фонтану, и она там будет. Так вот...- Он быстро оглянулся на Аникееву, но она уже вышла и притворила за собойдверь.

Он просидел до вечера. А вечером пришли они оба: она и Зеленый. - Извините, - сказал Зеленый хмуро. - Задержали. - Он сел. - Начальствосердится, - сказал он Аникеевой, - директора полковник при мне вызвал,разговор был у них! Беда! - Он засмеялся и покрутил головой. Усмехнулась и Аникеева. Очевидно, и она понимала, что значит допрашивать директора. - Так вот, - сказал Зеленый, делаясь опять совершенно серьезным. - Намузей нашим командованием возложена тяжелая ответственность. Он обязанзагладить нанесенный ущерб. И в первую очередь это относится именно к вам- руководителю отдела. - Здорово! - вырвалось у Зыбина. - А я тут при чем? Зеленый поморщился. - Вот при чем тут вы! - ответил он ворчливо. - Валюта-то уплыла, иникто не виноват. Вы обязаны были предвидеть такие казусы, на то вы ируководитель отдела. Вы предупреждали дирекцию, что находки золотавозможны? Что вот однажды могут прийти и принести его? И как надо тогдапоступать? Ведь вы говорили об этом? Зачем же вы сейчас отрекаетесь? - Нет, - покачал головой Зыбин. - Я ничего не говорил. Не приходилокак-то в голову. - Да? Ну а вот тут у нас есть сведения, что вы несколько разпредупреждали. Как же так не предупреждали? А как только первые кружочкистали попадаться вам в руки, что вы сказали тогда директору? Не помните? Ая вот помню. Вы сказали, что надо смотреть в оба. Так? - Зыбин промолчал.- Ну хорошо, вы поставили в свое время в известность дирекцию, - смягчилсяЗеленый (видно было, что действительно за Зыбиным он никакой вины ненаходил - для этого он был слишком оперативным работником. Вину понималпрямо и ясно - как действие и бездействие, но не как недостатокясновидения). Вы сказали ему, а он ноль внимания, за это тоже на неголожится немалая доля ответственности, но вы же специалист, и раз видите,что директор тут наплевательски относится к вашим предупреждениям, выдолжны были нам сразу же сообщить свои соображения, а мы бы вот директоравызвали да и поговорили бы с ним по-свойски. Вот золото бы и не уплыло. Атеперь вы оба в ответе. Но вы археолог, с вас спроса больше. - Меньше, - вдруг неожиданно сказала Аникеева. - Археолог Зыбин своесделал, он при трех свидетелях свое мнение заявил, а на его сигнал необратили внимания, при чем же он? - Рапорт, рапорт нужно было подать! - крикнул Зеленый. - И копию ещеснять! Чтоб документ лежал у него в кармашке. Тогда бы, конечно... Аникеева покачала головой, но ничего не сказала. - Ну не я же все это выдумал, в конце концов, - сердито огрызнулсяЗеленый. - Его же приятели это говорят. Те самые, кого он поил каждыйдень. И говорят еще, что картотека черт знает в каком состоянии. Никакогоучета. Нужен экспонат, а его не найдешь. Я-то тут при чем? - И вдруграссердился окончательно. - Ладно, давайте кончать. Если все вокругпроворонили, то, конечно, что же спрашивать с одного человека! Вотподпишите эту бумагу, и все! Идите отдыхайте. Не бойтесь, это же пустаяформальность! Вот пропуск! Спокойной ночи! Идите! Не волнуйтесь!

"Город Алма-Ата. 1 сентября 1937 года. Я, Зыбин Георгий Николаевич, проживающий в городе Алма-Ата, улица КарлаМаркса, 62, даю настоящую подписку следователю милиции по Алма-Атинскойобласти Зеленому А.И. в том, что до окончания предварительного следствия исуда... в преступлении, предусмотренном 112-й ст. УК РСФСР (преступнаяхалатность), обязуюсь не выезжать с места своего жительства без разрешенияследователя и суда и явиться по требованию следственных или судебныхорганов. Обвиняемый... Подписку отобрал..."

Вышел он из управления уже в девятом часу. Было совсем темно. Онпостоял, подумал и вдруг ринулся на угол к автомату. Назвал нужный номер,телефонистка соединила, и никто не ответил. Он перезвонил, стоял, кусалгубы, понимал, что ее нет дома, но все-таки стоял и ждал, пока со станциине ответили: "Абонент не подходит", тогда он швырнул трубку, вышел ихлопнул дверью так, что все зазвенело. "Опять упустил... - сказал онгромко. - Ах ты..." И быстро пошел, почти побежал до дома и вдруг застыл.В окнах горел свет. Яркий, открытый, наглый. На занавеске стояло округлоечерно-зеленое пятно. Кто-то рылся в его столе. Он полез в карман. Ключибыли там. Значит, дверь они попросту взломали. В столе лежит коробкапатронов. Они их уже нашли. Ну, значит - все. Он мгновенно сообразил это иеще сотни других мелочей и разностей - и важных, и совершенно не важных,потому что сейчас все было совершенно не важно, ибо ничего нельзя было ужеподелать. И вдруг он больно стукнулся головой о дерево: оказывается, онвсе отступал и отступал, все пятился и пятился, пока не налетел на оградупарка. Это сразу отрезвило его, и он подумал: "А подписка-то? Зачем тогдаони отбирают подписку-то?" Но сейчас же понял, что "зачем" тут ни к чему,и не такое еще сейчас случается, а в общем, никто не знает, что сейчасслучается, а что нет, и не об этом нужно думать, а надо что-то немедленнорешать. Бежать к директору - ведь он ждет его звонка. Пусть сейчас же онтрезвонит по всем вертушкам и требует остановить, отменить, задержать. Да,да - бежать к директору. Он отошел от ограды парка, сделал два шага и тутже почувствовал - именно почувствовал, а не понял, - что все это глупость,ерунда, бред собачий и теперь уже и это ни к чему. У них же ордер! А ордерсильнее всего на свете. И ему вспомнилось, как только месяц назад он былпонятым и военный ему предъявил ордер на право обыска и ареста его соседа.И как он тогда, увидев эту гнусную зубчатую бумажку с синим факсимилевнизу, онемел, отупел, просидел два часа не шелохнувшись. И таким-то онбыл тогда смиренным, и все понимающим, и согласным со всем, что простоплюнуть хочется. И как он, когда тот несчастный обращал на него глаза,быстро отворачивался. Вот и директор теперь тоже отвернется. Нет, надокончать. Чего зря пугать людей? Он нашел дыру в ограде - ребята выломали один прут, - протиснулся черезнее боком и зашагал к могилам. Могил было две: генерала Колпаковского иего супруги. Когда-то здесь находились цветники, стояла ограда, виселанеугасимая лампадка. Сейчас ничего не было. Только две огромные глыбины изкрасного гранита да черная якорная цепь над ними - смертная двуспальнаяопочивальня! Цепь огораживала этот кусочек парка от мира. Она тоже,конечно, что-то обозначала: вероятно, последнюю пристань, державностьбрака, нерасторжимость душ, крепость смерти, а вернее всего, как поется вцеркви: "Оглашенные, изыдите". Вот цепь, вот камень, вот крест - на этомместе кончилось земное и началось небесное. Не подходите, оглашенные, -сие место свято! Но оглашенные не ушли, а начисто растаскали все, чтотолько могли. Даже мрамор с фамилиями и то утащили, и только цепь наддвумя безымянными могилами по-прежнему висела в древесной сырой полутьме ипугала случайные парочки. Директор не раз собирался убрать или простовзорвать эти глыбины, да руки все не доходили. А потом и он, Зыбин,вмешался. Он сказал: "Все это как-никак, а история, краеведенье. Временаменяются. Вот Хабаров уже опять великий человек, и Кутузов тоже великийчеловек, и даже суворовский музей открыт опять в Ленинграде. Так мало личто! Повремените". И могилы остались. Под одной из глыбин у Зыбина былтайник. Как-то очень давно, ранней весной, он обнаружил под одной плитойдыру. Рука уходила в нее по плечо. Бог знает, что это было: нора, правдатайник или просто земля осела под камнем. Тогда, во всяком случае, в дыребыла только жидкая грязь, и он забыл о тайнике. А вспомнил о нем внезапночерез месяц, когда ему пришлось прятать от деда бутылку коньяку. А потомтайник служил ему верой и правдой по всяким случаям круглый год. И сейчасон опять отыскал его и спустил туда браунинг, фонарик и охотничий нож."Еще хорошо, - подумал он, - что не обыскали". А впрочем, сейчас и на этоплевать. И вдруг он почувствовал страшную усталость - не боль, не страх, нетоску, а именно усталость. "Так вот где таилась погибель моя", - подумалон. А ведь еще сегодня утром он купался в горной речке, карабкался попригорку, слушал кузнечиков и стоял под свежим горным ветром. Как этовсе-таки удивительно! А самые-то две последние мысли его были - первая:"Так, значит, все-таки так и не удалось встретиться с Линой". И вторая: "Аможет, все-таки не поддаваться им, сбежать". До Или верст 35. Туда ходятпорожняки. Вскочил на подножку и уехал, и до утра его не хватятся. А наИли жар, сухая степь, раскаленная земля, желтая река. Склоны, обрывы,уступы - черный, зеленый, синий камень, и по нему мечутся кеклики, тесамые жирные, круглые птицы, которые никогда не водились на Карагалинке. Асползешь с уступов вниз, и откроется глинистая широкая гладь, вся в сухихтростниках и камнях. Безлюдье, тишь, только через каждые семь - десятьверст попадаются рыбацкие землянки с белыми тростниковыми крышами. Иди докитайской границы, никого не встретишь. А там, в Китае... И вдруг онпонял, что сходит с ума, что сидит на могиле и бредит. Он поднялся,отряхнулся, нашел в кармане зажигалку, щелкнул ею, осветил серую неуклюжуюглыбину. Да, действительно, место последнего причала. Тут уж ничего нескажешь! Генерал Колпаковский, генеральша Колпаковская! Прощайте,покойнички! Ведь каждый день я проходил мимо ваших превосходительств идаже не замечал вас. А вы ведь город этот построили, парк этот разбили,благодетельствовали, покоряли, искореняли, насаждали, а я так про васничего и не знаю. Не дошла еще до вас моя наука, слишком вы для неемолоды. Сто лет - разве это срок для археологии? Но все равно вас скоровспомнят. Вспомнят, черт их побери, помяните мое слово! Притащат мраморныеплиты и бронзой насекут на них ваши имена. А вот цепь, пожалуй, отнимут -ни к чему, скажут, она у нас в стране! Все течет, все меняется, дорогиепокойнички! И вот истории уже нужны генералы. А ты, молодая, чудная, вкороне, фате и золотом уборе, убитая неизвестно кем и за что, ты, чьюголову я сегодня держал в ладонях... И вдруг необычайное умиление, расслабленность и растроганность овладелиим. Он сел опять на глыбу и обтер глаза. Посидел, подумал, поулыбался неизвестно чему и кому, потом встал,пересек газон, вышел на асфальт и остановился под фонарем. Свет былжелтый, жидкий, противный. Он стоял, опустив руки и голову, и ни о чем ини о ком уже не думал, а только стискивал и стискивал себя в кулак. Прошло десять минут, двадцать, полчаса - он все стоял. Ему надо быловживаться, уйти в себя, поверить в то, что произойдет с ним сейчас, сиюминуту, во всяком случае, в этот час. Вот он войдет к себе, и сразуокажется, что этот дом уже не его, а их, а ему они прикажут сесть и недвигаться, выпотрошат карманы, посадят в машину между двумя и увезут. И онбудет уже не он, а некто с обрезанными пуговицами и без шнурков, которогодва раза выводят на оправку и раз на прогулку, допрашивают, ругают, грозяти приказывают в чем-то сознаться, чтоб не было хуже. Вот все это ему надобыло себе представить, уверовать в это и решиться. Веселая парочка прошла мимо него. Он стоял на дороге, и им пришлось егообойти. В конце аллеи они обернулись, и она что-то сказала ему, онзасмеялся. Зыбин вспыхнул и пошел. Шел он четкими, уверенными, солдатскимишагами. Раз-два, ать-а! Ничего в нем уже не замирало и не екало. Он былспокоен. Он был так спокоен, что и страха в нем уже не осталось. "Нупосмотрим, посмотрим, господа хорошие", - вздрагивало в нем что-то злое,решительное и почти радостное. Таким он зашел на крыльцо и со всегоразмаху пнул дверь. Она сразу же отскочила. В тамбуре было темно и тихо.Крошечная коридорная лампочка освещала три двери - две белые и однучерную. Черная на чердак, правая белая - к соседу, левая белая - его. Итолько что он занес ногу, чтоб ткнуть со всего размаху эту левую белую,как вдруг запел Вертинский. "Вот сволочи, - подумал он ошалело, - совестиу них уж никакой", - и не пнул, как собирался, а тихонько открыл дверь,так, что она не скрипнула. На столе, покрытом белой свежей скатертью, стоял патефон, и над нимколдовал Петька, электротехник музея. В кресле сидел дед. "Понятые", -понял он. И тут он вдруг увидел Лину. Она появилась из глубины комнаты,подошла к Петьке и жарко наклонилась над ним. На ней был алый шарф. Вволосах торчала высокая гребенка. Все было беззвучно, как в немом кино. Онтак остолбенел, что ухватился за дверь, и она скрипнула. И тут его увидел дед. - Появился, - сказал он насмешливо. - Ты мне ведро водки долженпоставить. Еле-еле удержал твоих красавиц. Пять раз уж собирались идти.Водку, спрашиваю, принес? А то сейчас к шоферам пошлю. Все обернулись. Зыбин стоял на пороге. Все было странно и чудно, точново сне. - Лина, - сказал он подавленно. - А я сейчас хотел бежать к вам. Она засмеялась, шарф упал, и теперь свет бил вовсю по ней, по ее голымплечам. - А вы всегда, Георгий Николаевич, много хотите и ничего не делаете, -сказала она спокойно и радостно. И он вздрогнул от ее голоса, от того, чтовсе это на самом деле. - Лина! - крикнул он, бросаясь к ней. - Лина! - Здравствуйте, здравствуйте, дорогой, - она протянула ему обе руки иэтим как бы приблизила и вместе с тем удержала на расстоянии, - ну-кадайте взглянуть на вас. Ой, похудел, почернел, погрубел, но ничего,ничего! Все такой же красивый. - Он золото, - прохрипел дед. - Он пятьсот стоит. Если бы пил меньше... - Да нет, меньше никак не выходит, - засмеялась Лина и наконец развеларуки: разрешила себя обнять. - Компания не та. Мы вас с Кларой уже часадва ждем, все около дома на лавочке сидели. А вот встретился молодойчеловек и привел сюда. Оказывается, у вас один ключ ко всем дверямподходит. Обчистят вас когда-нибудь до нитки, товарищ дорогой. - А что у него воровать-то? - прищурился дед. - Бумаги? Я ему говорю,дай на пол-литра, я все их на тачке зараз свезу в утиль. - Лина, милая Лина, - он обнимал ее и прижимал к себе, и глаза у негобыли мокрые от слез. Она немного постояла, потом тихонько отстранилась и ласково сказала: - Ну, ну, ладно, ладно, потом. Вы вот перед Кларой-то извинитесь, онавсе время звонила директору. Вот тут он и увидел Клару. Быть может, на ней горел отраженный светЛины, может, весь мир сделался для него в эти минуты прекрасным, но Кларасейчас показалась ему очень красивой. Высокая, тонкая, стройная, сматовым-спокойным лицом и черно-синими волосами. И платье было на нейчерное и глухое. "Похожая на черное распятье", - вспомнил он чью-то строчку. - Ну, так все в порядке? - спросила она тихо, подходя. На мгновение он задумался, потому что начисто забыл про все и все этонадо было вспоминать сначала, а потом бухнул: - В порядке, я расписку уж дал. - Какую? - испугалась Лина. - Как? - схватила его за руку Клара. - А это чтоб не убежал, - сказал дед понимающе, - а то заберет золотода и махнет в Америку. Такие события тоже бывают. Вот когда я уШахворостова-купца работал, казначей у него был, такая пьяница горькая,беспортошная, а знаешь, как воображал про себя? Так вот раз тоже забрал измагазина выручку за неделю да и... - Так ведь золота он даже и не видел, - беспокойно сказала Клара иоглянулась на деда. - А там разберут, разберут, видел он или не видел, - отрезал дед имахнул рукой. - Там все до ниточки разберут - кто он, откуда, когдародился, когда женился. Вот директора как вызвали туда, так и пропал.Только оттуда допустили позвонить: запри, мол, кабинет, и пусть ученыйсразу ко мне бегит, если его не посадят, конечно. В восемь часов велелзайти. - Что? - вскочил Зыбин. - Так что ж ты... И как раз зазвонил телефон. Клара подошла и сняла трубку. - Да, - сказала она. - Да! Вот передаю. - И протянула трубку Зыбину. - Ты что, живой? - спросил директор жизнерадостно. - А я уж звонил вмилицию, что, мол, мучаете нашу ученую часть. Что они там от тебя хотят?Золота? - Подписку отобрали, - ответил Зыбин. - Что?! - сразу взвинтился директор. - Подписку?.. И ты небось сразу идал? Эх, шляпа! Зачем же было давать? Ты б хоть со мной посоветовался, ато небось оробел и сразу же подписал. Эх, шляпа, шляпа. Ну ладно, беданевелика. Дед у тебя? Все пьете? И Клару на радостях поите небось? Тысмотри! Я сегодня посмотрел - у нее губы посинели. А кто еще там у тебя? - Петр и дед, - ответил Зыбин. - И все? Ты смотри, брат, все прошляпишь, - сказал директор, - и ту иэту! Ну ладно. Поговорим. Спокойной ночи. И завтра на службе чтоб какстеклышко! Чтоб весь звенел, понял? Когда он отошел от телефона, Лина была уже в плаще. - Вы сначала меня проводите, - приказала она, - а потом Кларочкудоведете до дому. - Она подхватила Клару под руку. - Пойдемте, моя хорошая, вы ведь тоже устали и изнервничались. Ух,какие у вас в Алма-Ате ночи! Дед идти отказался. - Вы уж одни, вы все молодые, веселые, у вас свои разговоры, а мнезавтра с петухами вставать. Мне даром никто деньги платить не желает. Такчто прощенья просим. И ушел, твердо надев картуз и даже не покачиваясь. - Вы заприте дверь, - приказала Лина с порога, когда все вышли. - Какже так, оставлять дом ночью открытым, что так плохо за вами ваши женщинысмотрят? Луна висела над собором большая, мутно-прозрачная, как кусок янтаря надсвечкой. Было светло и тихо, и даже тополя не шумели. Лина вдругостановилась посредине улицы, откинула голову и несколько раз глубоковобрала воздух. - Чувствуете море? - сказала она, хватая Зыбина за руку. - Оно вон, вонза той аллеей! И тополя такие же, только совсем тихие. Помните, как вы ихназывали? Цыганками! Там, Кларочка, у них каждый листочек дрожит. А здесьони у вас стоят, не шелохнутся. - Но это они до разу, - обиделся за свои тополя Петька, - как ветерналетит, так сразу зашумят, как пена в тазу. Лина посмотрела на него и рассмеялась. - Нет, Петр Николаевич, вы просто прелесть, - сказала она и подхватилаего под руку. - Как пена в тазу. Жена стирает на ночь в тазике блузку ивешает над примусом, чтоб к утру просохла, а муж ворочается во сне ислышит. Вы женаты, Петр Николаевич? Петька отвернулся. - Нет, - сказал он угрюмо. - Ну и не надо, - весело посоветовала ему Лина. - Еще успеетезапрячься. Вот Георгий Николаевич никогда не женится. Сколько бы нисобирался, а не сумеет. Я его знаю. Мы старые друзья. Кларочка, а далекоотсюда до большой воды? - Да верст, наверно, тридцать пять будет, - ответил Зыбин. - Поезд идетпочти полтора часа. - И чуть не добавил: "Отходит в семь тринадцать отгородской платформы". И сейчас же он снова увидел спокойную глинистую реку, сыпучую гальку,сухой белый и желтый тростник, скалистые берега из синих, желтых, черных,белых, разноцветных камней. Жара, сушь, и так сохнет во рту, что даже водаосвежает только на минуту. - Как-нибудь обязательно съездим, - сказала Лина. - Ладно, Кларочка? Она уже подхватила Клару под руку. А та шла и смотрела через верхушкитополей на горы, на голубые от луны горные леса. Вопрос Лины она так и нерасслышала. А та уже опять повернулась к Петьке. - Совершенно морской город, - сказала она уверенно. - Здесь море живетв каждом доме, в каждом тополе. Я сразу вспомнила - черноморские бульварытакие. Впрочем, их надо видеть. Георгий Николаевич, а помните тот парк,где вы в тире выиграли матрешку? Вы знаете, Кларочка, она до сих пор стоиту меня на буфете. Такая огромная! Подарочная! С полметра! Вы никогда небыли на море, Кларочка? Клара покачала головой. Она все так же неподвижно смотрела на лунноенебо и горные мохнатые перевалы. - Ну вот и отлично, соберемся все и поедем. Вы еще отпуска-то не брали,хранитель? Ну и не берите! Возьмем вместе в апреле или в мае. - Ониостановились перед гостиницей. - Ну вот, товарищи, я и дома. Спасибо.Теперь проводите Кларочку - и спать, спать. Георгий Николаевич, я вамзавтра позвоню после работы, хорошо? - Хорошо, - ответил он. - Только, если можно, попозднее, я завтра еду водно место и, наверно, задержусь. - Это куда же? - Ну, по работе надо. Лина засмеялась опять. - Вот что значит дикий человек. Не знает ни работы, ни отдыха. Нуничего. Мы теперь за вас с Кларочкой примемся! Затаскаем вас по горам. Эх,жалко, что мне завтра рано вставать! В такие ночи нужно шляться по улицамдо рассвета. Ну, привет, товарищи! И ушла, помахивая рукой.

Обратно они шли втроем. Он держал Клару под руку и физическичувствовал, как ей не терпится добраться до кровати и рухнуть лицом вподушку. Он молчал. "Дрянь я все-таки страшная", - подумал он, сказал этослово вслух и сейчас же сгорел от стыда: затряс головой, заулыбался,загримасничал, забормотал что-то. Петька удивленно покосился на него, аКлара спросила: - Так во сколько вас завтра разбудить по телефону? - Ну вот еще, - ответил он. - С чего это вы меня станете будить? Я васразбужу! Она вздохнула: - Отлично! - Часов в семь для вас не очень рано? - спросил он. - Нет, не очень. Можно и раньше. Она вдруг остановилась. - Ну, вот уж мой дом, - вздохнула она со страшным облегчением. -Спокойной ночи. И она скрылась в глубине двора, даже не простившись.

Дома он опять зажег все лампы - настольную, люстру, боковой свет,прошел к столу и бухнулся в кресло. Все здесь еще носило ее отпечатки: вотстул - на нем она сидела, вот стакан - она его не допила, вот половинаконфеты, вот книжка - она ее просматривала и бросила на диван. И тут онвдруг понял, что совершенно зря позвал Клару. С Петькой было бы все кудапроще. А теперь им придется провести целый день наедине. Ведь в самомлучшем случае - если они попадут на семичасовой - он вернется в шесть!Значит, позвонит Лине часов в восемь-девять. Опять неладно! Впрочем, этоуж и не важно. Теперь это не самое главное. Самое главное - что она еговсе-таки нашла. Ведь приехала-то она одна! Стоп! Ты так уверен, что одна?Вскочил, сел на диван и стал быстро листать книжку. Нет, конечно,все-таки, конечно, одна. Иначе она сказала бы. Кларе, например,обязательно бы сказала. А впрочем, с нее все станется. Может быть, и неодна. Ну что ж, тогда они как встретятся, так и разойдутся. За эти годы онмногому научился, он "изучил науку расставаний". Вероятно, это ужестарость подходит. Все стало легко. Вот Корнилов не такой. Он молод, горячи как говорит Державин, к правде черт. Зато и своего не упустит. Вот Даша,кажется, уже его. Как она сегодня ринулась за него в бой! Потапов дажезасопел от неожиданности. Что ж? Правильно! У Корнилова все ясно, четко,недвусмысленно. Как он думает, так и режет. А вот он хитрит. А Потаповрычит и дрожит, а Клара молчит и прячет глаза. И никто ничего толком неможет объяснить, что случилось с людьми. А без этого и жить нельзя. В мирепроисходит что-то совершенно необычайное. Крутят по миру какие-то черныечудовищные протуберанцы и метут, метут все, что ни попадется на пути.Почему, зачем, кто поймет? Хотя читай речи вождей, в них все ясно. "Это иесть истина, - сказал сегодня директор. - Если мы будем в это верить, топобедим". И верят же, действительно верят. Ох уже эта вера! Та самая, чтогорами двигает и города берет. Где бы и мне ее достать? Верую, верую.Господи, помоги же моему неверию! А впрочем, зачем тебе вера? ПомнишьСенеку, трагедию "Эдип"? "Да будет мне позволено молчать - какая естьсвобода меньше этой?" Так вот воспользуйся хоть этой самой меньшейсвободой. Так ведь не воспользуешься, опять начнешь все объяснять иподгонять, вот как сегодня ты пел Даше: "Надо знать, когда и кто".Сознайся, гадко ведь, а? А вот у Корнилова этого нет. За это его и любят.Но только с Линой у него определенно ничего не получится. Она стена длятаких, как он. Ее в мире не интересует ничего, кроме ее самой. Вот море,походы, костры из смоляных ветвей, сноп искр над костром, прогулки до зарипо берегу - это ее. И она не притворяется - она действительно такая. И тыбез памяти влюбляешься в это цельное, бездумное, свободное от страхасуществование. Оно же по-настоящему прекрасно! Потом наступает, конечно,отрезвление. Она расстается с тобой на вокзале, ты уходишь очарованный,влюбленный, надававший тысячи клятв себе и ей, сидишь один в комнате,вспоминаешь и думаешь, улыбаешься своим мыслям. Так проходитнеделя-другая, и вдруг наступает отрезвление. Ты понимаешь, что какая-тоневероятная сухость, черствость и даже старчество проглядывает в ееневозмутимой ясности. И самое главное - она ведь проговаривается! Нет,нет, она не особенно умна. Ее гармонию держит инстинкт, привычка,бессознательное чувство равновесия, а никак не разум. Она могла с яснымлицом рассказать о себе что-нибудь такое, что даже в те блаженные днивдруг заставляло его как бы мгновенно осечься, очнуться, упасть с пятогоэтажа - посмотреть на нее со стороны. Господи, что же это такое? Но всеэто и продолжалось мгновение. Она сразу же ловила его настроение и всегдаумела заставить забыть его все. Чуткой в этом отношении она быланевероятно. Как бы он ни старался скрыть свое настроение, она видела егонасквозь. Даже во время разговора по телефону. Но один раз он все-такивзорвался, и тогда они поссорились. И вот теперь... Он думал об этом и сам не замечал, как клонится долу, дремлет,засыпает, сидя в кресле около окна. Он так ничего как следует и непродумал и не решил насчет завтрашнего утра.

А проснулся он внезапно, и сам не понял почему. Поднял голову ипоглядел в окно. И вдруг услышал тихое поцарапыванье, потом стук, тожетихий-тихий: тук-тук, тук-тук. Он подумал, что это, наверно, веткакачается. Но стук повторился - четкий, ритмичный, и тут из темноты вдругвыплыло и прижалось к стеклу лицо Лины. Она смотрела и делала рукойкакие-то знаки. Он вскочил, подлетел к окну и так резко рванул раму, чточто-то посыпалось на подоконник. - Боже мой, - только и сказал он. И больше у него ничего не нашлось. - Принимаете гостей? - спросила она весело. - А ну-ка руку. - И, незадев подоконника, она гибко, как на турнике, перекинулась в комнату. - Нувот и все. Вот что значит ГТО первой ступени. Он стоял перед ней и не знал, что и сказать и что сделать. Просто стояли смотрел. А она спокойно подошла к зеркалу и поправила волосы. - Девушку проводили домой? - спросила она не оборачиваясь. -Великолепная девочка! Серьезная такая, простая и о вас убивается. А выничего замечать не хотите. Эх вы! У вас гребенка-то есть? Дайте-ка япричешусь. - Она вынула пудреницу и несколько раз коснулась пуховкой щек.- Больше всего боюсь загореть. Слушайте, подарите-ка мне вот такую белуюшляпу с полями, в них, кажется, здесь пастухи ходят. У вас, наверно, естьтакие. - Сейчас, сейчас, - сказал он и кинулся куда-то в угол. - Да стойте, куда вы? - засмеялась она. - Подойдите-ка сюда. - И онасбросила ему на руки платок. Плечи у нее опять оказались голыми. Онмолчал. Она усмехнулась и провела рукой ему по волосам. - Все такой жетрепаный. А время два часа! Ну все равно, полчаса я, пожалуй, могупосидеть. Чаем напоите? И пока он ходил по комнате, возился с чайником, мыл чашки, она сиделана диване. Сидела и смотрела на него молча смеющимися, сияющими, слегкатревожными глазами. А он, сделав все, вдруг подошел и крепко обнял ее за плечи. Она,улыбаясь, посмотрела на него, тогда он притянул к себе ее голову ипоцеловал, расплющивая губы, крепко и больно, несколько раз. Потом сталцеловать глаза и опять губы. Тут она ладонью слегка уперлась в его лоб. - Ну, ну, - сказала она. - Не торопитесь! Сядьте, поговорим. - Он всене отпускал ее. - Но ведь вы даже не знаете, одна я тут или нет. - Одна, - ответил он уверенно. - И думаю только о вас? - Она легонько освободилась от его рук. -Постойте-ка, художественная часть потом. Рассказывайте про себя. - Онавстала, прошлась по комнате, подошла к барометру. - Великая сушь, -прочитала она. - Значит, живете, работаете и, как говорит ваш директор,закапываете в землю казенные деньги. До того уж докопались, что вастаскают в милицию и отбирают подписку, - дальше-то теперь что? - Он сделалкакое-то движение. - И хорошо, тут вы, положим, ни при чем. За это ответитдиректор, но вы что? Решили здесь осесть? Остаться навсегда в этойкомнате? - Почему? - спросил он. - Нет, это я вас спрашиваю почему. Это что - ваше жизненное назначение- грызть эти холмы? А? Он пробормотал: - Не знаю. А что? Она рассмеялась. - Да нет, опять-таки ничего. Просто я как-то совсем не того ожидала отвас. - Она посмотрела на него. - Я ведь очень, очень часто вспоминала вас. Он встал, подошел к чайнику, пощупал его ладонью и снова заходил покомнате. Ему надо было собраться с мыслями. - Раскопки ведутся дилетантски, - сказал он наконец. - Непоправимодилетантски. Ни я, ни тем более Корнилов не знаем, что творим. Даже какойобъект раскапываем, и то не знаем. Если бы здесь появились настоящиеученые, они не взяли бы нас даже в препараторы. Это так. Она слегка неожиданно развела руками. Он мельком взглянул на нее ипродолжал: - Да, вряд ли взяли бы даже в препараторы. Впрочем, Корнилова,вероятно, взяли бы. Он окончил что-то археологическое. А меня бы, конечно,погнали в шею. Я же даже не историк, и сидеть бы мне да сидеть надизучением первоисточников по истории античного христианства. Вот тогда быя был действительно на своем месте. Но что делать? Мы хоть понимаем, с чеммы имеем дело. И если что-нибудь не знаем, то уж не знаем по-научному. Аздесь просто никто ничего не знает, и все. До сих пор раскопки велиучитель французского языка, статистик, землемер, гидротехник, чиновникособых поручений. Это если брать весь Казахстан в целом. Здесь же вообще,кроме кладоискателей, никого не было. Если нам и далее повезет так жеослепительно, как повезло этим неизвестным - я говорю о золоте, - то уже вбудущем году сюда приедет экспедиция Эрмитажа и нас всех разгонит. Да ещеобзовут, поди, за то, что мы натворили. Но дело-то уж будет сделано. Такчто меня как раз интересует не это. - А что же? - спросила она. - Что же вас интересует, хранитель? Он подошел к плитке, выключил ее, снял чайник, заварил, укутал егосалфеткой и снова заходил по комнате. У него было такое ощущение, что онувидел ее сегодня, рванулся к ней и отскочил, потому что между ними былото же самое оконное стекло, и он расшибся до крови. Эта боль его сейчас иотрезвила. - Я хочу добраться до азиатских пустынь, - сказал он, - там пескизасосали замки, усадьбы, города, там обсерватории, библиотеки и театры.Это Хорезм, Маргиана, Бактрия. Вы знаете, что такое раскаленный песок?Заройте в него человека, и он через месяц высохнет, одеревенеет, ноостанется по виду прежним. Что перед этим богатством Нубия и Египет? Адревний Отрар? Вторая библиотека древнего мира? Ее до сих пор не нашли, ноона где-то там, в подземелье. И вот в какой-нибудь нише стоит сундук, и внем лежит полный Тацит, все сто драм Софокла, десять книг Сафо, все элегиивеликого Галла, от которого не осталось ни строчки. Вот куда хочу яобязательно добраться с лопатой. А это так, начало. Он подошел к столу и стал разливать чай. Она вдруг подошла и обхватила его. - Фантазер вы мой, - сказала она ласково, прижимаясь к нему. - БаронМюнхгаузен. Как я боялась, что вы уже не тот! А вы... Да бросьте вы этотчай, никому он не нужен. Идите-ка ко мне. - И она бухнула его на диван.

- Ну хорошо, - сказала она. - Все это хоть не особенно логично, новсе-таки на что-то похоже. Но ты ведь копаешься не там в песках, а здесь вглине, какой уж тут Тацит и Эврипид. Они оба лежали на диване, и она слегка его обнимала за плечи. - Стой, стой, не перебивай. Я чувствую, с тобой что-то творится. Причем тут эта девочка с глазами серны, этот дед, водка? По-моему, ты посленашей встречи однажды здорово получил по шее и вот забегал, заметался,так? - Он молчал. - Ладно, не хочешь говорить - не говори. Тогда я спрошудругое: вот эти люди, которые с тобой работают, кто они? Как они к тебеотносятся? В вопросе был уже и ответ. То есть он понял по ее тону, что это,пожалуй, уже и не вопрос, а ответ. - Ты о ком спрашиваешь? - спросил он не сразу. - Не бойся, не о Кларе. Тут уж все ясно. - Так о ком? - Не нравится мне твоя дружба с Корниловым, - сказала она посленедолгого молчания. Он удивленно посмотрел на нее. - То есть парень-то онничего, с этим самым, - она покрутила пальцем у головы, - с бзиком, сфантазией, но, милый, плевать он хотел на твои пески. И сидит он тамтолько потому, что ему некуда деться. Но и пить он может сколько угодно. Идевушка у него под боком. Что еще надо? Живет мужчина! - Ты даже девушку заметила, - усмехнулся он. - Да не очень большая премудрость, дорогой, заметить девушку. Но еслибы ты только присутствовал при нашем с ним знакомстве и поездке в горы... - А что? - спросил он с любопытством. - Да то! Пришел, увидел, победил. И сразу же понял, что победил. Послетого как он на моих глазах сиганул во всем в эту... Ну как называется этоваше недоразумение? Алмаатинка, что ли? Так вот он нырнул в самыйводоворот у камня, достал какие-то там голыши, видел бы ты, как онвзглянул на меня. Гром и молния! Цезарь и Клеопатра! И они оба немного посмеялись. - Но все-таки, почему он тебе не понравился? - спросил он. - Наоборот, очень понравился! - ответила она. - Очень. А вот ваши с нимотношения мне не очень нравятся. Ведь вы, наверно, спорите, а? Он тебечто-нибудь говорит такое, а ты ему отвечаешь чем-нибудь этаким? Да? Иорете на весь колхоз? - Он молчал. - Вот это мне не нравится. Очень, докрайности не нравится. Просто из самых мелких, эгоистических соображенийне нравится. Ты же знаешь, какая я черствая эгоистка. Он поднял голову. - Знаю, - ответил он серьезно, без улыбки. - Ну вот и все! Я приехала специально к тебе, и если вдруг с тобойслучится что-нибудь, для меня это будет страшным ударом - разве непонятно? - Да, - сказал он, вдумываясь в ее слова, - понятно. - И еще разповторил. - Да. Понятно. Стой-ка, я закрою окно. Он ушел в темноту, постоял, повозился, позвенел чем-то, потом подошел кней, но не лег, а сел рядом. Она почувствовала, что он снова ушел от неекуда-то, и ласково спросила: "Ну что ты?" - обхватила его за талию ипритянула к себе. - Я ж тебя люблю, - сказала она грубо, по-бабьи. - Люблю, дуралей тыэтакий. Разве ты не видишь? - Ты разговаривала с директором? - спросил он все из того же отдаления. - Ну что ты? - спокойно удивилась она. - Конечно, нет. - Значит, Клара тебе наговорила, - кивнул он головой. - Но все равно,это очень странно. - Он вдруг положил ей руку на плечо. - Но раз ты ужначала этот разговор. Расскажи все толком, что она тебе наговорила. Толькотолком, толком. Стой! Ты ведь хочешь, чтоб я что-то понял, так? Ну вот иобъясни мне, что и как. Она помолчала, подумала. - У Корнилова уже сложилась нехорошая репутация, - сказала она несразу. - При всех его разговорах присутствуешь ты. Присутствуешь, ислушаешь, и молчишь, то есть одобряешь. Ты понимаешь, что это значит? - Ну, ну, - сказал он, когда она замолчала. - Я слушаю, что же дальше?Корнилов много болтает, я молчу. Но какой-нибудь разговор конкретноназывался? Фразы какие-нибудь, анекдоты, хохмочки? Конкретно, конкретно.Тогда-то, там-то. - Конкретно нет. - И все это Клара тебе рассказала, когда вы ждали сегодня меня налавочке. Понятно. Значит, вот о чем с ней сегодня говорил директор. - Директор? - испугалась она. - Неужели и директор что-то заметил?Тогда это очень и очень серьезно. Вот до чего тебя довел Корнилов. Егопьяные выходки. Гнать его надо, и все! Он лениво усмехнулся и лег с ней рядом. - Ладно, теперь уж все равно поздно. Давай-ка спать лучше.

- Ты послушай меня, ты первый и последний раз послушай меня. Я знаю,что ты думаешь про меня. Этого ведь не скроешь. Могу только сказать одно -психолог ты никудышный. Писатель из тебя не получился. Но не в этом дело.Если бы ты имел какую-то цель, что-нибудь да хотел, чего-то добивался. Новедь ты ровно ничего не хочешь, ты только ходишь и треплешься, рискуешьголовой за словечко, за анекдот. Высказываешь свое недовольство в формах,опасных для жизни. Ты, как говорят юристы, источник повышенной опасности. Он открыл глаза. - Это для кого же я такой? - Ну хотя бы для тех, к кому ты обращаешься. Пойми, люди попростубоятся. А ты покушаешься на их существование. В мире сейчас ходит великийстрах. Все всего боятся. Всем важно только одно: высидеть и переждать. - Вот как ты заговорила, - сказал он удивленно. - А я-то думал... - Ай, ты думал! Противно! Ничего ты обо мне не думал и не думаешь! Незнаешь ты меня, и все! А ведешь ты себя, как хулиганистый ученик. Знаешь,всегда находится такой заводила в классе. Встает, задает ехидные вопросы,класс гогочет, а он сияет, вон, мол, какой я умник! Класс он, конечно,насмешит, учителя вгонит в пот, но из школы тоже вылетит пулей: директоратаких не терпят. И им наплевать, кто прав - он или учитель, им важнадисциплина. Пойми, не ты опасен, опасно спускать тебе все с рук. Опасното, что у тебя уже появились подражатели - они пойдут дальше тебя, хоть напальчик, да дальше, а потом и вообще. Вот почему в наше время и словосчитается делом, а разговор - деятельностью. Есть времена, когда слово -преступление. Мы живем сейчас именно в такое время. С этим надо мириться. - Сейчас ты заговоришь со мной о войне - не надо! - сказал он. -Директор с этим уже надоел. - Не бойся, не заговорю, а просто спрошу. Ты хорошо понимаешь, что тыделаешь? Тебе что, очень дорог этот Корнилов? Все эти его пьяные выходки,тебе они очень дороги? "Вот баба, - подумал Зыбин, - обязательно надо будет предупредитьКорнилова", - и сказал: - Ну при чем же тут твой Корнилов? Что ты нас сравниваешь? Корниловунаступили на хвост, вот он и орет дурным голосом. Нет, тут другое, - онпотер себе переносицу. - Ты понимаешь, - продолжал он уже медленно изадумчиво, подбирая слова, - ты говоришь, что я треплюсь, а я ведь молчу,я как рыба молчу, но тут вы все правы, я чувствую, что не смогу так житьдальше. Не смогу, и все, как-нибудь каркну во все воронье горло, и тогдауж действительно отрывай, как говорит дед, подковки. - Ну зачем же ты каркаешь, если понимаешь это? - спросила онанедоуменно. - Что тебе не хватает? Тебе-то кто наступил на хвост? - Стой, послушай - я сегодня целый час дрожал и прощался с жизнью. Богего знает, что я пережил за то время, пока стоял и смотрел на свое окно.Какой ужас: в нем горит свет! Значит, пришли по мою душу. Да! Ничегодругого мне и в голову не пришло! Зачем? Почему? За что? Да разве я могзадавать себе такие вопросы? Только дурак сейчас спрашивает: за что?Умному они и в голову не придут. Берут, и все. Это как закон природы.Только я не могу уже больше переживать это унижение, этот проклятый страх,что сидит у меня где-то под кожей. Чего мне не хватает? Меня самого мне нехватает. Я как старый хрипучий граммофон. В меня заложили семь или десятьпластинок, и вот я хриплю их, как только ткнут пальцем. - Какие еще пластинки? - спросила она сердито. Он усмехнулся. - А я их все могу пересчитать по пальцам. Вот, пожалуйста: "Если врагне сдается - его уничтожают", "Под знаменем Ленина, под водительствомСталина", "Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее", "Спасиботоварищу Сталину за наше счастливое детство", "Лучший друг ученых, лучшийдруг писателей, лучший друг физкультурников, лучший друг пожарников -товарищ Сталин", "Самое ценное на земле - люди", "Кто не с нами, тотпротив нас", "Идиотская болезнь - благодушие". Все это вместе называется"новый советский человек" и "черты нового советского человека". Ух, черт!- он ударил кулаком по дивану. - Да, но чего ж ты все-таки добиваешься? - спросила она. - Мирпеределать на свой лад не можешь, принимать его таким, как он есть, - нежелаешь. Он для тебя плох. Необитаемых островов у нас нету, да тебе их ине дадут, ну, значит? Она развела руками. - Значит! - ответил он твердо. - Значит! - Подошел к шкафу и досталпростыни. - Значит, моя дорогая, что уж скоро утро и надо спать. Все!Поговорили! Она медленно покачала головой. - Я же тебя люблю, дурак ты этакий, - сказала она задумчиво, - мнебудет очень трудно тебя потерять, а ты этого не понимаешь. Он лег на диван, вытянулся и закрыл глаза. - Вот ты думаешь, что я всегда не права, - сказала она. - Напротив, ты всегда права, - ответил он уже сонным голосом. - Всегдаи во всем. В этом и все дело. Он спал и думал: "Тут две беды, первая, что я тебя тоже люблю, издорово еще люблю, а это всегда все путает. Вторая в том, что ты права.Пошлость-то всегда права. Помнишь, я тебе прочитал Пушкина:

Хоть в узкой голове придворного глупца Кутейкин и Христос два равные лица.

Да для любого здравомыслящего Кутейкин куда больше Христа, Христос-томиф, а он - вот он. Он истина! И, как всякая истина, он требует человекацеликом, со всеми его потрохами и верой. Исканья кончились. Мир ждалХриста, и вот пришел Христос-Кутейкин, и история вступила в новый этап. Изнаешь, у него действительно есть нечто сверхчеловеческое. А я вот не верюи поэтому подлежу не презрению, а уничтожению". Лина ничего не ответила, она только сделала какое-то неясное движениерукой в сторону окна, и тогда он увидел того, кто сидел в кресле и,наклонившись, внимательно слушал их обоих. - Вы, видно, на что-то намекаете, - сказал третий, и усы его слегкадрогнули от улыбки. - Но, друг мой, на что б вы ни намекали, помните,исторические параллели всегда рискованны. Это же просто бессмысленно. Зыбин поглядел на него. Он не удивился: присутствие его было совершенноестественным. Да и не первый разговор был этот. Вот уже с месяц как онприходил сюда почти каждой ночью. И вот что удивительно и страшно - оникаждый раз разговаривали очень хорошо, по душам, и Зыбин был исполненлюбви, нежности и почтения к этому большому, мудрому человеку. Всенедоумение, претензии и даже его гнев и насмешка оставались по ту сторонусна - наяву, а здесь был один трепет, одно обожанье, одно чувство гордостиза то, что он так легко и свободно может говорить с самым большимчеловеком эпохи и тот понимает его. Что это было? Освобождение от страха?"Подлость во всех жилках", как сказал однажды Пушкин, когда рассказывал освоей встрече с царем, или еще что-нибудь такое же подспудное? Этого он незнал и боялся даже гадать об этом. Но сейчас он решил рассказать все. - Мир захвачен мелкими людьми, - сказал он, прижав руки к груди. -Людьми, видящими не дальше своего сапога. Они - мелочь, придурки,петрушки, кутейкины, но мир гибнет именно из-за них. Не от силы их гибнет,а от своей слабости. Гость слегка развел руками, он искренне недоумевал. - Нелогично, - сказал он. - Опять очень, очень нелогично. Кутейкины?Петрушкины? Как же они могут что-то делать против воли народа? Откуда увас такое презрение к нему? Вот Угрюм-Бурчеев и тот сказал: "Сие от меня,кажется, не зависит". - Ах, - ответил Зыбин горестно. - Не в то время пришел ваш Бурчеев, вистории бывают такие эпохи, когда достаточно щелкнуть пальцем, и всезакачается и заходит ходуном. А и щелкал-то всего-то карлик, какой-нибудьТьер. Ведь Гитлер-то карлик, и вокруг него карлики, а умирать он пошлетнастоящих людей молодежь! Цвет нации! Прекрасных парней! И это будетсмертельная схватка! Может быть даже, самая последняя. - Отлично, - сказал гость. - Вы, значит, верите, что она будетпоследняя. А что мы ее выдержим, в это вы верите? - Я-то верю, - сказал Зыбин и даже вскочил с дивана. - Я-то в это, какв Бога, верю. Но почему же вы не верите своему народу? Вы же самиговорите, у него есть что защищать. Зачем же тогда аресты и тюрьмы? Ведьэто ваша любимая песня: "Как невесту Родину мы любим". Так как же связатьто и это? Гость засмеялся. Он как-то очень добродушно, искренне засмеялся. - Молодой человек, молодой человек, - сказал он. - Как же вы малознаете жизнь, а еще спорите с нами, стариками. Чтобы построить мост, надогоды работы и несколько тысяч человек, а чтоб взорвать его, достаточночаса и десятка человек. Вот мы и добираемся до этого десятка. - Да, да, знаю, слышал, - поморщился Зыбин. - И не от вас толькослышал. Сен-Жюст еще сказал о своих жертвах: "Может быть, вы правы, ноопасность велика, и мы не знаем, где наносить удары. Когда слепой ищетбулавку в куче трухи, то он берет всю груду". Видите, он хоть сознавался,что он слепой, а мы тут... Ладно. Теперь у меня вопрос о себе лично. Зачто вы уничтожите меня? - За идиотскую болезнь - благодушие, - сказал гость любезно. - За то,что вы остаетесь над схваткой. А ведь сказано: "Кто не со мной, тот противменя". Зыбин засмеялся тоже. - Ого! Вы уже стали цитировать Маяковского! Раньше за вами этого неводилось. Неужели и он понадобился сейчас в игре? - Я, дорогой мой, образованнее, чем вы думаете, - сказал гость. - Этоне Маяковский, а Евангелие. Зря вы испытываете меня. - Да, да, простите, слукавил: Евангелие от Матфея, глава 12, стих 30. - Ну вот видите, когда и кем это уже было сказано, - скупо улыбнулсягость, - так что же вы здесь зря прохаживаетесь насчет Христа и Кутейкина?Христы изрекают и проходят, и строить-то приходится нам, Кутейкиным. Вэтом все и дело. А вы нам мешаете, вот и приходится вас... И он нажал какую-то кнопку. Звон был длинный и пронзительный, вошли двое, и один схватил Зыбина заплечо.

Но он все-таки сумел сказать то самое главное, что хотел. - Весь вопрос, - сказал он, - состоит только в том, можно так или нет?Если нельзя, то вы поставили мир перед ямой. Будет война, голод, смерть,разрушение. Последние люди будут выползать откуда-то и греть ладони околоразвалин. Но и они не останутся в живых. Но знаете? Я благословил бы такойконец. Что ж? Человечество слукавило, сфальшивило, заслужило свою гибель ипогибло. Все! Счет чист! Можно звать обезьян и все начинать сначала. Номне страшно другое: а вдруг вы правы? Мир уцелеет и процветет. Тогда,значит, разум, совесть, добро, гуманность - все, все, что выковывалосьтысячелетиями и считалось целью существования человечества, ровно ничегоне стоит. И тогда демократия просто-напросто глупая побасенка о гадкомутенке. Никогда-никогда этот гаденыш не станет лебедем. Тогда, чтоб спастимир, нужно железо и огнеметы, каменные подвалы и в них люди с браунингами.И тогда вы действительно гений, потому что, несмотря на все наши штучки,вы не послушались нас, не дали себя обмануть гуманизмом! Вы вездесущи, каксвятой дух, - в каждом френче и паре сапог я чувствую вас, вашу личность,ваш стиль, вашу несгибаемость, ваше понимание зла и блага. С какимпрезрением и, конечно, с вашими интонациями сейчас у нас произносят"добрый". Да и не "добрый" даже, а "добренький". "Он добренький, и все"."Он бесклассово добрый". "Он внеклассовый гуманист". "Добрый вообще,справедливый вообще, справедливый ко всем на свете". Можно ли осудить ещебольнее, выругать хлеще? Да, опасное, опасное слово "добрый"! Недаром имСервантес окончил "Дон Кихота"! Вы поверили в право шагающего через все ивсех и поэтому спасли нас от просто добреньких. А я не верил вам - ипоэтому проиграл все. Я действительно разлагал, расслаблял, расшатывал, инет мне места в вашем мире необходимости. Вы не дали себя расслабитьблагодушием, как бы хитро ни подсовывали его вам наши общие враги. Поэтомунету сильнее и чище той правды, которую вы внесли в мир. Давите же нас,вечных студентов и вольных слушателей факультета ненужных вещей. К вашимрукам и солдатским сапогам, которыми вы топчете нас, мы должны припадать,как к иконе. Так я скажу, если вы правы и выиграете эту последнюю войну.Ох, как будет страшно, если кто-нибудь из вас - Фюрер или вы, Вождь, еевыиграете. Тогда мир пропал. Тогда человек осужден. На веки вечные, потомучто только кулаку он и служит, только кнуту и поклоняется, только втюрьмах и может жить спокойно. Он говорил и плакал, плакал и бил себя в грудь кулаком. Он разбросалвсе подушки, и тогда кто-то, стоящий рядом-и невидимый, сурово сказал: - Ну брось! Что ты разревелся? Ты же отлично знаешь, что не выиграет нитот, ни другой, ни третий, выиграем мы с тобой. Страна! Народ! Ты!Директор! Клара! Корнилов! Дед! Даша! Ты же повторяешь это себе каждыйдень! Знаешь, я боюсь за тебя - как ночь, так у тебя этот бред! Нельзятак, нельзя, опомнись! А звон все продолжался.

От этого звона он и проснулся. Всю комнату заливало раннее, тонкое,прохладное солнце. Соседская черная кошка сидела на подоконнике и в ужасеглядела на него. Он протянул руку, и она мгновенно исчезла. Лины не было.Только на стуле лежала пара ее шпилек. Зазвонил телефон. Он поднял трубкуи услышал голос Клары. - Георгий Николаевич, вы опаздываете уже на полчаса, так поедем илинет? - Да, да, - крикнул он поспешно. - Я сейчас же... Вы где, у сторожа?Отлично. Он спит? Нет, нет, не будите. Там у него в шкафу... Ну хорошо, ясам. Он опустил трубку на рычаг и с минуту просидел так неподвижно, стараясьотделить явь от сна. Все стояло перед ним с одинаковой ясностью идостоверностью - окно, разговор за столом, разговор на диване, то, чтобыло раньше, то, что было после. "И что это он зачастил ко мне?" - подумалон. - Ох, не к добру это! - сказал он вслух и начал собираться. Клара ждала его. На ней был походный костюм, ландштурмовка и полевойбинокль на ремне через плечо. Рядом на скамейке лежала его сумка спродуктами. Сторож сидел рядом, громко зевал и кулаком растирал глаза. Онвсегда просыпался на заре. - А я боялась, что вы опоздаете, - сказала Клара. - Берите мешок иидемте. В семь тридцать с продуктовой базы отходит на Или колхознаяпятитонка. Мы ее еще застанем, если поторопимся. Он легко поднял сумку, перекинул ее через плечо и сказал: - Наверняка застанем, пойдемте.

Шофер ссадил их у правления колхоза. Он работал недавно и поэтомуникого тут не знал. "Справку, - сказал он, - можно было бы навести убухгалтера". Но бухгалтера не было, поехал по точкам, на его месте сиделаларечница, но она никого не знала. - Вот Савельев, тот со дня основания работает, - сказала она на еговопрос, у кого можно достать списки рыбаков. - У него все ведомости. А ятут недавно. А что, разве на кого жалоба подана? Так Зыбин от нее ничего и не добился. Когда они с Кларой вышли на улицу(серые сырые пески, рытвины и на самом гребне бугра над обрывом правление- вот эта гудящая от ветра фанерная коробка), так вот, когда они вышли изправления, Клара спросила: - Теперь куда? Он сел на лавку и распустил ремни на сумке. - У вас никаких экстренных дел нет? Ничего такого сегодня у вас в музеене предвидится? - Она покачала головой. - Тогда сойдем вниз и пройдем поберегу. Там везде рыбацкие землянки. В любой нам скажут, где Савельев. ...Великая тишина и спокойствие обняли их, как только они спустились креке. Здесь было все иное, чем там, на бугре. Медленные глинистые водытекли неведомо куда, таинственно изогнутые деревья стояли над ними.Узенькая тропинка хрустит и колет ноги. Берег взмыл косо вверх и нависжелтыми, зелеными и синими глыбинами. Тихо, мрачно и спокойно. И он тожепритих, замолк и стал думать о Лине. Вернее, он даже не думал, он простопереживал ее снова.

"Открой глаза", - сказал он Лине, когда все кончилось. Она послушно открыла глаза и посмотрела на него тихим и каким-тоисчерпывающим взглядом. Сама пришла и постучала. И влезла в окно. Такаягордая, хитрая, выскальзывающая из всяких рук. И он вспомнил самое давнее- какой она была тогда, на берегу моря, в день расставанья, - резкая излая, все сплошь острые углы, обидные фырканья, насмешки. Как это все непоходило на вчерашнюю ночь.

- Георгий Николаевич, - позвала Клара сзади. Он остановился. Оказывается, за своими мыслями он шел все быстрее ибыстрее и ушел так далеко, что пришлось его догонять. Она тяжело дышала.Волосы лезли на глаза. Она провела рукой по лицу, отбрасывая их. И вдруг почти истерическая нежность и чувство вины охватили его. Он схватил ее за руку. - Кларочка, - сказал он. - Я ведь совсем... - И он хотел сказать, чтоон совсем, совсем забыл о ней, и осекся. Он не забыл о ней. Он просто думал о Лине. Он знал за собой это - когдазадумывается, то бежит. Чем больше задумывается, тем быстрее бежит. - Ничего, - сказала Клара и скинула рюкзак. - Только жарко уж очень. Зной здесь, у реки, был сухой, неподвижный, сжигающий, как в большойпечке. - Этот человек сзади, по-моему, нас догоняет, - сказала Клара. Зыбин оглянулся. Человек поднял руку и помахал им. - Да, действительно, - сказал Зыбин, - догоняет. - Может быть, это и есть Савельев? - Может быть. Подождем! - Ух! - сказал человек подходя. - Совсем пристал. Ну и шаги у вас.Трудно вытерпеть, а еще с сумками. - Он вынул платок и обтер им лицо. Это был молодой парень, розовый, круглолицый, синеглазый, похожий наКольцова. - Это вы приходили в правление? - спросил он. - Да, - ответил Зыбин, смотря на него. - Мы. - А только что вы ушли, и бухгалтер пришел. Он вас ждет. Зыбин поглядел на Клару. - Что ж, пойдем? - спросил он ее вполголоса. - Зачем идти? Поедем, - улыбнулся парень. - Он мне велел за вами бечь,а сам в машине ждет. Зыбин посмотрел на высокий берег. - А где же мы поднимемся? - А вот дальше, у мертвого дерева, лесенка есть, - объяснил парень. -Дайте-ка ваши сумки. Он подхватил обе сумки и улыбнулся. - О! - сказал он с уважением. - Булькает! - А там и закуска есть, - ответил Зыбин. - Неплохо, - засмеялся парень. - А у нас второй день стоит ларекзакрытый - переучет. - А тихо-то у вас, - сказал Зыбин. Теперь он шел неторопливым шагом иопять чувствовал необычный простор, тишину и спокойствие. - А ведь сюдагород хотели перенести, Кларочка, - сказал он. - Вот в эту степь. Этопосле землетрясения 909 года. Хорошо, что Зенков отстоял. Зенков - этотот, который собор выстроил, - объяснил он парню. - Замечательный человек, - с готовностью подхватил парень. - Говорят, всоборе этом ни одного гвоздика нет. Все само собой держится. - Ну, это, положим, враки, - ответил Зыбин. И вдруг остановился. Передним из-за поворота появилось несколько невысоких деревьев с острымизелеными листьями необычайной нежности и хрупкости; огромные матово-белыецветы лезли на макушку, сваливались с сучьев. Они висели гроздьями и былипышными, огромными, блестящими, как елочные украшения. То есть каждыйцветок не был огромным, он был крошечным, но вся шапка была огромной, кактеатральная люстра. А цвет у шапки был талого молока: матовый и чутьмолочно-желтый. Нигде Зыбин не видел ничего подобного. - Что это за деревья? - спросил он. - А мертвые, - ответил парень. - Задушенные. - Но на них же листья и цветы, - сказал Зыбин. - А вы подойдите, подойдите, - сказал парень. Это была действительно мертвая роща, стояли трупы деревьев. И дажедревесина у этих трупов была неживая, мертвенно-сизая, серебристо-зеленая,с обвалившейся корой, и кора тоже лупилась, коробилась и просто отлетала,как отмершая кожа. А по всем мертвым сукам, выгибаясь, ползла гибкая,хваткая, хлесткая змея - повилика. Это ее листики весело зеленели намертвых сучьях, на всех мучительных развилках их; это ее цветы гроздьямимельчайших присосков и щупальцев, удивительно нежные и спокойные, виселина сучьях. Они были так чужды этой суровой и честной смертной бедности,что казались почти ослепительными. Они были как взрыв чего-товеликолепного, как мрачный и волшебный секрет этой мертвой реки и сухойдолины ее. В этом лесу было что-то сродное избушке на курьих ножках, иликладу Кащея, или полю, усеянному мертвыми костями. - Страшное дело, - сказал Зыбин. - Вы понимаете, Кларочка, они жемертвые. Их повилика задушила. Клара ничего не сказала, только мотнула как-то головой. - И она тоже погибнет, - сказал Зыбин, - только она не знает об этом.Она такая же смертная, как и они. Вот выпьет их до капли и сдохнет. И вдруг сказал: - Смотрите, их двое, и машут нам. Сюда идут! Действительно, с горы спускались два человека. Один, высокий, с плащомчерез руку, впереди, другой, низкий, в плаще и в шляпе, сзади. Он былкривоногий, как такса. Зыбин сунул руки в карманы и встал неподвижно, ожидая их. Клара подошлаи облокотилась о ствол мертвого дерева. Парень молчал. Два человека! Двачеловека!! Два человека шли молча, не останавливаясь и не переговариваясь.Походка их была тяжелая и неторопливая. "Хорошо; что я оставил браунинг, - подумал вдруг Зыбин. - Надо бы..."Но мысль мелькнула и пропала. "Надо было обязательно встретиться с Линой, - подумал он почтибессмысленно. - Боже мой, как у меня все нелепо получается! И как тогдабыло хорошо на море!" И он сейчас же увидел белую стену городского музея на самом берегу,старую рыжую пушку у входа на камнях, маленького человека с указкой в руке- это вдруг на мгновение пришло к нему, согрело его, и он улыбнулся. Клара стояла у дерева и неподвижно и пристально смотрела наприближающихся. Он к ней обратился с чем-то, она не ответила. Первым к Зыбину подошел тот кривоногий, что шел сзади, высокийостановился поодаль и с любопытством оглядел Клару. Всю, с ног до головы.У кривоногого были курчавые черные волосы, густые брови, сросшиеся напереносье, острый маленький подбородочек, быстрые, острые мышиные глазки.А в общем - чахлое, ничтожное личико. - Здравствуйте, - сказал он. - Здравствуйте, - ответил Зыбин. - Жарко, - сказал маленький и расстегнул плащ (показались красныенашивки). - Товарищ Зыбин? Мы не дойдем с вами до машины? Нужнопоговорить. - А вы что, из правления? - спросил Зыбин, словно продолжая какую-тоигру, и взглянул на Клару. Она молча стояла у дерева и смотрела на них. - Из правления, - многозначительно улыбнулся кривоногий и, обернувшись,посмотрел на высокого. Тот все так же молча рассматривал Клару. - Ну что ж, пожалуй, придется ехать, - сказал Зыбин. Он вынул из кармана десятку и протянул Кларе. - Дойдете до правления, там найдете попутную машину. Поезд будет тольковечером, - сказал он деловито. - Ну зачем же такую красивую девушку заставлять по такой жаре что-тоискать, - серьезно сказал кривоногий. - Мы довезем ее. Да, впрочем, высами довезете. Нам ведь вас только на пару слов. - Я сейчас же пойду к директору, Георгий Николаевич, - сказала она. -Они дадут нам проститься? - Ай-ай-ай! - улыбнулся кривоногий (высокий по-прежнему стоял молча инеподвижно). - Вы смотрите, как они нам не доверяют. - Ничего, - сказал высокий снисходительно, - постараемся заслужить ихдоверие. Клара вдруг ухватила Зыбина за плечо. - Слышите! Пусть предъявят документы, слышите! - крикнула она. - Так мыникуда не пойдем. Кривоногий улыбался все ласковее и ласковее. От этого все черты,мелкие, хищные и незначительные, сближались, и лицо теперь казалось почтичерным. - Если предъявлять, то начнем уж с вас, - сказал высокий, приближаясь.- Паспорт у вас с собой? - Но домой-то вы ее, верно, доставите? - спросил Зыбин. - Ну конечно, - равнодушно успокоил его высокий. - У нас две машины. - А ордер при вас? - спросил Зыбин низенького и вынул паспорт. Высокийвзял его, открыл, закрыл и сунул в карман. - Ну а как же? - удивился низенький. - Мы, Георгий Николаевич, святовыполняем закон. Мы сделаем что-нибудь не так, а потом вы нас затаскаетепо прокурорам. Знаем мы это! Нет, у нас все в порядке. Высокий вынул из сумки новенький сверкающий бланк. Слово "ордер"выглядело как заголовок. Подпись была голубая, факсимильная. Его фамилиювписала от руки круглым, почти ученическим почерком какая-то молодаясекретарша, нежная мамина дочка. Зыбин посмотрел, кивнул головой, отдал ордер и повернулся к Кларе. - Ну что ж? Давайте хорошенько попрощаемся, Кларочка! Можно? - спросилон высокого. - Да, пожалуйста, пожалуйста, - всполошился кривоногий. - Да ради Бога, - равнодушно сказал высокий. И они оба слегка отошли к мертвой роще.