Часть первая. Глава 1

1

   Копали археологи землю, копали-копали, да так ничего и не  выкопали.  Амежду тем кончался уже август: над прилавками и садами пронеслись  быстрыекосые дожди (в Алма-Ате в это время всегда дождит), и времени  для  работыоставалось самое-самое большее месяц.   А днем-то  ведь  все  равно  парило;  большой  белый  титан  экспедициинакалялся так, что до него  не  дотронешься.  Идешь  в  гору,  расплеснешьведро, и лужа высохнет тут же, а земля так и  останется  сухой,  глухой  иседой. А однажды с  одним  из  рабочих  экспедиции  приключился  настоящийсолнечный удар. Вот  поднялся-то  шум!  Побежали  в  санчасть  колхоза  заносилками. Они стояли у  стены,  и  когда  Зыбин  -  начальник  экспедицииЦентрального музея Казахстана - наклонился над ними, то с серого  брезентана него пахнуло йодоформом и карболкой. Он даже  чуть  не  выронил  ручку.Ведь вот: сад, ветер, запах трав и яблок, блеск и трепет листьев, на травечуткие черные тени их, а тут больница и смерть.   Ну а потом все пошло очень быстро - больного прикрыли зеленым махрастымодеялом и стащили вниз. Все бестолково кричали: "Тише, тише!  Ну  чего  выего так? Это же больной!" - остановили под горой попутную  пятитонку  -  вэто время из домов отдыха  все  машины  несутся  порожняком,  -  осторожновознесли носилки и поставили возле мотора - там трясет меньше, - и  сейчасже два молодых землекопа, остро блеснув ботинками, вскочили и  уселись  пообе их стороны. Они уже успели где-то нагладиться, начиститься, вымыться ирасчесаться. Ну а рабочий-то день,  конечно,  пропал.  Все  разбрелись  посаду, кое-кто пошел к речке, и  оттуда,  из  кустов,  ударила  гармошка  изаорала девка.   Орали здесь, как и на всех посиделках, - громко, визгливо, по-кошачьи.   - О, слышите, - с удовольствием  сказал  Корнилов,  поднимая  ослепшую,взмыленную голову. - Обрадовались! Вот  работников-то  мы  с  вами  нашли,Георгий Николаевич, а? С ними как раз клад отыщем.   Их было двое. Начальник экспедиции Зыбин и археолог Корнилов.   Они оба - он и Зыбин - с белыми  литровыми  жестянками  из-под  компотастояли над  горным  ледяным  потоком  (это  и  была  речка  Алмаатинка)  иокатывались с головы до ног.   - А, черт с ними, - сказал Зыбин. - Дня-то все равно уже нет.   - Да, конечно, черт, дня нет, - вяло согласился  Корнилов  и  по  плечиокунулся в поток. - Но ведь это что значит? - продолжал  он,  выныривая  иотфыркиваясь.  -  Ведь  это  значит,  что  пока  мы  тряслись   над   этимПоликарповым,  кто-то  уже  успел  сгонять  в  правление  к  Потапову   загармошкой, а это, я вам скажу, две  версты  верных  по  горам.  Я  однаждыпосмотрел на часы, пока шел, - полчаса, верных две версты.   - А вы сегодня Потапова видели? - быстро спросил Зыбин.   - Видел. А как галдели, как они, черти, галдели. Один так ко мне  прямов палатку влетел. Я проявляю, так он,  скот,  нарочно  все  настежь!  "Наштоварищ доходит, а вы  тут  разложили  свои..."  Товарищ  у  него,  черта,видишь, доходит. Очень нужен ему товарищ! - И он опять  ушел  по  плечи  впоток.   Зыбин подождал, пока он вынырнет, отфырчится,  отчертыхается,  разлепитглаза, и сказал:   - Надоели мы  им  до  чертиков,  Володя.  Устали  они,  разочаровались,изверились. ("Вот-вот, - согласился Корнилов, - вот-вот,  они  изверились,скоты!") А помните, как было сначала? Жара, дождь, а  они  знай  грызут  игрызут холм. А теперь, когда два месяца  прошло  впустую,  ни  горшка,  нирожка, ну конечно... Ну хотя бы вы снова скотские кости откопали, что ли.   Корнилов стоял молча и зло,  докрасна  растирал  ледяной  водой  живот,грудь и шею. Движения у него были  широкие  и  сильные.  Когда  Зыбин  емусказал о скотских костях, он вдруг приостановился и спросил:   - А мне, пока я в городе был, никто не звонил?   - Да нет... - скучно начал  Зыбин  и  вдруг  всплеснул  руками.  -  Ой,звонили, два раза даже звонили! Потапов приходил за вами. Какая-то женщиназвонила. Я велел ей дать музейный телефон. Ничего? Она вас застала?   У Корнилова вдруг остро блеснули глаза.   - Женщина-то? - Он схватил с большого синего валуна мохнатое  полотенцеи стал им быстро, ловко и весело растирать, как будто Пилить,  спину.  Былон невысокий, загорелый, мускулистый, чернявый и очень подвижный.  У  неговсегда все ходило: руки, спина, мускулы, губы, глаза. "Артист,  -  подумалЗыбин, любуясь им. - Ох артист же! Это он в Сандунах так".   - Ничего,  ничего,  дорогой  Георгий  Николаевич,  -  бодро  воскликнулКорнилов. - И не только ничего, но  даже  и  очень,  очень  хорошо.  -  Онскомкал полотенце и бросил его в  Зыбина.  -  Собирайтесь-ка,  натягивайтеновые сотельные брюки, и потопали. Директор, наверно, уж нас заждался.   Он  всегда,  когда  был  возбужден,  говорил  вот   так:   "сотельный","потопали" или даже "увидишь - закачаешься".   - Директор?  -  Зыбин  даже  сел  на  валун  (к  этому  бедламу  еще  идиректор!). - Да разве он...   - Ну а как же, - весело и дружелюбно ответил Корнилов, с  удовольствиемрассматривая его полное белое лицо и светлые водянистые  глаза,  они  дажекак-то поглупели за секунду. - А как же, дорогой Георгий Николаевич? Он жевас любит, правда? Ну а если любит, то и сам приедет, и  гостей  привезет.Да каких гостей. Увидите - закачаетесь. Он так и  сказал  мне:  "Ждите,  яприеду". Ну-ка пошли встречать.

   Они взбирались по пологому холму через кустарник. На одном уступе Зыбинвдруг остановился и ласково сказал Корнилову:   - Володя, вы посмотрите-ка туда, вон-вон туда, на дорогу.   - А что?   - Да как старинная гравюра.   Уже   смеркалось.   Тонкий   туман   стелился   по   уступам,   и   всеогненно-кровавое, голубое, темно-зеленое,  фиолетовое  и  просто  белое  -круглые листы осинника, уже налившиеся винным багрянцем; частые  незабудкина светлом болотистом лужке, черные  сердитые  тростники;  влажное,  оченьзеленое и тоже частое и чистое, как молодой лучок, поле - с одной  стороныего покачивались ажурные белые зонтики, а с другой стороны стояли  высокиестрогие стебли иван-чая с острыми чуткими листьями и фиолетовым цветом,  -все это,  погруженное  в  вечер  и  туман,  смирялось,  тухло,  стихало  истановилось тонким, отдаленным и фантастическим.   - Как старинная гравюра под прокладкой, - повторил Зыбин.   - Да вы поглядите, где вы стоите, - вдруг сердито крикнул  Корнилов,  -вы же сотельные брюки испортили, ой горе мое!   Зыбин залез в куст степной полыни, и она обмарала  его  желтой,  плотнопристающей пылью.   - Да что руками, что вы все руками? - еще сердитее закричал Корнилов. -Только еще больше вотрете. Вот придем - надо будет  взять  сухую  щетку  иотдраить вас всего. Но только пусть она сама драит. Она, а  не  вы.  А  тоничего  не  выйдет.  -  Он  смешливо  покачал  головой.  -  Вот  комиссия,создатель. Приедут, посмотрят. Рабочие водку глушат. Одного  так  уж  дажезамертво увезли. Научный состав навеселе, а руководитель сидит без  штановв шалаше. Красотища! А научные результаты-то, а?   - А ваши косточки, Володя, - ласково сказал  Зыбин.  -  Ваши  рожки  даножки. Вот мы их и предъявим. Ведь вы их еще не зарыли?   Корнилов загадочно посмотрел на него.   - А что мне их зарывать, - сказал он. - Что их зарывать, если...

   А история с костями была  такая.  Когда  после  первых  робких  успеховэкспедиции началась полоса сплошных неудач, Корнилов по каким-то  понятнымодному ему приметам вдруг решил,  что  место,  где  они  копают,  конечно,безнадежное, но вот если приняться за небольшой пологий холмик на яблочнойпросеке...   - Да ведь это же погребение, - убеждал  он  Зыбина,  -  очень  богатое,вероятно,  даже  конное  погребение.  Обязательно  надо  попробовать.   Нуобязательно.   Копали долго и безнадежно. Меняли места,  изрыли  весь  участок  и  подконец докопались. Отрыли преогромную ямину, полную  костей.  Видимо,  сюдасвалили остатки какого-то богатырского пиршества - персон эдак на  тысячу.Коровы, овцы,  козы,  лошади,  свиньи!  В  общем,  такой  груды  мослаков,пожалуй, еще никто никогда не видал. Ну что ж! Отрыли и  зарыли,  что  ещеделать с костями? Но по колхозу уж пополз  слушок,  что  ученые  раскопалисапное кладбище. Что тут только поднялось!  Сначала  взбунтовался  колхоз,затем забеспокоились дамы из дома отдыха СНК, за домом отдыха СНК зазвонили загудел  во  все  аппараты  Наркомздрав.  На  место  раскопок  прилетеластремительная комиссия эпидемуправления с молодыми сотрудниками в  пенсне,террористического вида и с ящиками с крестами,  колбами,  пробирками.  Ямуснова раскопали, обвели канатами и поставили мрачного человека с  кобурой.А пока шел суд да  разбор,  двум  парням-землекопам  где-то  на  вечеринкепросадили головы. "Сап разводите, проклятые! Вот ваш прораб нам попадется!Всем головы поотмотаем!" Головы, правда, никому не  отмотали,  и  комиссияуехала, составив даже акт, что кости  по  давности  времени  опасности  непредставляют, но все равно все могло бы обернуться очень плохо, если бы небригадир Потапов. Он - умница! - притащил на заре  два  ведра  карболки  изалил яму. Вонь, конечно,  поднялась  страшенная,  но  она  сразу  всех  иуспокоила. Несло двадцатым  годом,  вокзалом,  бараком,  сборным  пунктом,пропускной камерой - то есть чем-то сугубо  житейским,  во  всяком  случаесап, вылезший из тысячелетней могилы, так не пахнет.   Директор узнал об этой истории только через месяц,  когда  вернулся  изсрочной столичной командировки. Он вызвал Зыбина и хмуро сказал  (а  глазавсе-таки смеялись):   - Ну, то, что вы казенные деньги без меня в землю зарыли,  это  черт  свами - "наука умеет много гитик", а что  такое  гитика,  никто  не  знает,значит, и спроса нет.  Ну,  а  если  вам  колхозники  ваши  ученые  головыпосшибают, тогда что? Я за вас, дураков, не ответчик!   Так и стояла яма посередине сада, пахла двадцатыми годами,  и,  проходямимо нее, все плевались и поминали ученых.

   ...Корнилов загадочно посмотрел на Зыбина.   - А что мне их зарывать? - сказал он. - Что их зарывать, если их завтраже увезут в город?   - Это зачем же? - остановился Зыбин. - На студень, что ли?   - А затем, -  ответил  Корнилов  с  великолепной  легкостью,  -  затем,дорогой, что Ветзооинститут у нас  покупает  костный  материал.  Так  вот,завтра  приедет  директор  с  профессором  Дубровским,  он  осмотрит  все,заактирует, а затем переведет нам бобики в размере затрат. Но это  завтра,завтра не сегодня, как ленивцы говорят. Это я вам так, для страха  сказал,что сегодня.   Зыбин засмеялся.   -  Не  проходит,  Володя.  Фамилия  подвела.  Вам  бы  выбрать  другогокого-нибудь. Профессор Дубровский месяц как арестован.   - Да это не тот, голуба моя, - ласково пропел Корнилов. - Тот  историк,голуба, а это - ветеринар.   Зыбин посмотрел на Корнилова, хотел сказать что-то язвительное и  вдругосекся. Он вспомнил, что и правда Дубровских два и один из  них,  старший,как раз в Ветзооинституте ведает кафедрой зоологии.   -  Нет,  правда?  -   спросил   он   робко   (коленки   у   него   былижелтые-прежелтые).   - Святая истина, - проникновенно ответил Корнилов. - Мы продали костныйматериал чистопородных линий скота III-IV веков. Еще не верите! Знаете чтотогда?  У  Потапова  висит  натуральный  Никола  Мирликийский.  Идемте   -приложусь. Там и водка есть. Пойдемте.   Зыбин наклонился и стал резкими  боковыми  ударами  ладоней  отряхиватьколенки. Корнилов стоял над ним и смотрел.  Брюки  Зыбина  его  больше  нетрогали.   - Вы гений, - решительно сказал наконец Зыбин, поднимая голову от своихтеперь уже безнадежно замаранных темно-оливковых коленок. -  Второй  ОстапБендер. Выдумать такое... нет, точно гений!   - Не я, - скромно ответил Корнилов. - Я гений, я Остап Бендер,  но  мнепринадлежит только общая идея, а воплощение ее... - он загадочно помолчал,- завтра вы сами увидите это воплощение. О, там бьют уже  в  рельсу.  Кашаготова! Идемте к Потапову. Я сказал: жди, притащу твоего ученого!

   Комиссия нагрянула к концу следующего дня в  двух  машинах.  В  первой,трескучей, помятой, но известной  всему  городу  "М-1"  ехали  директор  идед-столяр. Черт знает зачем везли сюда деда. Но он сидел, гордо  курил  иозирал окрестность. И по ту сторону, и по эту.  Вид  у  него  был  трезвеетрезвого.   "Орел", - подумал Зыбин.   Третьей в машине сидела высокая, очень  красивая,  похожая  на  индускудевушка с  чистым,  продолговатым,  матовым  лицом  и  черными  блестящимиволосами. Клара Фазулаевна, зав. отделом  хранения.  Она  смотрела  поверхмашины и думала что-то совсем свое. А за "эмкой" шла еще машина - длинная,худая, желтая, стремительная, как гончая или  борзая  (в  машинных  маркахЗыбин совсем не разбирался). В ней было только двое: высокий тощий  старикв  чесучовом  костюме  и  полный  немчик,  белобрысый,  нежно-веснушчатый,очкастый, в пробковом шлеме и  с  фотоаппаратом  через  плечо.  Он  и  велмашину.   Музейная  машина  доехала  до  бугра,  урча  взобралась   на   него   иостановилась, покачиваясь и порыкивая. Дед  и  директор  соскочили.  Клараосталась. Директор что-то спросил ее или сказал ей что-то (ткнул пальцем впалатки и фыркнул), но она в ответ только дернула плечиком. Оба  археологасмотрели на них с вершины другого холма. Вокруг -  кто  с  киркой,  кто  слопатой - стояли рабочие. Сейчас  раскапывали  именно  этот  холм.  Толькотеперь предполагалось, что это не цитадель, а могила вождя - курган.   - И опять полдня летят! И самые продуктивные, по  холодку,  -  вздохнулЗыбин, смотря на дорогу. - Ну что ж, Володя, идите встречайте,  а  я  покасбегаю в лавочку. Раз уж деда привезли, без этого не обойдешься.  -  И  онпобежал вниз.   Корнилов секунду смотрел ему вслед, соображая, а потом крикнул:   - Но берите только водку! Шампанское есть, стоит в заводи.   - А это как же? - удивился Зыбин, останавливаясь.   - А вот так же, - отрезал Корнилов и покатился вниз.   Зыбин постоял, подумал, пожал плечами.   - С чего ж это он шампанского? - спросил он недоуменно. - Вечно чего-тоон...   - А подвела, - радостно объяснил ему парень,  что  стоял  рядом,  -  неприехала. Вот он и продал вам свои заготовки!   - Кто? Да ну, глупости! - резко отмахнулся Зыбин и пошел было вниз,  нотут другой рабочий, Митрич, пожилой, степенный, которого бригадир  Потаповвтер в экспедицию (толку от него колхозу все равно было чуть), авторитетноподтвердил:   - Нет, приезжала, приезжала. Он с ней из  города  приехал.  Машину  тамоколо реки оставили - она сама ее вела - и сразу оба к яме. Он: "Стойте, явам покажу - вот, вот и вот!" - взял ее зонтик да  ка-ак  начал  шуровать,она сразу и нос в платок: "Не надо, не надо, я и так вас поняла".   Все засмеялись. "А ведь не любят они Корнилова", - подумал Зыбин и  самне различил, приятно это ему или нет, во всяком случае  в  эту  минуту  онпонял, что Корнилова можно и не любить.   - Ну а потом что? - спросил он.   - А потом они ко мне пришли. "Митрич, принимай гостей". Жена им яишенкус луком сварганила, а меня за коньяком послали. Я обратно шел, три  яблокаей самых-самых,  ну  что  ни  на  есть  самых  крупных  сорвал,  она  дажеперепугалась: "Ой, ой, какие, разве такие бывают?"   Зыбин взглянул на рабочих. Они слушали и ухмылялись.   - Да кто же она такая? - спросил Зыбин ошарашенно. - Откуда?   - Вот откуда она! - с удовольствием сказал Митрич. - Откуда - не  знаю!Я ведь не прислушивался. Только я вот что понял. Она вроде где-то  с  вамивстречалась. Или вы отдыхали вместе, или куда ездили.   - Я? Нет! - сказал Зыбин. - Этого не может быть.   - Нет, точно, точно, она вас знает, очень она интересовалась!  Говорит:"Он меня теперь не узнает". А  он  говорит:  "Узнает".  Потом  он  сбегал,какие-то ей два черепа принес, козьи, что ли. Скатерть чистая, так  он  ихпрямо на нее! Жена ее потом в золе стирала.  Потом  они  на  речку  вместепошли... - Он помолчал и добавил: - Руки мыть!   Все дружно заржали.   - Ну ладно, Митрич, пошли, ты мне поможешь! Пока они там будут...   - А красивая, - сказал Митрич, идя за ним. - Полная! Волос желтый,  летдвадцать пять, не больше! Прическа! Цепка! Часики!   Тучи разошлись, проглянуло солнце, и сразу стало  очень  жарко.  Вообщелето было сухим. Дожди прошли  только  недавно  -  редкие,  косые,  мелкиедожди. Такие, если  они  пролетят  где-нибудь  около  Москвы  или  Рязани,называются грибными. Но тут истомленная жаром земля  принимала  их  жадно,раскрыто, всеми холмами и ложбинами предгорий, всеми гектарами бурых кашеки белых колокольчиков, пожухлыми листьями  кустарников.  Белые  парашютикиплавали в воздухе - отцвели одуванчики. Нежизненные нежные голубые цикориина высоких, узловатых, крепких и прямых, как веревки, стеблях  выгорали  истановились  розовато-фарфоровыми,  белыми,  серыми,   бесцветными.   Знойдрожал, как жар над самоваром. Но вовсю заливались кузнечики.  В  непогодьони притихали, а в солнце выбирали самые что ни на  есть  сухие  сожженныеоткосы, и все сотрясалось тогда от их стрекота,  он  был  так  убийственноровен, что Зыбину  казалось  -  не  просто  тишина,  а  мертвое  безмолвиеокружало его все эти  месяцы.  Но  сейчас  все  вокруг  было  опять  полноосколков - мелких, остро ранящих. Трава пела, стонала,  стрекотала.  Зыбинразличал даже отдельные голоса. Кто-то отчетливо и жалобно просил:  приди,приди, приди... А  там,  выслушав  его  до  конца,  отвечали  отчетливо  исердито: нет, нет, нет! Проходя мимо зонтика, Зыбин увидел ее  -  зеленую,большеглазую,  словно  выкроенную  из  зелено-белого  серебристого   листакукурузы кобылку. "Она? - подумал он. -  Но  ведь  саранча  не  стрекочет,кажется..."   Директор с профессором Дубровским стояли посреди поляны. И  Клара  тожестояла с ними.   - "Орошай вином желудок. Совершили круг созвездья. Тихо нежная  цикада,притаясь, от жара стонет", - сказал Зыбин подходя и стиснул Кларе руку.  -Стихотворение Алкея, перевод Вересаева, собрание сочинений,  том  девятый.Здравствуйте, товарищи!   - Нет, с вином мы, похоже, подождем, - жизнерадостно ответил  директор,- мы пока с тобой и на квас не заработали. Значит, и орошать  желудок  намвроде бы не с чего. Ну, здравствуй, здравствуй, хранитель! Вот за  костямик тебе приехали.   Он говорил и смотрел ему в лицо добрыми смешливыми глазами.   - Но мы-то с вами, пожалуй, заработали, - сказала тихо Клара директору.   - Но мы-то с вами, - махнул рукой директор, - мы-то с вами, известно, -золото! Мы люди деловые, точные, с нами шутки плохи. Так, - он обернулся кпрофессору. - Вот представляю - Георгий Николаевич Зыбин. Читали, наверно,его статью в "Казахстанской правде"  про  библиотеку.  Такой  скандал  тамнаделал! А по-нашему - хранитель древности.  Руководитель  всех  работ.  Аэто, хранитель, Николай Федорович Дубровский, наш покупатель из Ветзоо. Нучто - уступим ему твои мослы или нет?   "Володя гений", - подумал Зыбин, но сказал:   - Да что уступать-то? Ведь их карболкой залили. К ним и не подойдешь.   - А неважно! А совсем  неважно,  -  энергично  запел  седой  профессор,похожий на пастора. - Мы, дорогой коллега,  их  и  отмочим,  и  отмоем.  Изнаете, какие у нас получатся препараты! Ваша неудача - для нас превеликоесчастье. Такого количества костного материала  чистопородных  линий  скотадля Средней Азии начала эры нет нигде! А  для  Артура  Германовича,  -  онкивнул головой в сторону ямы,  -  это  же  самый  настоящий  клад!  Он  желошадник! Сейчас как раз пишет кандидатскую  об  истории  киргизца  и  егоотношении к лошади Пржевальского. Вот смотрите, - он  махнул  рукой  черезполяну. - Видите?   Зыбин посмотрел и улыбнулся. Немчик, - так он  сразу  окрестил  его,  -засучил брюки и полез в яму. За ним прыгнул и Корнилов.   - И наш дурак тоже туда, - осердился директор и  закричал:  -  ВладимирМихайлович, будешь копаться в этой гадости, сейчас  пошлю  к  титану  рукиотпаривать. На них, может, верно сто пудов допотопного сифилиса!   Профессор засмеялся и положил руку на плечо директора.   - Да нет, не может быть! - сказал он задумчиво. - Никак не может  быть,дорогой Степан Митрофанович. Вы сами говорите, полторы тысячи  лет.  Какойуж тут!.. - Он вдруг элегантно, чисто по-профессорски подхватил  директорапод руку. - Пойдемте-ка лучше посмотрим их...

   ...Кости лежали сплошным навалом. Сверху они были черные  от  карболки,но когда их ворошили, они становились белыми, желтыми, кремовыми.  Видимо,сперва их долго - столетья, может быть, - обдувало  ветром,  мыло  дождем,засыпало снегом - и вот они сделались сухими,  легкими  и  звонкими.  А  вобщем, в яме под тросточкой вскипало что-то похожее на груду  разноцветныхкружев - румяный ассистент сидел над  ямой  и  вертел  в  руках  лошадиныйчереп.   - Терем-теремок! - тихонько позвал его Корнилов.   - Обратите внимание, - вдруг поднял голову ассистент, - и затылок  цел.И вот, смотрите-ка... - И он сунул в руки профессора лошадиный череп.   Тот взял его, повертел так и сяк и осторожно положил на землю.   - Да, - сказал он, отряхивая щелчком кончики пальцев, - все это  очень,очень!! Знакомьтесь, пожалуйста. Это хозяин, Георгий Николаевич  Зыбин.  Аэто... - И он назвал имя и отчество ассистента.   Артур Германович улыбнулся и встал.   - Здравствуйте, - сказал он. - Извините, руки не подаю. Грязные. У менядля вас письмо от Полины Юрьевны. Только оно там, в машине, в портфеле.  Ясейчас, если позволите...   Он с сожалением поглядел на лошадиный череп, встал  и  пошел.  И  Зыбинтоже пошел за ним. Он был так ошеломлен, что даже ничего не спросил.   "Боже мой, боже мой, - восклицало в нем что-то, - Лина.  Боже  ты  мой,боже".

   Письмо было в конверте, узком и тонком, и Зыбин мгновенно вспомнил рукуЛины в перчатке.

   "Дорогой Георгий Николаевич, две недели я уже здесь. Ищу, ищу вас и всене могу найти. Еще в Москве узнала, что вы работаете  в  музее,  но  когдазашла туда, ваша очаровательная сотрудница  ничего,  кроме  того,  что  выгде-то в экспедиции, объяснить мне не смогла. Но есть Бог! Я встретилась сВладимиром  Михайловичем.  Он  мне  все  и  рассказал.  Найдите  же  меня,пожалуйста. Вам это будет, наверно, куда легче, чем мне. У меня  в  номереесть телефон. Узнаете по справочной. Гостиница  "Алма-Ата",  N_42.  Неделидве я еще буду сидеть в нем. Мечтаю  выбраться  к  вам  в  горы.  Я  была,правда, там раз с Владимиром Михайловичем,  но  без  вас.  Впрочем,  можетбыть, это  и  хорошо,  что  без  вас.  Теперь  я  имею  совершенно  точноепредставление о том, где  и  как  вы  живете,  а  то  вы  бы  совсем  менязаговорили. Но знаете, что меня поразило насмерть? Горы! Как и море в  том35-м. Впрочем, вы, может быть, все уже и забыли. А я помню.   Жду ответа, как соловей лета. Ваша Лина.   P.S. А верно, помните море? То есть - море, Анапинский музей, краб  подкроватью  и  все  остальное.  Вот  были-то  времена,  Георгий  Николаевич!Подумать страшно! Так звоните же, пожалуйста. Еще раз ваша Лина".

   Он сунул письмо в карман.   - Полина Юрьевна вас очень хотела видеть, -  почтительно  сказал  АртурГерманович. - Она даже собиралась поехать с нами, мы  ее  даже  специальноеще полчаса прождали, но, видимо, что-то там не вышло.   - Вот как? - сказал Зыбин, плохо понимая, что  он  говорит.  -  Значит,что... это... - Он не знал, что сказать и о чем спросить.   - Тут вот как все получилось, - солидно объяснил ассистент, -  ВладимирМихайлович привез в институт  эти  кости  с  просьбой  определить  и  датьзаключение.  Мы  его,  конечно,  отослали  на  кафедру  зоологии.  Тут  онвстретился с Полиной Юрьевной. Она тогда только что приехала и знакомиласьс нашим учебным музеем. Ну, увидела этот костный  материал,  поговорила  сВладимиром Михайловичем и  попросила  все  показать  на  месте.  Приехала,посмотрела,  кое-что  захватила  с  собой  в  лабораторию.  Потом   подаладокладную в ректорат и копию в  Институт  истории  Казахстана.  "Обнаруженбольшой костный материал  домашнего  скота  до  всякой  метизации.  Считаюнужным приобрести  всю  коллекцию".  Ее  поддержал  профессор  Дубровский.Деньги на это отпустили. Вот мы и приехали посмотреть, что покупаем.   - Так, - сказал Зыбин, уже отдышавшись. - Так! Теперь я все понял. -  Ивдруг он страшно заторопился и заюлил. - Так я сейчас пойду позвоню ПолинеЮрьевне, а то контора закроется и...  А  вы,  пожалуйста,  идите  туда.  Ясейчас тоже прибегу. Вот позвоню и прибегу. Это одна минута!   В конторе горела только одна настольная лампа и счетовод сидел и  унылоиграл на счетах. Зыбин вошел и, не спрашивая разрешения,  снял  трубку.  Втрубке что-то шумело  и  разрывалось.  Порой  даже  как  будто  доносилиськакие-то обрывки слов. Зыбин несколько раз опускал и поднимал  трубку,  ноничего, кроме гроз и разрядов, в ней не было. А потом и  это  замолкло,  ивсе заполнил ровный и какой-то пористый шум. "Как в раковине, - подумал онсмутно, - как в большой морской раковине". И сейчас же ему  представилось,что вот он опять идет ночью по узенькой тропинке высоким берегом и  ничеговокруг нет, одна тьма, и только впереди белым круглым огнем горит какой-тофонарик, а внизу кипит, ухает и закипает море. Однажды вот так  он  шел  инес в тюбетейке краба. И краб  был  огромный,  черно-зеленый,  сердитый  иколючий, как кактус. "Да, тот краб был человек", - подумал он.  Но  трубкапродолжала шуметь, и он бросил ее на рычаг. Счетовод щелкнул последний разкакой-то косточкой, вздохнул и бросил счеты на стол.   - У нас телефон тугой, - сказал он с удовольствием. -  Третий  год  воттак мучаемся. Иногда нужно срочно связаться, и никак, никак!   Зыбин посмотрел на него и вдруг, разъярясь, изо всей силы ухнул кулакомпо рычагу. В трубке что-то с шумом взорвалось, лопнул  какой-то  пузырь  иопять зашумело. Море снова было тут.   "И какого черта мне загорелось, - подумал он, трезвея. - Нашел  время".И уже почти бессознательно поднял трубку, и тут отчетливый  женский  голоссказал ему: "Вторая".   - Вторая, будьте добры, - крикнул он, вскакивая, -  дайте  Ветинститут.Какой номер-то? Да все равно какой! Справочную, справочную дайте.   В трубке помолчали,  а  потом  тот  же  голос  сказал:  "Справочная  необозначена. Даю отдел кадров".   Трубки не поднимали довольно долго. Потом женский голос  спросил,  когоему нужно. Он спросил, как ему разыскать Полину Юрьевну Потоцкую.   - Одну минуточку, - сказал голос.  И  он  вдруг  услышал  дробный  стукспешащих каблучков: тук-тук-тук. "Ее в институте звали козой", -  вспомнилон. Звякнула трубка, и ему радостно сказали:  "Да".  Он  перевел  дыхание.Она!   Это ее "да". Вот оно! Встретились! И еще одно "да" получил он  от  нее.Такое же радостное и искреннее, как и всегда. И столь же,  как  и  всегда,ничего не значащее и ровно ничего не стоящее.   - Здравствуйте, Лина, - сказал он. - Это я, Георгий. Вы давно приехали?   Как только он назвал себя, она с какой-то даже обидой  вскрикнула:  "Нунаконец-то!.." И... Впрочем,  после  конца  разговора  он  так  и  не  могвспомнить его начало. Помнил только, что все сразу пошло  так,  как  будтотут не пролегали, годы, встречи, разрывы, разлуки. Полностью память к немувозвратилась только начиная с ее вопросов.   - Ну когда же вы все-таки приедете? Я очень хочу вас видеть!   - Да, господи, да когда угодно, - ответил он. - Ну, хоть  сейчас!  -  Иверно, он готов был, как мальчишка, сейчас же сбежать на шоссе и  вскочитьв любую машину.   Она засмеялась.   - А я ведь боялась, что вы изменились. Да нет, сегодня нельзя. У вас жетам наши? Вы сейчас один?   - Один, - ответил он. - А что?   - Ну а с костями что? Порядок? Все благополучно?   - Очень, - ответил он, хотя ровно ничего не сообразил  -  какие  кости,какой порядок? - Очень, очень все благополучно, - сказал он.   - И Володя не подкачал? Ну, передайте ему мой  привет.  Так  нам  и  неудалось сделать вам сюрприз. Слушайте, хранитель (вас ведь тут  хранителемпрозвали. Я так смеялась). После двух  я  всегда  свободна.  Так,  скажем,завтра, а?   - Отлично, - ответил он решительно. - Где?   И тут она заговорила как-то по-иному,  по-старому,  вот  как  тогда  наморе. Его даже в жар бросило от ее голоса.   - Да где хотите, дорогой, где вы хотите. Может, в музей к вам зайти?   - Да, - сказал он с разбегу. - Зайдите в музей. -  Потом  опомнился.  -Постойте, - сказал он, - не надо в музей. Вот вы  знаете  главный  вход  впарк, где фонтан? Так вот у фонтана. Хорошо? - И сейчас  же  подумал,  чтонет, не хорошо, слишком уж там людно. Но она уже ответила:   - Всегда обожала сцену у фонтана. "Перед  гордою  полячкой  унижаться?"Блеск, как говорит Володя. Только  вы  уж  очень  не  опаздывайте,  а  то,знаете, стоять на виду у всех... - Тут ей что-то крикнули  со  стороны.  -Видите,  тут  мне  подсказали:  молодой,   красивой,   одинокой.   Хорошо,договорились, у фонтана. А теперь попросите к телефону  моего  профессора.Только скорее - нужен телефон. Здесь все интересуются его покупкой.

   Чтоб как следует спрыснуть  покупку,  они  облюбовали  отличное  место.Поставили стол над самым откосом. Тут  к  шоссе  сбегал  влажный  песчаныйкосогор - не желтый, а ржаво-оранжевый, и весь до самой вершины  он  заросдудками, колючим  барбарисом  с  круглыми  багровыми  листьями  и  эдакиминебольшими  ладными  лопушками,  ровными  и  аккуратными,  как   китайскиезонтики. А за шоссе начинались  болота  осоки,  чистая  и  частая  россыпьнезабудок, бурная речка Алмаатинка, а в ней, среди пены и брызг, грохота иблеска, лоснился на солнце похожий на купающегося бегемота огромный черныйвалун. В общем, отличное место!   Тень и солнце, прохлада и свежесть.   И подходя, еще издали Зыбин услышал голос директора. Директор громыхал.Значит, кого-то громил. "Кого же это он?" - подумал Зыбин.   Он подошел, и за яблонями его никто не заметил. Все сидели  и  слушали.Только дед спал, независимо откинувшись головой на ствол  яблони,  и  чутьвсхрапывал. Перед Кларой на скатерти лежало несколько папиросных  коробок."Да ведь она же не курит", - смутно подумал Зыбин. Клара молчала и  игралавилкой.  Рядом  с  Кларой  сидела  Даша,  племянница  бригадира  Потапова,веснушчатая, нежно-розовая девушка. Она в этом году перешла  на  четвертыйкурс театральной студии, и Потапов никак не мог простить ей этого. Все  неотрываясь смотрели на директора.   А он кончил одну тираду,  выдержал  этакую  эффектную  паузу,  крякнул,подцепил на вилку колечко лука, истово прожевал его и продолжал  уже  инымголосом, легким и артистичным:   - И вот еще что, профессор, не думайте,  что  это  пустяк.  Сказать  налекции  студентам  "товарищ  Сталин   ошибся"   -   это   таки   настоящеегосударственное преступление.   "Ах вот почему они" и молчат, - подумал Зыбин и  тревожно  взглянул  наКорнилова: сильно ли он набрался? - Нет, как будто не особенно, во  всякомслучае, сидит как и все".   - Но ведь не так же, не так это было, - чуть не заплакал  профессор.  -Мой брат на вопрос  студентов,  можно  ли  считать,  что  падение  Римскойимперии - это следствие революции рабов, ответил...   - Это не важно. Это совершенно не важно, - властно отрубил  и  отбросилладонью его возражения директор. - Важно, что он сказал "нет"!  Он  сказал"нет", когда вождь сказал "да". А как же  иначе?  Что  значат  слова:  "Незнаю, что имел  в  виду  Иосиф  Виссарионович,  но  факт  тот,  что  послеспартаковского восстания Рим просуществовал еще 550 лет и сделался мировойимперией"? А ведь товарищ Сталин написал совершенно ясно и просто: варварыи рабы с грохотом повалили Римскую империю. Значит, вот это и есть научнаяистина. Так или не так?   - Это так, конечно, - уныло согласился профессор. - Но...   - Это так, конечно, но арестован  ваш  брат,  -  вдохновенно  подхватилдиректор. - Понимаю, ах как все понимаю. Но  ведь  это  же  старая  песня."Молчи, все знаю я сама, но эта крыса мне кума". А вот у этой  девушки,  -он грозно, античным жестом, через весь стол показал на Дашу, -  забран  еедядя. Так что же, его брат-колхозник, ее отец, разве говорит: "Не верю, неможет быть, не правы органы"? Нет, он говорит: "Раз взяли Петьку,  значит,было за что взять". Вот так думает простой мужик-колхозник про свою роднуюСоветскую власть. А мы интеллигенция, хитрая да лукавая... не  обижайтесь,я сам из того же теста, поэтому так и говорю...   -  Так  ведь,  Степан  Митрофанович,  дядю  Петю  взяли  за  клеща,  завредительство, а их брата... - несмело сказала Даша и вся вспыхнула.   - Ай-ай-ай! - закачал головой директор, сияя и поворачиваясь к ней всемкорпусом. - Ах ты, такая-сякая, умница-разумница, ты что  ж  думаешь,  чтоагитация с профессорской кафедры - это не вредительство? Это,  милая  моя,хуже, чем вредительство. Это идеологическая диверсия против ваших щенячьихдуш, и мы за такие вот штучки голову будем отрывать. - Он  сурово  стиснулкулак. - Потому что дороже вас, веснушчатых да сопливых, у нас  ничего  насвете нет.   - Но, Степан Митрофанович, - профессор даже руки прижал к груди, - ведьто, что сказал брат,  это  же  частное  разъяснение  специалиста-историка,которое к учению Сталина...   - А товарищ Сталин - корифей всех  наук,  -  быстро  и  сурово  отрезалКорнилов и взглянул на Зыбина (он один его увидел). - Ему историкам нечеготам разъяснять.   - Ну да, ну да, - беспомощно оглянулся на него и  залопотал  профессор,уже ровно ничего не понимая. - Корифей! Я  согласен!  Корифей  всех  наук!Нечего там разъяснять!  Я  согласен,  нечего...  Но  не  может  же  всякаямелочь...   - А в учении товарища Сталина нет ничего мелкого, - так же сурово изрекКорнилов и слегка покосился на Дашу. - А дай нам волю - хитрым да  лукавыминтеллигентам - так мы, пожалуй...   Тут профессор уже так смешался, что даже очки уронил на стол.   - А вот ты помолчал  бы,  -  вдруг  сурово  приказал  директор.  -  Вотпомолчал бы ты немного. Смотри, брат, больно языкастый стал!  Договоритесьвы со своим хранителем до чего-нибудь хорошего... ("Ну вот, этого еще  мнене хватало", - ошалело подумал  Зыбин.)  А  вот  вы  ведь  меня  опять  непонимаете, - повернулся он к профессору. - Тут что важно? Важно именно то,чем он меня сейчас пытался уколоть. Нет, не уколешь, дорогой.  Да!  Учениевождя цельно и нерасторжимо! Да! В нем  нет  мелочей,  сколько  бы  ты  нисмеялся над этим! Его не об-суж-да-ют! Его у-ча-т! Понимаете, у-ча-т!  Воткак в школе букварь. ("Боже мой, боже мой, что же он  говорит,  -  подумалЗыбин, - ведь умный же мужик, а..." Он вышел из-за яблони, но заметила еготолько Клара.)   -  Мы  накануне  войны,  -  продолжал  директор,   помолчав,   каким-тосовершенно иным тоном, тихим и задумчивым, - самой  страшной,  беспощаднойвойны. Враг только и ищет, чтоб нащупать щелку в нашем сознании. Вот в  ихсознании! - он кивнул на Клару и Дашу. - Потому что мы  их  -  девчонок  имальчишек, детей наших, - первыми пошлем умирать за наш строй. Так что  ж,мы будем разрешать, чтоб какой-то дядя  отравлял  их  только  завязавшеесясознание вот такими вот штучками? Ведь если у вождя ошибка здесь, то могутбыть ошибки и дальше? Значит, он говорит не подумав,  ведь  так?  Ну,  илиговорит не зная? Это тоже не лучше. Но ведь как  же  тогда  можно  считатьвождем человека, который... Нет, нет, это совершенно немыслимо! Это вы, я,он, она - могут ошибаться; а вождь - нет! Он не  может.  Он  -  вождь!  Ондолжен вести, и он ведет нас. "От победы к победе", как  это  написано  настене вашего института. Он мудрый, великий, гениальный, всезнающий, и еслимы все будем думать про него  так,  то  мы  победим.  Ваш  брат  арестованпотому, что он поставил все эти истины  под  сомнение,  хотя  бы  в  одномотдельном пункте. А это преступление, за него судят. Вот и все. А  там  уждело органов. Может быть, верно, посчитаются с возрастом. И не говорите обэтом больше никому. Прицепятся, верно, к слову да и... Ну да где  же  этотчертов хранитель? И никогда его нет на месте, когда нужно!   - Здесь я, - сказал Зыбин. Он пошел и сел на подвинутую ему табуретку.   И все сразу же замолчали, глядя на него.   Молчал и он, облокотясь на локоть и смотря в скатерть.   - И какую же статью предъявили вашему брату? - спросил он профессора.   Тот было открыл рот.   - Да откуда он знает? - сурово и обеспокоенно  прикрикнул  директор.  -Идет следствие. Ладно, про это кончено! Кларочка,  покажите-ка  хранителю,что нам дед раздобыл, да и поедем. А выпьют они уже, похоже, одни.  Это  уних никогда не заржавеет!   И Клара открыла первую из лежавших перед ней папиросных коробок.

   Это было золото, частички чего-то, какие-то чешуйки, какие-то  краешки,пластинки, бледно-желтые,  тусклые,  мутные.  Это  было  поистине  мертвоезолото, то самое, что высыпается из  глазниц,  когда  отрывают  вросший  вземлю бурый череп, что мерцает между ребер, осаживается в могиле.  Словом,это было то археологическое золото, которое ни с чем никогда не  смешаешь.Зыбин, забыв обо всем, молча крутил эти пластинки и бляшки. Самые  крупныеиз них больше всего походили на желтый  березовый  лист.  Такой  же  цвет,такой же широкий, тонкий, острый конус.   Он осторожно, штука за штукой, брал их в руки и опускал обратно на ватув коробочку. Да, да, это было то самое, что уже несколько раз попадало емув руки. То шофер привез откуда-то, то буфетчица  пожертвовала.  Но  сейчастут, на вате, они лежали навалом.   - А вот тут серьга, - сказала  Клара,  открывая  спичечную  коробку,  -смотрите, какой странный сюжет: мышь вгрызается в брюхо сидящего человека.   - Дай ему лупу, дай! - возбужденно приказал директор.   - Кусок диадемы, - продолжала Клара, открывая  длинную  коробку  из-подсигар. - Всех кусков три. Мы захватили только один.   У Зыбина даже руки дрогнули. До того это было необычайно. Кусок состоялиз ажурной золотой пластины, разделенной на два пояса. В верхнем поясе былизображен рогатый дракон с гибкой кошачьей статью и на  пружинящих  лапах.Он стоял извиваясь и оскалясь. Четко был вычеканен каждый  клык  зверя.  Аниже этажом помещался козлик. Маленький  шустрый  козлик-теклик,  как  егоназывают тут. Он стоял на каком-то бугорке или вершинке и  смотрел  оттудавдаль. Так у него были подобраны копытца, такая у него была высматривающаямордочка. Потом еще летели лебеди,  поднимались  фазаны  и  утки,  порхалимелкие птахи. Отдельно,  как  будто  на  капители  колонны,  стоял  ладныйкрылатый конек - только совсем на  Пегас,  а  суховатая  небольшая  лошадьПржевальского. И другой такой же  конек  несся  по  небу.  На  нем  сиделамолодая женщина. Ветер взметнул ее волосы, и  они  сделались  похожими  нашлем. И в самом изгибе всадницы чувствовалась стремительность полета,  то,как она врезается в гудящий воздух. Второй пояс занимало  что-то  длинное,тонкое, льющееся, слегка  спутанное  -  не  то  водоросли,  не  то  трава,полегшая по ветру.   И во всем  этом  проступала  манера  мастера,  гениальные  пальцы  его,привыкшие мять, резать и чеканить. Ничего подобного Зыбин еще не встречал.   - Аналоги? - спросил Корнилов. - Китай?   Зыбин слегка пожал плечами.   - Ну а все-таки?   - Не знаю, - ответил Зыбин, - то есть,  конечно,  не  Китай.  Китайскиедраконы - гады, змеи, а тут рогатая кошка, балхашский тигр.   - А вы обратили внимание на дырочки внизу? - показала Клара. -  Диадемакончалась покрывалом. Она ходила с закрытым лицом.   Он как бы в задумчивости посмотрел на нее.   - Златая корона с драконами и свадебная фата, - сказал он, представляя,как это выглядело бы. - Невеста. Принцесса крови и жрица.   - Шаманка, -  сказал  Корнилов.  -  Что-то  похожее  есть  у  сибирскихшаманов.   - Да, может быть, и колдунья, - согласился  он.  -  Мы  это  увидим  попохоронному инвентарю. И,  конечно,  по  черепу.  Но  если  она  уж  оченьмолодая, - продолжал он, подумав, - то вряд  ли  колдунья.  Хотя...  -  Онслегка развел руками. - Что мы знаем о них? О ней.  Что  она?  Почти  нашафантазия.   - Нет, оставьте шанс и для колдуньи, - попросил Корнилов. - Ведь  какоеэто чудо: молодая ведьмочка бронзового века с распущенными волосами мчитсяпо вечернему небу на драконе. Ж-ж-ж! А от  нее  во  все  стороны  галки  ивороны. Кра-кра-кра! А за ней дым, дым  бьет  в  глаза!  И  над  горами  -огненный след. А на ней фата и золотая корона. - Он взглянул на директора.- Ведь чудо?   - Я вот тебе! - погрозил ему пальцем и улыбнулся директор. - Ты у  менясмотри, договоришься!   - Ну а место вы взяли под охрану? - спросил Зыбин.  -  Вы  сами-то  тамбыли? Что это - курган, могила?   - Ладно, - тяжело поднялся  директор.  -  Приедешь  завтра  и  сам  всеувидишь. Придут и эти голубчики - кладоискатели! Паспорта-то их у  меня  встоле. Возьмешь с собой пару или тройку рабочих с лопатами! И чтоб  завтрани-ни. Пейте сегодня! Пойдемте, профессор.   - Боже мой, боже  мой!  -  Зыбин  чуть  не  выронил  кусок  диадемы.  -Профессор, да ведь вас там у телефона ждет Полина Юрьевна. Боже мой,  божемой, как же я забыл! Пойдемте скорее, скорее!   Но профессор уже хмуро вставал с места и прятал очки.   Руки его мелко дрожали. Он опять был весь в своем - строгий, обиженный,может быть, конечно, и чуть  пьяноватый:  ни  археологическое  золото,  нирогатый дракон, ни эта ведьма его совершенно не тронули: все это  было  непо его ведомству.   - Вот Артур Германович уж с вами побежит скорее, скорее,  -  сказал  онвежливо и ехидно. - А мне в мои шестьдесят пять это самое скорее-скорее...Да и что уж бежать? - Он посмотрел на Зыбина и покачал головой. -  Но  какже вы так могли, а? - сказал он тяжело. - Это же дело, голубчик, дело!  Мыдолжны были на завтра сговориться о встрече. Где теперь вот я буду  искатьПолину Юрьевну? Ах, как все это у вас... И потому что все скорее,  скорее,скорее...   В конторе никого не было. Трубка по-прежнему лежала на столе.  Но  былатеперь уже совершенно мертва, холодна, без голосов,  без  шума  прибоя.  Иникто в ней больше не жил и не ждал.   А когда Зыбин вернулся, уже не было и машин.  На  гребне  дороги  стоялКорнилов, пошатывался и, улыбаясь, смотрел  на  него.  В  руке  он  держалстакан. Море сейчас ему было абсолютно по колено.   - Хм, - сказал он Зыбину. - Значит, революция рабов, да?  И  еще  ждатьмне пятьсот пятьдесят лет, а? А? А не пошли бы вы все в это самое?  А?  А?А?

   Эти дни потом Корнилову приходилось вспоминать очень часто.  Все  самоенепоправимое, страшное в его жизни началось именно с этого дня. А в памятиот него осталось что-то  очень  немногое:  во-первых,  яркий  белый  огонькеросиновой лампы под матовым шаром, ее все  прикручивают  и  прикручивают(что-то, наверно, случилось с ГЭС).  Под  ним  сверкает  широкими  гранямивысокий белый самовар, а на нем чайник, белый и круглый, как  свернувшийсякотенок. Затем розовая Даша - тонкая, красивая, мягкая, в  белом  шелковомплатье с красными мячиками. Она напевает и  ходит  по  комнате.  Тогда  ончто-то вспоминает и кричит ей: "Артистка, артистка!" Она улыбается, и  всесмеются тоже.   - Ну, ожил, - ворчливо говорит Потапов.   А потом сразу опять темнота,  тишина,  умиротворенье.  Пахнет  каким-тосоленьем, квасом и плесенью. Не то рядом стоит бочка  с  огурцами,  не  токапусту квасят. За перегородкой рукомойник: кап,  кап,  кап...  За  минутуодна капля. А когда он утром очнулся окончательно,  то  увидал  над  собойтусклое серое окно, и кто-то рядом с ним расположился на  двух  скамейках.Он поднял голову. И тот тоже зашевелился.  Значит,  пожалуй,  не  спал,  аследил.   - Ну, как вы себя чувствуете? - спросил тот, второй,  и  тут  он  узналЗыбина. Узнал и испугался уже по-настоящему. До  этого  у  него  в  головеничего не было, так, плыла какая-то муть, клочки какие-то, что-то туманноеи нехорошее. А тут ему вдруг вспомнились все вчерашние разговоры. То  естьне все, конечно, но и того что он помнил из них, тоже было достаточно  длявсяческих выводов - а дальше что?   "Боже мой, - подумал он, - боже мой, вот попал-то. Я ведь  кричал.  Онименя вели, а я что-то такое выкрикивал. Два свидетеля. Да по закону большеих и не требуется".   - Воды дайте, - попросил он хрипло. - Что, я вчера здорово набрался?   - Да нет, чепуха, - беззаботно отмахнулся Зыбин, - мы вас сразу же сюдапритащили.   - А кричал? - спросил Корнилов, замирая.   - Да кричали что-то. Пить хотите? Стойте, сейчас. - Он вышел  и  сейчасже вернулся с огромной эмалированной кружкой.   - Вот, пейте, - сказал он, наклонясь над ним. - Сколько только  можете,столько и пейте.   - Ой, что это? - Корнилов сделал глоток и оттолкнул кружку.   - Огуречный рассол. Да вы не спрашивайте, а пейте, пейте.   Он заставил его выпить чуть не половину, а потом сказал:   - Ну вот и хорошо. А теперь усните.   Ушел и кружку унес.   Потом, через полчаса, когда он уже верно спал  и  проснулся  от  скрипадвери, вошел Потапов в галошах на босу ногу,  в  незаправленной  рубахе  ивстал над ним. Но он лежал вытянувшись, с  закрытыми  глазами,  еще  соннопосапывал, и тот немного постоял, постоял и ушел.  А  затем  был  какой-томутный бред. Он не то спал, не то просто валялся в забытьи  и  в  жару.  Акогда уж окончательно проснулся, было полное утро: светло, солнечно, птицыпоют вовсю. В соседней комнате разговаривали и  смеялись.  Потапов  что-торезко, но тихо выговаривал Зыбину. Тот отвечал так же  тихо,  но  каким-тостранным, не то уговаривающим, не то извиняющимся голосом. Он  понял,  чтоэто говорят о нем, встал, подошел к двери, накинул крючок и прижал  ухо  кщели. Последние слова Потапова, которые он ухватил были: "Вот этого  я  ужникак не терплю". Затем заговорил Зыбин. Говорил он  медленно,  задумчиво,как будто размышляя.   - Так ведь действительно ничего не разберешь.   - У нас вчера одного бригадира забрали, - сказал Потапов.   - Ну вот видишь, забрали бригадира. А за что? Наверное никто не  знает.- Потапов что-то  буркнул.  -  Ну  вот  видишь.  А  Владимира  выслали  изЛенинграда, тоже, конечно, ни за что. Отец у него какая-то там  шишка  былпри царе. А ведь дети за отцов  не  ответчики  -  это  вождь  сказал.  ВотКорнилов все время настороже, нервы у него напряжены. Иногда,  конечно,  исорвется. Затем еще одно: роем, роем, а  ведь,  кроме  этой  помойки,  такничего и не раскопали. Затем эта идиотская история с  удавом.  Она  знаешьсколько крови нам стоила. А ведь все молча переживали.   - Да он-то не молчал, - презрительно  усмехнулся  бригадир,  -  он  всеходил за мной да агитировал. В чем дело, Иван Семенович, может, мы вам чемможем помочь? Так он мне  надоел  со  своим  сочувствием.  Я  однажды  емуотрезал: "Отвяжись, говорю, худая  жизнь,  и  без  тебя  тошно".  ("Ничегоподобного, ничего подобного никогда не было!" - быстро подумал Корнилов.)   И вдруг тут в разговор вмешался женский голос.   - Вот вы всегда так,  никому  не  верите.  Человек  в  самом  деле  вамсочувствовал, хотел помочь, а вы...   Что-то скрипнуло - пол или табуретка.   - У меня этих самых помощничков  знаешь  сколько  развелось?  -  сказалПотапов с веселым ожесточением. - Вот и ты мне помогаешь.  Денно  и  нощнопомогаешь. Как зальешься на сеновал с книжечкой...   - Ну, нашел что сказать, - засмеялся Зыбин. - Она на сеновале как раз иработает. Вот станет великой актрисой, тогда узнаешь...   - Хм! - недобро засмеялся и заворочался Потапов. - Я и так уж  все  пронее знаю - что было, что есть, что будет. А тот что, все спит? Буди, буди,второй раз кипятить не будем. Ты что? Его с собой захватишь?   - Ну куда же, - отмахнулся Зыбин. - Ведь опять его  растрясет  дорогой,пусть уж спит.   "Э, какой ты хитренький, раньше меня хочешь с Полиной  увидеться.  Нет,не проходит", - подумал Корнилов. Он кашлянул, чертыхнулся, откинул крючоки предстал перед  ними.  Мятый,  всклокоченный,  с  больной  головой,  но,кажется, абсолютно  трезвый.  Предстал  и  увидел:  стол  накрыт,  самоварблестит. Зыбин, как обычно, вышагивает по комнате, Потапов сидит у окна натабуретке, а Даша у стола перетирает чашки.   - Здравствуйте, товарищи, - сказал громко Корнилов. - Ух, и зверский жерассол у тебя, Иван Семенович, как хватил, сразу полегчало. Лег и заснул.   - Рассол у нас мировой, - благодушно согласился Потапов. - Хозяйка  егоспециально держит для таких случаев. Дарья, да брось ты  это  дело,  налейему чай, да покрепче, покрепче. Одну черноту лей. Это  ему  сейчас  первоедело.   Даша налила ему полный до краев стакан чая - горького и черно-красного,как марганец. Он опорожнил его с двух глотков и подал Даше пустой  стакан;она вновь налила доверху. Он поглядел на нее и вдруг опять увидел, что онаочень красивая и ладная - этакая тоненькая, длинноногая  штучка  в  легкомплатьице, и так ласково на него смотрит, так хорошо,  ясно  улыбается,  отнее так и веет свежестью и чистотой. И ведь сразу заступилась за  него,  иэдак горячо, искренне. От этих мыслей ему стало так тепло,  что  он  вдругпросто так, ни на что не надеясь, спросил:   - Ну, а если мне полтораста? - и сам же  первый  засмеялся,  показывая,что это только шутка. И произошло невероятное: Даша молча встала,  подошлак буфету, вынула оттуда графин и налила ему полный тонкостенный стакан.   - Пожалуйста, - сказала она ему.   - Дарья, да ты что это? - ошалело выпучил на нее глаза Потапов.   Она улыбаясь посмотрела на него.   - Да вы сами, дядя Ваня, когда голова болит...   - Да ты... да ты... в самом деле, что? -  зарычал,  вскочил,  забрызгалслюной и оскалился на нее Потапов.   Но тут вмешался Зыбин.   - Все, все! - сказал он. - Все! Сядь! Молодец, хозяйка! Пейте, Володя!   Потапов взглянул на Зыбина и смолк. С некоторых пор он вообще ему ни  вчем не противоречил.   - И правда, - сказал он, хмуро отворачиваясь. - Пей да потом опять ори,вылупя глаза. Может, и наорешь что хорошего.   Корнилов посмотрел на него,  на  нее,  сразу  потупившуюся,  заалевшую,слабо улыбающуюся, вдруг осушил стакан одним  глотком  и  стукнул  его  настол.   - Во как! - сказал Потапов насмешливо. - Уж совсем впился.   И тут Даша закраснелась еще больше, поднесла ему бутерброд с килькой  исказала:   - Закусывайте!   Все это, и Даша в особенности,  то,  как  она  смотрела  на  него,  какпокорно стояла перед ним и держала тарелку, как  улыбалась,  взорвало  егоопять. Он сел и сидел, смотря на  них  всех,  затаившийся,  радостно-злой,готовый взорваться по первому поводу. Но повода-то не было. Пошел какой-томелкий, совершенно незначительный разговор про  яблоки,  музей.  (Потаповакто-то научил выращивать яблоки, на которых  проступали  совершенно  ясныеизображения Ленина или Сталина... Пять из  этих  яблок  экспонировались  вмузее. Сейчас Потапов вырастил и хотел прислать еще  три,  с  лозунгами  игосударственным гербом.) Корнилов слушал  этот  разговор  и  молча  кипел,раскачиваясь на стуле. Наконец Потапов вздохнул и сказал, кивая на шкаф:   - Ну что ж, в таком случае, и нам по одной разве.   - Нет, нет, - быстро ответил Зыбин и даже рукой махнул.  -  Мне  сейчасведь ехать надо. Ну а вы, конечно...   - Я с вами тоже поеду, - сказал Корнилов.   Зыбин вскинул на него глаза и медленно, как бы обдумывая, ответил:   - А стоит ли? Не стоит, пожалуй. Я уж в случае чего сам позвоню.   - Почему  это  не  стоит?  -  спросил  Корнилов,  готовый,  кинуться  всражение. - А если  у  меня  есть  дела  личные,  понимаете,  личные,  таксказать, долг чести?! Я обещал Полине Юрьевне...   - Ну как знаете, как знаете, - быстро уступил  Зыбин.  -  Только  дайтезадание рабочим и поставьте кого-нибудь, ну хоть Митрича. Иван  Семенович,- обернулся он к Потапову, - ты их не поторопишь? Уже пора и выезжать.   - Даша, - сказал Потапов, - сходи, милая.   И та уж подошла к двери, сняла с гвоздя косынку, как  Корнилов  вскочилвдруг и сказал, протягивая руку к ней:   - Сидите, сидите, я сейчас сам схожу. Нет, нет, сидите.   И выбежал.   - Слаб, - сказал Потапов, смотря ему вслед. - Эх, слаб. Ну  куда  такимпить? - Он посмотрел на Дашу и опять нахмурился. - Слушай,  а  ты  с  чеговзяла такую волю? Смотри, какая героиня! Он и так ходит как занюханный,  аты ему еще подносишь. - Она загадочно улыбнулась, и тут он совсем взвился:- И смеяться тут нечего, дрянь ты эдакая. Тут и полсмеха  даже  нет.  Вот,найдет на него опять лунатик,  начнет  буровить,  я  тогда  тебе...  -  Онпосмотрел на Зыбина и обеспокоился уже по-настоящему. - Слушай, и ты с нимбудь покороче, с ним так можно влопаться, что и не вылезешь.   - Да что вы такое говорите? - обиженно крикнула. Даша.   - То самое, что слышите, - огрызнулся Потапов. -  Вот  еще  нашел  себепьяница заступницу. Кто он такой тебе, что ты так  за  него  свободно  ротдерешь, а? Бессовестная! - Он был не только рассержен, но и ошарашен.   - Да он просто хороший человек, - сказала Даша, - хороший, честный,  онвсюду правду говорит. - Другие хитрят, таятся, а он прямо, без никаких.   Потапов быстро взглянул на Зыбина. Тот молчал и  неотрывно  смотрел  наДашу. Выражение его лица Потапов понять не смог.   - Ну, ну, что ж ты вдруг замолчала? - спросил он. - В  чем  же  это  онправ, а?   - Да во всем, во всем. - По щекам Даши уже текли слезы, и она  смахнулаих рукой. - Он говорит, а все молчат. Говорят одно, а думают другое. Вчерабыл героем, наркомом, портреты его висели, кто о нем плохо сказал, того надесять лет. А сегодня напечатали в газете пять  строк  -  и  враг  народа,фашист... И опять - кто хорошо о нем скажет, того на десять лет. Ну  какойже это порядок, какая же тут правда? Вот дядя Петя...   Тут Потапов так ухнул кулаком по столу, что чашки  зазвенели.  Он  дажепокраснел от злости.   - Ты про дядю Петю, дрянь такая, чтоб не сметь... - сипло зашипел он, -чтоб мне не сметь этого больше, слышишь... Я тебе за дядю Петю...  Я  тебене тетка... Я тебя в лучшем виде... Нет, ты слышишь, ты слышишь,  что  онабуровит? - чуть не плача повернулся он к Зыбину.  -  Видишь,  чему  он  ееучит? Да за такие слова тут нас всех сразу же... и следа не найдешь.   Тут встал со стула Зыбин.   - Не кричи, - сказал он досадливо,  -  оглохнуть  можно.  Даша,  вы  неправы. То есть вы, может быть, правы - вообще, по-человечески,  но  сейчасфактически, физически, исторически и всячески - нет. Я не  про  дядю  Петюговорю,  тут,  конечно,  очевидная  ошибка.   А   вот   про   наркомов   ивоеначальников. Ведь вы решаете вопрос сами по себе. Просто  так  -  можетили не может? Может ли, спрашиваете вы, большой человек,  преданный  делу,жертвовавший за него жизнью, а теперь победивший и осыпанный всем с головыдо ног - ну деньгами, почестями, дачами, всякими такими  возможностями,  окоторых мы и понятия не имеем, - может  ли  вот  такой  человек  оказатьсяпредателем?  И  отвечаете  -  нет,  то  есть  никогда  и  ни   при   какихобстоятельствах.  А  ведь  все  именно  и  зависит  от  обстоятельств,  отобстоятельств времени, места и образа действия. Не от вопроса - кто он?  аот вопросов - когда? во имя чего? где? В сугубо мирное время, в обстановкедушевного равновесия? Безусловно, нет - не может он  быть  предателем.  Вовремя величайших исторических сдвигов - войн, революций, переворотов, -  ксожалению,  да,  может!  Вся  история  наполовину  и  состоит   из   такихпредательств. Ведь вот Мирабо и Дантон оказались все-таки  предателями.  Аведь революцию делали они! А историю  Азефа  вы  никогда  не  читали?  Ну,начальник боевой организации партии социалистов-революционеров,  хранительсамого святого из святых, вернейший из всех верных, тот у  кого  ключи  отцарства господня, как  говорят  о  папе  римском.  "Есть  ли  в  революциикакая-нибудь фигура, более блестящая и  крупная,  чем  Азеф?"  -  спросиличлены суда его обвинителя на  партийном  суде  над  Азефом.  И  обвинительответил суду: "Нет, более блестящей фигуры в революции нету".  И  добавил:"Если  он  только  не  провокатор".  Так   вот,   он   все-таки   оказалсяпровокатором.   Даша молчала и слушала.   - Так что видите, насколько все это сложно.   - Для них ничего нет сложного, - буркнул Потапов, - для них все простоепростого. И что ты с ней...   - Нет, говорите, говорите, - попросила Даша и даже руки сложила.   - Ведь вы вот что поймите, -  продолжал  Зыбин.  -  Дело  прежде  всегозаключается вот в чем:  что  происходит  с  идеей,  когда  она  становитсядействительностью? Очень много с ней неожиданного и  неладного  происходиттогда. Появляется она совсем непохожей на себя. Иногда такие  гады  вместоангелов повыползут,  что  хочется  махнуть  рукой  да  и  послать  всех  кшаху-монаху. Ничего, мол, не вышло, просто напороли чепухи, пора  кончать.Ведь вот что порой приходит в голову самым сильным и верным. Они ведь тожелюди, Даша, вот в чем их беда! Кроме того, у идеи  в  действительности  неодно или два лица, а добрый десяток их. Только проявляются они  не  сразу.Вначале прекрасное личико, а потом хари, хари, хари,  и  как  их  увидишь,иногда и жить не хочется. А кому жить не хочется,  тому  ровно  ничего  нежаль, он на все пойдет. Ставить смерть в условиях договора - умри,  но  несдайся - нигде никому нельзя. Обязательно подведет, и сдастся, и тебя  ещепродаст.   - Говорите, говорите, - попросила снова Даша, но он  больше  ничего  несказал, потому что услышал скрип двери.   Оглянулся и увидел Корнилова.   - Кончайте-ка трепаться, - сказал  тот  грубо,  -  поезжайте  скорее  вгород, там беда. Паспорта пропали.   - Какие паспорта? - удивился Зыбин.   -  Те,  что  оставались  у  директора  под  залогом,  ну   этих...   нукладоискателей. Ни кладоискателей, ни паспортов. Клара звонила. Сейчас  жепросила приехать. Поезжайте. Я останусь тут.