выпускной

Великий Зал Замка Ветров был ослепителен. Тысячи светящихся сфер из дрожащего эфира парили под черно-лазурными сводами, похожими на ночное небо, застывшее в камне. Их свет, холодный и безжизненный, дробился в отполированном до зеркального блеска синем мраморе пола, создавая иллюзию бесконечности — будто зал парит в самой пустоте. Стены тонули в гигантских гобеленах, вытканных из волокон света и тени: там запечатлелись павшие королевства, битвы драконов с армиями призраков и лик первой правительницы Теры с глазами из черных бриллиантов. Воздух был густым от запаха застывшего воска, ледяных духов, носящих имена далеких звезд, и сладковатой, тревожной пыльцы экзотических цветов, что вились по серебряным каркасам вдоль стен.

Алия стояла у края танцпола — огромного круга из молочного оникса, инкрустированного по краям сияющей платиной. Она чувствовала себя чучелом редкой птицы, выставленной на всеобщее обозрение. Её платье из струящегося шелка «зимний рассвет» — серебристо-голубое, с мерцающим, как иней, напылением — было безупречным произведением портновского искусства и таким же бездушным, как взгляд её матери. Ткань обтягивала торс, а с бедер низвергалась водопадом складок, с каждым движением вспыхивая холодными искрами. Волосы, уложенные сложными каскадами, стягивали тонкие диадемы из лунного камня, впивавшиеся в кожу как терновый венец.

Музыка — странная, зыбкая мелодия, которую извлекали из кристаллических арф и духовых инструментов, похожих на застывшие сосульки, — вилась в воздухе, заставляя пары скользить по ониксу в гипнотическом, нечеловечески прекрасном вальсе. Рука Дориана, ведущая её, была облачена в перчатку из чернейшей замши, расшитую призрачными серебряными узорами. Его хватка была твёрдой, безжалостной, как тиски.

Он был воплощением ледяной элегантности: камзол глубокого, как космическая бездна, синего цвета, почти черного при определенном свете, с высоким воротником, обрамляющим резкие, безупречные черты лица. Пуговицы из матового обсидиана. Пряди черных волос, гладкие, как крыло ворона, падали на лоб, но не смягчали его. Глаза — два осколка промерзшего озера — оценивали зал, а не её.

— Твой сегодняшний маскарад почти убедителен, Грейс, — произнес он, и его голос был ровным, словно скользящий по льду конек. — Со стороны можно принять за одну из нас. Пока не заглянешь в глаза.— А что в них должно быть? — спросила Алия, уже чувствуя, как натягивается тетива его слов.

— Спокойствие глубины. Или хотя бы хорошая ледяная корка, чтобы его имитировать. — Он плавно повернул её, и его взгляд, скользнув мимо, зацепился за другую пару. — Взгляни. Элоди ван Моэр.

Алия посмотрела. Девушка в платье цвета первой, робкой полоски зари на снегу — нежно-розовом с золотистым подтоном — танцевала. Её движения были безупречной геометрией: каждый поворот, каждый наклон головы рассчитан. Лицо — фарфоровая маска с легчайшей, выученной улыбкой. Платина её украшений и серебро нитей в платье не сверкали, а излучали холодный, сдержанный свет. Её партнер, какой-то знатный юноша, смотрел на неё с благоговейным страхом.

— Абсолютный контроль, — продолжил Дориан, и в его интонации прозвучали знакомые Алии нотки холодного, почти энтомологического интереса. — Видишь положение её рук? Это базовая форма левитации, адаптированная для светского танца. Каждая мышца подчинена воле. Её дар — не хаос и не всплеск. Это продолжение логики. Инструмент, отточенный до идеальной функциональности. Эффективно. Практично. Безупречно. Рядом с таким мастерством твои спонтанные... вспышки кажутся детскими истериками. Милыми, но опасными. Для тебя же самой.

Старый, затянувшийся рубец на душе Алии заныл, будто его тронули. В горле встал ком унижения. Она хотела вырваться, швырнуть ему в лицо эту его безупречность.

Но вместо паники в груди вспыхнуло иное — знакомая, металлическая ярость, та, что приходила после самых жестоких его уроков и застывала внутри льдом. Она перестала сопротивляться его ведению, позволив странной музыке нести своё тело. И когда они вновь оказались лицом к лицу, она подняла на него взгляд. Её собственные глаза, обычно яркие, теперь потемнели, стали глубже, как вода перед штормом.

— Знаешь, Дориан, — её голос прозвучал тихо, но с новой, звенящей сталью в тембре, — ты, как всегда, абсолютно прав. Она — совершенство.

Он слегка склонил голову, ожидая капитуляции — ожидая увидеть ту самую боль в её глазах.

— Совершенная кукла, — закончила Алия. И прежде чем он успел отреагировать, она сама резко и грубо остановила вращение, вышла из его объятий прямо в центре ониксового круга. Её движение было настолько резким и неожиданным, что её партнерша из ближайшей пары вскрикнула, а кавалер едва удержал равновесие.

Алия сделала шаг назад, её серебристо-голубое платье взметнулось и замерло. Она говорила негромко, но её голос, чистый и холодный, резал музыку, долетая до ближайших групп аристократов:— И в этом её фатальный изъян. Она не способна упасть. Не способна оступиться, сломаться, сжечь все мосты и выйти из огня, обугленная, но живая. Она может только... непоколебимо, вечно и скучно стоять. Запрограммированная безупречность. Какое тоскливое, предсказуемое существование. Спасибо за танцы, ваша светлость. Они были... поучительными.

Она не сделала реверанса. Медленно, с преувеличенной, почти издевательской грацией, повернулась к нему спиной и пошла прочь с паркета. Каждый её шаг отдавался четким стуком каблуков по ониксу, будто отбивая такт. Её спина, прямая и неприступная, была лучшим ответом. Он попытался проткнуть её шипом сравнения. Она ответила публичным разрыванием самого его идеала в клочья. И по ледяной, абсолютной тишине, воцарившейся у неё за спиной, она поняла — попала не в бровь, а в глаз.

— Нервничаешь, Грейс? — рядом возник Гаррет. Он был в мантии выпускника, но надетой с таким небрежным видом, будто он только что поднял её с пола. — Или просто в ступоре от количества блёсток на один квадратный метр?

— Просто пытаюсь понять, сколько из этих улыбок — настоящие, — отозвалась Алия, не отрывая взгляда от толпы.

— Примерно ноль целых, хрен десятых, — беззаботно констатировал он. — Все тут друг друга бы сожрали за клочок власти. Красиво, да?

Церемония награждения прошла, как в тумане. Алия механически поднималась на сцену, получала свиток с отличием, ловила ледяной, одобрительный взгляд матери и снова растворялась в толпе. Её мысли были заняты другим. Она искала в зале Кассиана. И нашла.

Он стоял в стороне, в окружении своих дружков-аристократов, с высокомерной усмешкой наблюдая за происходящим. Его взгляд на секунду задержался на Саре, и в его глазах мелькнуло что-то властное, похабное. Сара отвернулась, побледнев.

Раздался звук. Не громкий хлопок, а скорее приглушенный щелчок, как лопнувшая струна или треснувший кристалл. Его почти поглотила музыка.

Алия, чьи нервы были натянуты до предела, услышала. И увидела. Как Озан, уже почти миновавший роковую точку, вдруг неестественно вздрогнул всем телом. Его рука в черной перчатке рванулась не к боку, где был шпага, а к горлу. К тому месту, где черный бархат высокого воротника обнимал шею. Там, на идеальной ткани, появилось крошечное, с булавочную головку, алое пятнышко. Оно не растекалось. Оно просто было. Изнанка украшения.

Сначала на его лице — обычно надменном, а теперь искаженном гримасой крайнего удивления — было лишь глупое недоумение. Потом глаза, такие же холодные, как у матери, широко распахнулись. В них вспыхнул чистый, животный ужас, который не имел ничего общего с ненавистью или интригами. Он попытался сделать шаг, и его ноги, всегда такие устойчивые, подкосились, как у новорожденного жеребенка. Он грузно, с глухим стуком, рухнул сначала на колени, а затем, зацепившись за край столика с хрустальными бокалами в виде замерзших слез, повалился навзничь на сияющий синий мрамор. Бокалы взметнулись в воздух и обрушились вниз с оглушительным, пронзительным звоном, который на секунду перекрыл музыку.

Наступила шоковая тишина, густая и липкая. Её разорвал первый, пронзительный женский крик. И тут хаос сорвался с цепи.

Алия стояла, вросшая в пол. Её разум отказывался собирать картинку в целое. Выстрел. Дротик. Магическое или физическое. Цель: серебристо-голубая спина Алии Грейс. Результат: черный бархат Озана Грейса. Промах. Или нет?

Первым, рассекая толпу, как черный клинок, к упавшему прорвался Дориан. Он рухнул на колени рядом с Озаном, не обращая внимания на осколки хрусталя, впивающиеся в ткань. Его пальцы в черных перчатках с болезненной точностью нашли на шее юноши тонюсенький, похожий на шип черной розы, магический дротик. Он вырвал его и швырнул прочь.— ЛЕКАРЯ! СЮДА, ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ, НЕМЕДЛЕННО! — Его голос, всегда такой контролируемый, взревел, низкий и хриплый, заглушая нарастающую панику. Это был не приказ принца. Это был рёв раненого хищника.

И тогда его взгляд, пылающий неистовой, нефильтрованной яростью, метнулся по залу, выискивая, вычисляя, обвиняя. И вонзился в Алию. В нем не было вопроса. Не было места для сомнений. Только одно, ясное как приговор, обжигающее обвинение: Твоя война. Твои враги. Твоя тень. Он лежит здесь из-за тебя. Твое существование — яд.

Следом, будто из самой тени, возникла Эмили Грейс. Её лицо было бледным, как мрамор ее статуй, но в уголках губ, обычно поджатых, дергался крошечный нерв. Её пальцы, быстрые и точные, сменили руки Дориана на шее сына. И Алия, сквозь туман шока, увидела: безупречные, холодные пальцы её матери отчетливо, неконтролируемо дрожали.

Алия стояла, парализованная, глядя на искаженное мукой, внезапно ставшее чужим и по-детски беззащитным лицо брата. Брата, который желал ей исчезновения. Который теперь, возможно, исчезнет сам. Навсегда. Его стекленеющие глаза, полные невыносимой боли и полного непонимания, блуждали по сводам и вдруг нашли её. Зацепились. И сквозь туман агонии в них вспыхнуло последнее ясное чувство — чистая, концентрированная, беспримесная ненависть. Он все понял. Понял, для кого  был щитом.

Девушка знала — что бы ни случилось дальше, он будет винить в этом только её