шрам

Тишина в комнате Алии была не просто отсутствием звука. Она была густой, липкой, как смола, и звенела в ушах набатом. Выпускной, этот дурацкий бал, на который все возлагали какие-то идиотские надежды, теперь казался ей не финишной чертой, а дверью в новую, ещё более поганую реальность. Она стояла, вцепившись пальцами в подоконник, до боли, и смотрела в ночь, не видя ни двух лун, ни парящих островов.

«Дочь Грейс. Наследница. Обладательница потерянного дара.» Ярлыки. Всего лишь ярлыки. Под ними не было ничего. Ни основы, ни стержня. Одна пустота, в которой бушевали только старые, невысказанные обиды.

В дверь постучали. Не как обычно — нагло и уверенно, как это делала прислуга. А тихо, робко, словно царапались снаружи. Как будто просили не впустить, а просто не прогонять.

— Открыто, — бросила Алия через плечо, не отрываясь от окна.

Дверь скрипнула. Алия обернулась — и её собственные проблемы на секунду отступили, сменився ледяным ужасом.

На пороге стояла Сара. Но это была не Сара. Это была её тень, её бледная, изломанная копия. Волосы, обычно собранные в небрежный, но милый пучок, теперь висели грязными прядями. Платье было помято, а на шее, чуть ниже уха, красовался багровый, отвратительный след. Не синяк. А след от чьих-то губ. От зубов.

— Прости... — прохрипела Сара. Голос её был до того безжизненным, что по спине Алии пробежали мурашки. — Я... я не знала, куда ещё пойти.

Она сделала шаг вперёд, и её пошатнуло. Алия инстинктивно рванулась к ней, но Сара отшатнулась, как от огня, дикий, животный страх мелькнул в её глазах.

— Тихо, тихо, это я, — Алия подняла руки, показывая, что не тронет. — Садись. Все хорошо.

Сара медленно, будто каждое движение отзывалось болью во всём теле, опустилась на край кровати. Она не плакала. Слёз, казалось, в ней не осталось. Она просто сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку на полу, её пальцы бессознательно терли запястье, на котором цвел сине-жёлтый ореол отпечатков пальцев.

— Кассиан, — выдохнула она, и это имя прозвучало как плевок. — В библиотеке... в старом крыле... Он сказал... сказал, что я сама напросилась. Что хожу, дразнюсь, как последняя шл...

Она замолчала, её горло содрогнулось от сухого, беззвучного спазма.

— Он что, опять тебя за руки хватал? Оскорблял? — Алия чувствовала, как внутри всё закипает. Старая ненависть к Кассиану, ко всем этим напыщенным уродам, которые мнили себя богами, плеснула кислотой в сердце.

Сара покачала головой. Слёз не было, но по её бледным щекам медленно потекли две мокрые дорожки. Она не всхлипывала. Она просто тихо разрушалась.

— Хуже, — прошептала она так тихо, что Алия едва расслышала. — Он... он прижал меня к стеллажу... Руку... руку мне на рот... Я не могла дышать... Я пыталась оттолкнуть, но он... он такой сильный... А потом... потом он...

Она закрыла лицо руками, её спина затряслась в немом рыдании.

— Он задрал мне юбку, — вырвалось у неё сдавленно, прорываясь через ком в горле. — Я говорила «нет». Я умоляла его остановиться... Я царапала его... а он смеялся. Он сказал... сказал, что таким, как я, нужно учиться слушаться... И... и...

Дальше слов не было. Был лишь тихий, надрывающий душу стон, полный такого унижения и боли, что у Алии похолодели пальцы. Она всё поняла. Поняла без слов. Она представила это со всей омерзительной чёткостью: тёмный угол, запах пыли и страха, грубые руки, которые рвут ткань, и полную, абсолютную беспомощность.

Внутри неё что-то сорвалось с цепи. Не просто гнев. Слепая, яростная буря, которая грозила смести всё на своём пути. Её собственная боль, её обиды на мать, на Дориана, на весь этот аристократический цирк — всё это показалось мелкими, ничтожными царапинами по сравнению с той раной, что только что нанесли её подруге.

Она не стала её обнимать. Не стала говорить «всё будет хорошо». Эти слова были бы плевком в её боль. Вместо этого она подошла и встала перед Сарой, загораживая её собой от всего мира.

— Слушай меня, — голос Алии был низким, сдавленным, но каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь. — Ты ни в чём не виновата. Ни в чём, блять. Слышишь меня? Этот конченный ублюдок, это говно в дорогой одежде — виноват только он. То, что он сделал... — её голос дрогнул от ярости, но она не сломалась, — это не «что-то там». Это называется изнасилование. И за это должны гореть в аду. Не твоя честь, не твоё достоинство, а он. Он один.

Сара медленно подняла на неё глаза. В них не было надежды. Только пустота и вопрос.

— Что мне делать, Аля? — её голос был слабым, как у побитого щенка. — Если я кому-то расскажу... мне не поверят. Его слово против моего. Меня вышвырнут из Академии, как мусор. Моя семья... мы потеряем всё. А он... он будет и дальше тут похабничать.

И тут Алия увидела это. Не просто отчаяние. А холодный, безжалостный расчёт, рождённый на самом дне. Тот самый, что заставляет выбирать между смертью и унижением.

— Я думала... — Сара вытерла лицо краем платья, её взгляд стал острее, твёрже. Пустота наполнялась чем-то опасным. — Если я не буду сопротивляться... если я даже сама к нему подойду... может, он удовлетворится и отстанет? Он же может меня защитить. От других. От всего. Цена всего лишь... я.

Алия смотрела на неё, и ей хотелось закричать. Закричать от ярости, от бессилия. Её подруга, самая светлая голова на их потоке, добровольно предлагала себя в качестве живого щита, потому что система не оставила ей другого выбора.

— Сара, нет, — Алия схватила её за плечи, заставив встретить свой взгляд. — Это ловушка. Ты думаешь, он отстанет? Он сожрёт тебя целиком и будет требовать ещё. Ты для него не человек. Ты вещь. И вещи ломают, когда они надоедают.

— А КАК ИНАЧЕ?! — крикнула Сара, и наконец в её голосе прорвалась вся боль, весь накопленный ужас. Она вскочила, её тело напряглось. — Сражаться? Как ты? Гордо и с высоко поднятой головой? У тебя есть имя, Алия Грейс! У тебя есть мать, которая, чёрт побери, Первая Вершительница! А у меня что? Папа-кузнец и дар, который никого не ебёт! Меня сотрут в порошок, и все скажут «так ей и надо»!

Они стояли друг напротив друга, две девушки, объединённые дружбой и разорванные разными мирами, в которых жили. Боль Сары была оголённым нервом. Боль Алии — глухим, ноющим шрамом.

И тут Алия вспомнила. Вспомнила себя пять лет назад. Такую же потерянную, такую же затравленную. И те два месяца, когда она думала, что Дориан — это якорь. А потом... пустота. Тупая, оглушающая пустота, когда якорь оказался иллюзией.

— Ты думаешь, у меня есть выбор? — тихо, но с железом в голосе, проговорила Алия. — Меня все ненавидят не меньше. За мою мать, за мой «проклятый» дар, за то, что я вообще дышу. Меня сравнивают с идеалом, которым я не являюсь, с братом, который меня ненавидит, с матерью, которой я — инструмент. И знаешь, что я поняла? На этих уродов бесполезно орать. Их надо бить. Молча. Целясь в самые больные места.

Она подошла к столу, с силой ткнула пальцем в его поверхность.

— Ты не пойдёшь к нему. Ты не будешь с ним договариваться. Мы найдём другой способ. Мы его уничтожим. Не тебя. Его.

Сара смотрела на неё, и в её глазах медленно, очень медленно, угасала покорность и зажигалась искра. Не надежды. Мести.

— Как? — одно слово, полное сомнения и тоски.

— Не знаю, — честно призналась Алия. — Но я поклянусь тебе. Он ответит за каждый твой синяк. За каждый твой испуганный взгляд. Он пожалеет, что вообще родился на свет.

Она подошла и, наконец, обняла Сару. Та не оттолкнула её. Она просто обмякла в её объятиях, беззвучно рыдая, её слёзы текли по шее Алии, горячие и солёные.

Алия смотрела в стену поверх её головы. Внутри бушевала буря. Её собственная битва за место под солнцем внезапно обрела новый, чудовищный смысл. Она сражалась больше не за себя. Она сражалась за право своей подруги просто жить, не боясь, что в тёмном углу на неё набросится очередной «Кассиан».

Она не была «дочерью Грейс». В этот момент она была просто Алией. Девушкой, которая готова была порвать весь этот прогнивший мир к хуям ради того, кто был ей дорог. И это было куда страшнее, чем любой потерянный дар.