тени за ужином

Воздух в личной столовой замка был густым, как патока, и таким же сладковато-приторным. Длинный стол, ломившийся от изысканных яств, казался скорее полем битвы, чем местом для семейной трапезы. Алия сидела с идеально прямой спиной, впиваясь взглядом в узор на золотой тарелке. Выпускной бал через несколько дней должен был стать её триумфом, финальным аккордом years of struggle, но теперь он висел над ней дамокловым мечом.

Эмили Грейс во главе стола была воплощением ледяного величия. Её платье цвета воронова крыла оттеняло бледность кожи, а взгляд скользил по присутствующим, как скальпель, выискивая малейшую слабину.

— Я слышала, твой проект по материализации эфира получил высшую оценку, — произнесла она, обращаясь к Алии. В её голосе не было тепла, лишь удовлетворение мастера, чей инструмент хорошо сработал. — Это добавит веса нашему дому на церемонии. Поздравляю.

«Нашему дому». Не «тебе». Алия почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается ей в грудь. Она кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности. Всё, чего она жаждала все эти годы — крупицы материнской любви, — оказалось иллюзией. Её забрали не из-за нежных чувств. Она была инвестицией. Активом.

— Да, весьма... впечатляюще, — проронил князь Лоренц, её отчим. Его внимание было рассеянным, он то и дело поглядывал на дверь. — Где Дориан? Опять задерживается?

— Его светлость, кажется, был занят, — с лёгким ядовитым подтекстом произнесла Лиранель, сидевшая по левую руку от Алии. Она поймала взгляд Алии и сладко улыбнулась. — Говорили, его видели в обществе той рыжеволосой чародейки с Западного крыла. Такая... энергичная особа.

Алия застыла, нож в её пальцах замер на мгновение. Глупая, детская ревность, которую она считала давно мёртвой, кольнула её с новой силой. Она опустила глаза, чувствуя, как горит лицо.

Дверь отворилась, и в столовую вошёл Дориан. Он был бледен, под глазами лежали тёмные тени, но его осанка по-прежнему излучала непререкаемую власть. Он молча занял своё место, игнорируя вопросительный взгляд отца.

— Наконец-то, — холодно произнёс князь. — Надеюсь, твои... развлечения стоили того, чтобы заставлять ждать всю семью.

Дориан поднял на отца безразличный взгляд.— У меня были дела. Не все из нас могут позволить себе роскошь быть лишь украшением на троне.

Воздух сгустился. Эмили положила нож и вилку с тихим, но выразительным звоном.— Будем надеяться, эти «дела» не помешают тебе присутствовать на выпускном балу. Для Алии и Озана это важный вечер.

Озан, сидевший напротив сестры, фыркнул. Он повзрослел, его угловатость сменилась грубоватой, но отточенной мужественностью. Он больше не был тем замкнутым юношей, который пытался выслужиться перед принцем. Теперь он был окружён своей бандой популярных последователей, и его отношение к сестре свелось к лёгкому, постоянному пренебрежению.

— Для кого-то это важный вечер, — пробормотал он, отпивая вина. — Кто-то провёл годы, пытаясь что-то доказать.

Алия проигнорировала его. Её внимание было приковано к князю, который смотрел на своего сына с неприкрытым раздражением.

— Кстати о вечерах, — князь Лоренц откашлялся. — Мне приходится слышать... тревожные слухи о твоём времяпрепровождении, сын. Если эта череда мимолётных увлечений продолжится, мне, возможно, придётся принять меры. Найти тебе подходящую партию. Для стабильности.

Дориан медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул опасный огонь.— По нашим законам, будущий правитель сам выбирает себе супругу. Или вы намерены попрать и эту традицию, отец?

— Традиции хороши, когда им следуют мудрые правители, а не своевольные мальчишки, — голос князя стал тише, но от этого лишь опаснее. — Не заставляй меня напоминать тебе о долге.

Столкнувшись взглядами, отец и сын словно измерили силы в безмолвной дуэли. Первым отвёл взгляд князь. Он резко отодвинул стул.

— У меня есть дела. Приятного аппетита.

После его ухода трапеза быстро сошла на нет. Эмили удалилась под предлогом головной боли, Озан ушёл, не прощаясь. Алия осталась сидеть в опустевшей столовой, чувствуя, как тишина давит на уши.

Позже, в своей комнате, она не могла уснуть. Слова матери, холодный взгляд Озана, напряжённая перепалка между отцом и сыном — всё это вертелось в голове. Она была пешкой в их игре, и правила ей до сих пор не были ясны.

Вспомнив, что оставила в библиотеке книгу по древним ритуалам — единственное, что могло пролить свет на природу её дара и на то, почему ею так интересуются, — она накинула халат и вышла в коридор.

Библиотека в ночные часы была царством теней и тишины. Высокие стеллажи уходили в темноту, и лишь несколько магических светильников отбрасывали призрачные блики на старые фолианты. Она уже направлялась к нужной секции, когда до неё донёся приглушённый звук — не то стон, не то сдавленный смех.

Она замерла, прислушиваясь. Звук шёл из-за одного из дальних стеллажей, в уголке, скрытом от посторонних глаз. Крадучись, как тень, она подобралась ближе и заглянула в узкий проход.

И застыла от изумления.

Лиранель была прижата к старинному дубовому стеллажу, её стройная фигура изгибалась в неестественной, но поразительно чувственной позе. Тонкое платье из перламутрового шифона, казалось, было создано для того, чтобы его срывали. Ткань обтягивала её высокую, упругую грудь, вырисовывая каждый изгиб, каждый напряжённый сосок, твёрдый от возбуждения и трения о грубую ткань камзола Озана. Его крупная, с выступающими костяшками ладонь с силой сжимала одну грудь, пальцы впивались в нежную плоть сквозь ткань, вырисовывая отчётливый, почти болезненный контур. Другой рукой он стаскивал с её плеча тонкий бретель, и ткань, поддавшись, поползла вниз, обнажая идеальную, бледную, как лунный свет, кожу.

— Озан... — её голос был не стоном, а низким, хриплым выдохом, полным обещаний и вызова.

— Заткнись, — прошипел он, но в его приказе слышалась не злоба, а жадность, дикое, неконтролируемое желание. Он прижался губами к её обнажённому плечу, и его поцелуй был не ласковым, а властным, почти укусом. Кожа под его губами покраснела, обещая синяк. Лиранель вскрикнула, коротко и резко, её пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе.

Его рука, скользнувшая под её юбку, была не просто прикосновением. Это был захват. Его пальцы, сильные и требовательные, впились в её обнажённое бедро, оставляя на фарфоровой коже красные отпечатки. Он рванул тонкое кружевное бельё, и звук порвавшейся ткани потонул в её сдавленном, прерывистом дыхании.

— Вот так... — выдохнула она, её голос дрожал, но в нём слышалась насмешка, игра с огнём. — Боишься, что твоя... ах!.. что твоя святая сестрёнка узнает, какой ты животный на самом деле?

Вместо того чтобы отступить, Озан, казалось, воспрял духом от её вызова. Он резко развернул её, прижав лицом к корешкам старинных фолиантов.

— Говори, — прошипел он ей в ухо, его голос был низким и опасным. — Мне нравится, когда ты говоришь гадости.

Он вошёл в неё с одного резкого, без прелюдий, толчка. Лиранель вскрикнула, её тело напряглось.

— Она... она всё ещё смотрит на него, — прошептала она, её слова прерывались от каждого его движения. — На твоего... принца... Дориана... Думаешь, он... когда-нибудь трахнул бы её вот так... как ты... сейчас... трахаешь меня?

Её слова были ядом и пощёчиной. Озан ответил рычанием, полным ненависти и похоти. Его движения стали ещё жёстче, ещё глубже. Он держал её за бедра, его пальцы впивались в её плоть, и с каждым толчком её тело содрогалось, а из её горла вырывались всё более громкие, неконтролируемые стоны. Он резко развернул её, прижав лицом к корешкам старинных фолиантов. Пыльный запах пергамента смешался с её терпким, возбуждающим ароматом. Его руки обхватили её талию, держа с такой силой, будто боялись, что она рассыплется.

— Заткнись! — он рычал ей в ухо, его дыхание обжигало её кожу. — Говорить о нём, когда я внутри тебя?—Но её слова, казалось, лишь подстёгивали его, давая выход всей его накопленной злобе и фрустрации. Именно это и было ядром их извращённой динамики. Её слова о Дориане и Алии не вызывали в Озане ревности к сестре. Нет. Они разжигали в нём ярость против них обоих. Против Дориана, которого он боготворил и которому хотел служить, но который его игнорировал. И против Алии, которая, по его мнению, украла его шанс, его будущее, его законное место.

Он вымещал на её теле свою ярость на весь мир — на отца, который его не ценит, на мать, которая променяла его на другого ребёнка, на принца, который его не замечает, и на сестру, которая стала олицетворением всего, что он потерял.

Это была не страсть к Алии. Это была ненависть, нашедшая себе извращённое, но безопасное применение в теле Лиранель, которая понимала эту игру и смаковала её.

...

Когда всё кончилось, он медленно отпустил её. Она, не оборачиваясь, оправила платье. Озан отступил на шаг, его дыхание выравнивалось. Он смотрел на её спину, и в его глазах не было ни капли нежности или сожаления. Была лишь пустота, оставшаяся после того, как буря ярости утихла, и холодное, незыблемое убеждение: Алия была препятствием на его пути. И он уберёт его. Любой ценой. Но не потому что желал её, а потому что она стояла между ним и той силой, которой он жаждал обладать.